Текст книги "Струны памяти"

Автор книги: Ким Балков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

– А не пора ли тебе, пацан, пойти поиграть? – снова спрашивает Семен Удальцов и, кажется, тут же забывает об этом, говорит: – На прошлой неделе ездил в райцентр, захожу в чайную, а там – женщина!.. Заметь – не баба. Женщина!.. На счетах бросает костяшки, пальцы так и бегают. Красиво, глаз не оторвешь!.. Я поел, а встать и уйти сил нету, гляжу, как она работает, и в душе у меня черт те что… радость какая-то. С час там просидел. Это ж надо, думаю, руки-то какие у человека! А потом домой приехал, лег на койку… Тишина вокруг, и так-то скучно стало. Паутина висит под потолком, тонкая, а в оконное стекло мухи бьются, жужжат… Скучно!

Отец снимает очки, старательно протирает их, потом заталкивает в карман пиджака. Вообще-то он мог бы обходиться и без очков, но так-то солиднее, сам признавался…

– А какая она из себя, эта женщина?

Семен Удальцов с недоумением смотрит на него:

– Не знаю. Только и заметил руки у нее…

Семен Удальцов холост. Отец, помнится, не раз говорил, что худо одному на земле и пора бы уж обзавестись семьей. Но Семен Удальцов отнекивался, а случалось, и обижался: «Ну, чего ты пристал? Отыщу вот такую, чтоб была по сердцу, тогда, может статься, и женюсь. Дай оглядеться!»

– Что руки у этой женщины хорошие – ладно, – говорит отец. – Но не мешало бы обратить внимание на все остальное.

– Простить себе не могу, что не обратил внимание на все остальное. Однако думаю, что и все остальное должно быть в порядке.

– Не знаю, не знаю, – уклончиво говорит отец. – Всяко бывает.

Семен Удальцов не согласен, но ему явно не хочется спорить: прищурившись, он смотрит куда-то в сторону, и у самых глаз копятся морщины.

– А знаешь, – спустя немного, медленно говорит он. – Вот лежу я на койке и соображаю: что у нее было в жизни, много ли хорошего?.. Поди, не так уж и много. А не то руки у нее были бы ленивые и слабые. – Он долго молчит, но вот в лице появляется что-то хитрое, дерзкое. – А вспомни-ка ту полячку, что была влюблена в меня, да и в тебя, кажется, тоже?.. – У отца розовеют уши, он со смущением глядит на меня, но Семен Удальцов уже закусил удила и ему все нипочем – Руки у нее были… славные руки… И глаза… то нежные и добрые, а то черт те какие… Сумасшедшие! Огнем жгли!.. И взял бы ее с собою, когда знал бы наверняка, что она по мне сохнет…

Мать заходит в комнату с тряпкою, с минуту слушает, потом сердито смотрит на отца, бросает тряпку на пол: «У, бесстыжие!..» и уходит.

– Ну, хватит! – говорит отец и стучит дужкою очков об угол стола. – Лучше другое вспомни. Вспомни, как в Померании горел стог сена, а ты стоял рядом и… плакал. Зима, говорил, на носу, а чем люди станут кормить скотину?..

Семен Удальцов замолкает ненадолго.

– Жалко было… Года за три до войны это случилось… вышли корма в колхозе и скот начал падать. А мы подбирали коров, телок и отвозили на опушку леса, вываливали прямо в снег… По весне на опушке леса наладился ходить медведь: мясо с тухлятинкой – первая еда для него. Видать, это и ударило в голову…

– А не обидно будет, если нынче по твоей милости наш колхоз останется без кормов?

– Это как понимать?.. – с недоумением смотрит на отца Семен Удальцов.

– А так и понимать, что твоя кузня уже вторую неделю на замке и некому отремонтировать конные грабли и сенокосилки. Хозяин-то, говорят, скучает. Дурной!.. Не нашел для этого подходящего времени?

Семен Удальцов мрачнеет, потом поднимается с лавки, идет к двери. Но в прихожей останавливается, грозит отцу пальцем:

– А ты хитер. Одно слово – азиат!..

Помедлив, я выхожу из дому. Нагоняю Семена Удальцова. Возле колхозного склада стоит чья-то машина.

– Ишь ты, – говорит Семен Удальцов, останавливаясь. – Кабина новенькая, поблескивает, а кузов снят. Видать, перегоняют…

Он старательно оглядывает машину, минуту-другую ходит вокруг нее, в глазах у него появляется знакомый мне блеск, и я догадываюсь, что ему нелегко совладать с собою: нестерпимо тянет юркнуть в кабину, включить скорость и промчаться деревнею.

– Пойдем, дядя Семен, – говорю я. – А ну ее!..

– Да, да, конечно, – вздыхает Семен Удальцов. – От греха подальше!..

Кузница, или, как ее называют на деревне, кузня, находится сразу же за конюшенным двором. Я первым захожу в низкое пропахшее дымом и копотью строение, пробую горн, раздуваю угли… Семен Удальцов скидывает куртку, становится к наковальне. У него нет подручного, и он часто прибегает к помощи пацанов, которые никогда не откажут. Вот и теперь они уже толпятся у двери, глядя, как Семен Удальцов ухает молотом по наковальне, а я, разом взмокнув, переворачиваю длинными щипцами раскаленную добела заготовку, и ждут не дождутся, когда подойдет их черед подменить меня. У них радостно блестят глаза, они оживленно переговариваются, изредка пацаны помладше срываются с места и бегут в деревню наверняка за тем, чтобы сказать матерям, что Семен Удальцов уже не скучает, а вовсю бухает молотом.

В полдень, когда я, усталый, сижу на груде развороченного железа под горячим июльским солнцем и дожидаюсь своей очереди, во дворе кузницы появляется председатель колхоза. Он стаскивает с головы шляпу, утирает ею пот с крупного мясистого лица, присаживается подле меня:

– Ну, как Семен Удальцов? Работает?..

– Работает, – отвечаю я.

– Хо-ро-шо!.. – говорит председатель колхоза, прислушиваясь к звону наковальни, и улыбается. – А знаешь, – обращается он и не ко мне вовсе – к пацанам, что теснятся у дверей кузницы, хотя слышу об этом я один. – Не мешало бы по осени и вам выписать пару-другую трудодней. А как же?.. Помощники!

– Знаю, – говорю я.

Еще бы не знать!.. Председатель уже не однажды обещался не забыть нас по осени, но всякий раз, когда подходило время выводить на трудодень, в памяти у него что-то не срабатывало, и обещания оставались просто обещаниями, которые, впрочем, уже сами по себе были приятны нам.

– Знаю, – снова говорю я.

Председатель колхоза смеется:

– Ну ладно, ладно… – вытаскивает из кармана пиджака папиросу, закуривает. В кузницу не заходит. Семен Удальцов не любит, когда мешают ему. Потом подымается, отряхивает с брюк темную ржавую пыль, идет со двора, то и дело останавливаясь подле сенокосилок и конных граблей и что-то бормоча под нос.

Мне нравится бывать в кузнице, нравится смотреть, как весело работает Семен Удальцов, как по его смуглому лицу бегут струйки пота. И, когда у меня выпадает свободное от школьных занятий и от домашней работы время, я бегу в кузницу. Здесь я чувствую себя не пацаном, на которого не грех прикрикнуть или заставить делать не то, что ему по душе, а человеком, умеющим многое. Ну, скажите, всякий ли может так поворачивать на наковальне болванку, чтоб кузнец, почти не глядя, опускал на нее молот и ни разу не выругался?.. А я умею. Умею и еще кое-что…

Ближе к вечеру на кузнечный двор въезжает телега, которую изо всех сил тянет низкорослая лохмоногая лошаденка. Мужик с большими, круглыми, похожими на желтые блюдца залысинами, слезает с передка, кричит: «Тпру, язва!..», бросает вожжи на потную спину лошади заходит в кузницу. А я уже там… раздуваю мехами огонь, подсобляю Семену Удальцову подтянуть к наковальне тяжелую зубастую шестерню.

– Здорово! – говорит мужик, подвигаясь поближе к кузнецу и стараясь заглянуть ему в глаза.

Семен Удальцов молчит, головы не поднимет…

– Отскучал?.. – спрашивает мужик. – За дело принялся? Оно и ладно, с какого края ни посмотри. – Кривит отвыкшее от улыбки лицо.

– Чего тебе? – не разгибая спины, спрашивает Семен Удальцов.

– Чан приволок со двора. А то лежит, понимаешь, мозолит глаза. Дыры б заделать…

– Скинь у дверей. Будет время – заделаю…

Мужик уходит. Семен Удальцов, поднатужась, поднимает с земляного пола шестерню, ставит ее на наковальню:

– А не пора ли нам перекусить?

Идем на реку. Семен Удальцов на ходу стягивает с себя рубаху, наматывает на руку, смеется: – Хоть выжимай!.. – Подле самого уреза воды бросает рубаху наземь, снимает сапоги, глядит, как река спокойно и деловито катит волны, говорит:

– Ишь ты, будто понимает свою силу… – Оборачивается ко мне, словно бы ждет, что я добавлю к его словам, и, не дождавшись, ныряет в воду.

Я смотрю, как плавает Семен Удальцов, а плавает он легко и красиво, при каждом взмахе руки почти выскакивая из воды, и не тороплюсь войти в реку.

Морщась и зябко поводя плечами, хотя мне вовсе не холодно, а как раз наоборот – жарко, забредаю в воду по пояс, зажимаю пальцами нос и уши, долго стою так, пока краем глаза не замечаю, что Семен Удальцов уже подплывает ко мне, и только тогда окунаюсь.

Потом мы сидим на горячем песчаном берегу. Семен Удальцов расчесывает на пробор длинные желтые волосы, глядится в маленький, и в ладони уместится, осколок зеркала, а заметив, что я наблюдаю за ним, смущается, говорит:

– Я еще ничего, да?..

– Поди, не хуже той, которая в чайной, – не раздумывая, отвечаю я.

Семен Удальцов открывает рот, осколок зеркала все еще у него в руке, и он не знает, что с ним делать, перекладывает с ладони в ладонь, пока не прячет в брючный карман.

– Ну ты! Малой еще судить…

Я не спорю: малой так малой… хотя про себя я так не думаю: мне уж тринадцать.

Семен Удальцов щурясь глядит поверх реки, вздыхает. Поднимается с земли, и мы идем в кузницу. Садимся за маленький столик у двери. Семен Удальцов разворачивает бумажный сверток с едой: «Ешь…» Я привычно отказываюсь: и одному, дай бог, хватило бы… Но потом беру со столика ломоток черного хлеба, посыпаю его солью. Наливаю в кружку горячий, прямо с огня, чай…

Семен Удальцов ест медленно, будто нехотя, это мне не нравится, и я говорю:

– Ну, чего ты, дядя Семен?..

Но он словно бы не слышит, думает о чем-то… Скоро лицо у него проясняется, он отставляет кружку, говорит:

– Был у нас старшина, веселый малый… Шутки да прибаутки, смерть рядом с ним казалась не такой страшной… Каждого новенького встречал вопросом: «А скажи-ка, друг ситечный, кто есть первый: курица или яйцо?..» Новенькие, понятное дело, терялись, но были среди них и такие, кто отвечал: курица или, положим, яйцо… Тогда и начиналось самое интересное: глаза у старшины загорались, он подсаживался к новенькому: ну, хорошо, спрашивал, будем считать, первым на белый свет появилось яйцо, а уж из него вылупился цыпленок… курица… Но тогда ответь: откуда же появилось яйцо? Не могло же оно упасть с неба… Новенький смущался, а те, кто был рядом, веселели… – Семен Удальцов долго чешет в затылке: – М-да, веселый малый был старшина, и думать любил… Бывало, средь общего веселья вдруг спросит: интересно знать, какая жизнь будет после войны?.. И сразу все стихнут и глядят на старшину, кто с грустью в глазах, а кто и с надеждою. И, чувствую, всяк по-своему понимает ту жизнь, которая будет после войны. Но… старшина знал: и после войны долго еще не будем есть хлеб с маслом. Многое он наперед видел, о многом догадывался. Это уж я потом понял, когда пришел с войны… Веселый-то он веселый, только на людях, а если случалось быть одному, все больше грустил, понимая о жизни едва ли не все. От того старшины у меня на сердце томление какое-то, и теперь еще не отойду…

Семен Удальцов замолкает, а потом велит мне помыть кружки и встать к наковальне.

Домой я прихожу поздно вечером. Мать не сердится на меня, хотя я и не загнал нынче корову в стайку, знает, где был… А отец не без волнения в голосе спрашивает:

– Ну, как он там?..

Я, помедлив, показываю большой палец, отец, довольный, похлопывает меня по плечу. А когда, поев, я вылезаю из-за стола, он, с опаскою поглядывая на мать, предлагает «прогуляться до фронтового товарища». Мать молчит, и мы торопливо идем к двери. Уже на улице отец говорит:

– Государственный человек – наша мать, и она кое-что понимает в жизни. Молодец!..

Семен Удальцов доволен, что мы пришли: выскакивает из-за стола, спешит навстречу… В избе накурено, пахнет чесноком и полынью. Подойдя, Семен Удальцов взмахивает правой рукою, негромко поет:

Когда б имел златые горы

И реки, полные вина,

Все отдал бы за ласки, взоры;

Лишь ты владела б мной одна…

– Ты что, успел уже сполоснуть горло?.. – говорит отец.

– Самую малость, – отвечает Семен Удальцов и усаживает нас за стол. Я смотрю на початую бутылку водки, и у меня портится настроение. «Опять будут спорить до первых петухов, – думаю. – А я сиди и слушай…» Но скоро от досады не остается и следа – это когда Семен Удальцов, отпив из рюмки, отставляет ее и говорит голосом непривычно страстным и звонким:

– Зашлю-ка я к ней сватов. Где наша не пропадала!..

Отец почти с испугом смотрит на него, но, поняв, в чем дело, смеется:

– Да ну тебя!.. Артист!

Семен Удальцов обижается, напоминает отцу, что раньше он был не против его женитьбы. Что же теперь переменилось?.. И тогда отец говорит, что не мешало бы сначала поглядеть на невесту, а уж потом… Увидеть женские руки, хоть и красивые, – этого еще мало для женитьбы… Но Семен Удальцов не желает слушать:

– Я буду жить с нею – не ты…

В конце концов отец соглашается:

– Черт с тобой, женись!..

Они долго обговаривают, кому быть сватами, пока выбор не падает на председателя колхоза. «Для солидности. Пускай она знает с самого начала, с кем будет жить». И на отца: «Кому же еще быть первой скрипкой в оркестре, как не фронтовому товарищу? К тому же не последнему на деревне человеку. Учителю…»

– Послушай, а она не замужем?.. – спрашивает отец.

– Че-го?.. – У Семена Удальцова дрожит рука. – Замужем?.. Да нет, поди. – Долго молчит: – А если… если… Отобьем!

– Отобьем! – соглашается отец.

Всю неделю Семен Удальцов с раннего утра до глубокой ночи пропадает в кузнице. И вот уже в колхозе не остается ни одной сенокосилки и конных граблей, к чему бы он не приложил руки. Я так привык к дыму, который поднимается над крышею кузницы, что, когда однажды поутру не увидел его, испугался: «Неужели дядя Семен опять заскучал?..» Не мешкая, бегу к дому Семена Удальцова, стучу в дверь… Долго никто не открывает, но вот на крыльце появляется Семен Удальцов, он при полной солдатской форме, на груди поблескивает орден Красной Звезды.

– Ты что, дядя Семен, на войну наладился? – спрашиваю с недоумением.

– Хуже, – отвечает. – За невестою еду в райцентр.

– За невестою?

– За нею, окаянной… Отец еще не собрался?..

– Нет вроде бы, – говорю, а помедлив, добавляю: – Не отпустит его мамка.

– По такому случаю отпустит.

– А я говорю, не отпустит. Без меня не отпустит…

Семен Удальцов смеется, треплет меня по голове, потом подталкивает в спину, приглашая в избу, но я отказываюсь. Я смотрю на него, и мне становится грустно. И я не знаю, почему грустно. Вспоминаю, как легко и весело работается с Семеном Удальцовым и как порою не хочется уходить из кузницы. А еще я вспоминаю, как он ловко и умело подковывает лошадей и как блестят у него глаза, когда он берет в руки подкову и, сдувая с нее пыль, говорит: «Ладная обувка будет у мерина, не ищите ей сносу…»

Я, кажется, начинаю понимать, что, женившись, Семен Удальцов уже не будет тем… прежним. И я пугаюсь этою своего понимания и не хочу, чтобы он ехал за невестою. «А стоит ли?..» – говорю я, но тут же и замолкаю. У калитки появляется отец, а следом за ним председатель колхоза, стоят, нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, велят Семену Удальцову поторапливаться… А скоро к избе подкатывает старенький колхозный газик, я с надеждою гляжу на отца, но он будто не замечает меня, залезает в машину…

До позднего вечера я слоняюсь по улицам, успеваю поссориться с рассыльным из сельсовета, долговязым малым лет двадцати, у которого под носом всегда мокро и у которого в голове, по деревенским понятиям, не все дома… Вздумалось ему остановить меня подле конторы и сказать: «Слышь-ка, Семен-то… во дурень… жениться надумал. А зачем? Девок, что ли, мало на деревне? Хошь, с утра до ночи щупай, слова не скажут, еще и рады будут. Спасибо, скажут, уважил… Я так про себя соображаю, что пропал Семен, вовсе пропал…»

Горько мне от этих слов, и я говорю, не сдержавшись:

– Иди-ка ты…

Дальше и того хуже… Возле конюшни встречаю пацанов с соседней улицы: «Здорово, говорю, лодыри!..» А они: «Здорово, мастерок!» Знают, что Семен Удальцов чаще других меня ставит к наковальне. Оттого и «мастерок»… На это, к слову сказать, не обижаюсь. Но вот пацаны начинают озабоченно говорить о предстоящей женитьбе Семена Удальцова, и на душе у меня становится и вовсе плохо. «Был человек, и нету…» – вздыхают они. «А вам-то что за дело? – говорю. – Тоже мне… отыскались жалельщики!..» Слово за слово, и пошло-поехало… «А ты кто такой?» – «А ты чего задирасся?.. Ка-а-ак жахну!..» – «А ну попробуй, когда такой смелый…» – «И попробую…» Короче, досталось от пацанов, но и я тоже помахался на славу.

Иду дальше, держась за скулу: кто-то в сутолоке, изловчась, дотянулся до моего лица. Но ничего, дознаюсь, кто, – сквитаемся.

Возле сельсовета меня поджидает мать:

– А ты что, не поехал с отцом?..

– Не взяли, – говорю.

Мать ругается. На душе у нее спокойнее, если я с отцом… Со мною он не очень-то разгуляется, а без меня… жизнь есть жизнь, случается всякое.

Вечером сижу с матерью у окна. Она нашивает заплаты на мои штаны. Мать думала, не будет им сносу, потому как из солдатского сукна, подаренного Семеном Удальцовым. Но ошиблась, всего-то и хватило на зиму… Оттого теперь сидит и нашивает заплаты, говорит мечтательно:

– Трава нынче хорошая. Может статься, поменяем в колхозе бычка на телушку. Сено-то будет, чего уж?.. А корова уж стара стала, и молока дает мало, – грустно говорит мать. Я молчу, и это не нравится ей. – Весь в отца, – продолжает она с легкой досадой. – Есть во дворе скотина, нет ли, – им все равно.

Я мог бы и не согласиться с матерью. Что до отца, тут она права, и, если бы не ее хлопоты, у нас во дворе не было бы и дворняги. Но я-то люблю ухаживать за скотиной, и в стайке другой раз чищу без напоминания, и на сенокос исправно хожу, гребу сено… Чего же еще?

…– И дружка себе завели – помереть можно со смеху, – неожиданно говорит мать, но это неожиданно, как я понимаю, лишь для меня. А для нее… Не зря же с минуту назад руки у нее засуетились, забегали по штопке, обрывая нитку. Видать, пришло на ум, что отец теперь не в деревне, и заволновалась… Не любит отпускать его далеко от себя.

– А теперь вдруг женить надумали дружка… Да все не по-людски как-то… будто у нас на деревне мало девок да вдов, решили выписать из райцентра. А что у них, из райцентра, конструкция другая?.. – Но поднимает на меня глаза и смолкает, смущенная: – Тьфу, слова-то какие просятся на язык, сразу и не выговоришь. – Оправляет ладонью заплату и, кажется, находит себе оправдание: – Да и то… О ком веду речь? Небось, о самом непутевом человеке на деревне. О Семене Удальцове, о дружке вашем… Оттого и слова такие.

Мне не очень-то по сердцу, что мать называет Семена Удальцова непутевым. Но что я могу сказать?.. Мать и слушать не станет. Впрочем, и то верно, что про себя я знаю: мать хоть и не уважает Семена Удальцова, терпимо относится к нему, закрывая глаза на его чудачества, которые в другом человеке были бы для нее неприятны… Видать, и она догадывается: в Семене Удальцове что-то такое, к чему тянутся люди, быть может, та бескорыстность, как я теперь думаю, которая словно бы правила всеми его делами и которая не однажды заставляла мать восклицать: «И что за человек, не понимаю! Все из дому и ничего в дом…» Это верно. Случалось и мне увидеть в избе у Семена Удальцова занятную игрушку ли, стальную ли цепочку, топорик ли с металлическим черенком, и тогда у меня загорались глаза и я, не отрываясь, смотрел на это «диво», пока Семен Удальцов не говорил: «Нравится? Бери. Для того и сделал, чтоб доставить людям радость. А тебе это, вижу, в радость…»

– Да ты и сам погляди, – продолжает мать. – В доме у него ничего нету, одне голые стены, а он жену надумал привести. На какое такое богачество, а?..

Открывается дверь, и в избу входит отец, берет табуретку, подсаживается к нам. Мать внимательно смотрит на него, и глаза у нее смягчаются:

– Привезли молодую?..

– Привезли, – вяло говорит отец. – Только не очень молодую, года на два постарше Семена. Семен как увидел ее, назад было подался, да председатель подтолкнул его в спину. А она… ну та… Проходите, говорит, гостями будете… И вся белая, и волосы рассыпаны… Да-а, – осторожно поглядывает на мать. – Вообще-то она ничего из себя, и к нашему сватовству отнеслась как положено: без крика и из дому не выгнала, но сказала, подумать надо. А председатель… куда там!.. подумаешь с ним. Нет, сказал, думать некогда, собирай вещички и теперь же едем… А у нее мальчик лет семи, на улице бегал, пока собрала его в дорогу – время… И Семену неудобно как-то, не с руки вроде бы… чужой малец… Но председатель сказал: будет звать батькой, хорошо!.. – Отец морщит лоб, вздыхает: – Я у нее паспорт смотрел и скажу тебе, да-а… Фамилия-то не одна в паспорте, а целых три, и все через черточку… Подожди-ка, дай вспомнить. Ну да… Закирова-Бадмаева-Афанасьева… Я спрашиваю: зачем тебе столько фамилий? А она в ответ: я женщина честная, что было, то было, и я ничего не намерена скрывать… А как же, спрашиваю, с четвертой фамилией, в паспорте может не хватить места. Хватит, говорит, а потом добавляет с улыбкой: и еще останется… Только вот слышала, больше трех фамилий человек не имеет права записывать. Но ничего, я не отступлю, добьюсь своего. – Отец замолкает, с недоумением смотрит на мать: – А Семен-то… Семен все это время вроде бы как во сне был, стоит, опустив голову, и ни полслова… Ну, сели в газик, поехали…

– Приехали! – сердито говорит мать. – О, господи, есть ли у тебя ум-то? У, злыдень!..

Мать несердито ругает отца, послушать ее, так можно подумать, что в женитьбе Семена Удальцова больше всех повинен он. «Семен-то небось ни разу не был женат, а ты… И подсказать не мог?» – «А что я? – отговаривается отец. – Я тоже только раз женат, какой у меня опыт?..» Мать, отвернувшись, улыбается. «Э, ладно – говорит отец. – Поживем – увидим, а коль потребуется, можем и обратно увезти невесту. Долго ли?..» Но мать не согласна с этим: «Я те увезу! Я те так увезу!..»

Утром я чищу в стайке, прибираю во дворе, потом выхожу из дома. Иду к дому, где живет Семен Удальцов. На крыльце сидит белоголовый малец, катает по желтой половице отлитый из куска железа броневичок. Я помню этот броневичок и не однажды пытался стать его хозяином, но, к моему удивлению, Семен Удальцов ловко уводил разговор в сторону, и я оставался ни с чем. Видать, дорожил он этим броневичком. И вот теперь…

– Ты чей? – спрашиваю у мальца, хмурясь.

Тот поднимает голову, глаза у него синие и… ласковые, гляжу в них, и мне уже не хочется сердиться на мальца.

– Я-то?.. – говорит он и морщит нос. – Чичас… чичас… А-га! – Глаза у него делаются радостные: – Заки…лов я, а еще Подымаев, а еще Афа…афа…сьев… А еще Удалый, казытся…

– Не Удалый, – уточняю я, – а Удальцов…

– Во-во… – радуется малец, но потом сникает. – Ты мамке не говоли, что я не выучил новую фамилию. Я выучу, у меня память холосая, в-вот…

Я снисходительно хлопаю мальца по плечу, захожу в избу. А там уже мать и еще какая-то женщина, я не знаю ее, но догадываюсь, кто это… расставляют столы, то и дело подбегают к плите, на которой что-то кипит, парится… А в переднем углу сидит Семен Удальцов, и самокрутка у него в руке, и дым от нее тянется к потолку.

– Дядя Семен, – говорю, – что, не пойдем нынче в кузню?..

– Отчего же не пойдем? Конечно, пойдем!.. – восклицает Семен Удальцов и живо поднимается с табурета, но женщина, та самая, полная, с длинными распущенными волосами, укоризненно смотрит на него, говорит:

– Да ты что-о, Семен?.. – И Семен Удальцов снова садится на табурет.

«А пацаны были правы: пропал мужик…» – думаю я, закрывая за собой дверь. Долго сижу с мальцом на крыльце, смотрю, как он катает броневичок, а потом иду к реке, малец увязывается за мной…

Вода в реке с утра холодная, снимаю рубаху, ложусь на прибрежный песок. Закрываю глаза. Слышу, как малец, сопя, возится на песке, и чудное что-то видится мне… Будто я взрослый и сильный, и люди говорят мне: «Завелась в наших краях ведьма с распущенными волосами, и лютует она почем зря… А чтоб присмирела и не делала зла, кто-то должен взять ее в жены. Много в нашей деревне удальцов, но никто не сравнится с тобою. Вот и надумали мы просить: пострадай за общее дело…» Я смотрю на людей, и печаль у меня в глазах. Нет, теперь уже не у меня, а у того мужика, что стоит с краю. Кто же это?.. А, Семен Удальцов… Кланяется Семен Удальцов людям и говорит тихо: «Я согласен пострадать за общее дело…» И уж нет его, вскочил на коня, ускакал в степь… Подходит к толпе председатель в надвинутой на глаза шляпе: «А я что толковал? Женится Семен Удальцов и уж не уйдет из деревни, обрастет корнями. И баловать уж не будет с чужими машинами». Я слушаю председателя и вспоминаю: в прошлом году два мужика, плотники, уехали из нашей деревни. Просили у председателя бумаги, но он не дал. Уехали без документов. И Семен Удальцов грозился сняться с места: дескать, один я во всем свете, никто не удержит меня… Но, думаю, Семен Удальцов шутил: зачем ему покидать избу, в которой жил его отец, а еще раньше дед?.. Отца Семена Удальцова я, хоть и слабо, помню, веселый был человек, возьмет меня на руки, тискает. «Хошь леденцов?» – спросит, а потом посыплет сахаром кусочек хлеба, толкает мне в рот, смеется: «Хорош леденец, а?..» И смелый был, слыхать… Быка-симментала привезли в колхоз, люди к нему и подступиться боялись, а он… Но однажды сплоховал, бык поднял его на рога, и внутри у него оборвалось что-то. Помер…

«Нет, не дурак Семен Удальцов, чтоб съезжать со двора», – говорю я и открываю глаза. Малец тянет меня за руку:

– Ты чо спишь? Вставай!

Поднимаюсь с земли, иду в деревню. До полудня сижу дома, а потом плетусь к дому Семена Удальцова, пристраиваюсь у распахнутого настежь окна возле пацанов. Гостей полный дом, уж и за стол садятся. И отец тут же… Куда денешься? Шафер… И мать среди гостей, и председатель колхоза… Стучит вилкою о стакан:

– Дорогие мои односельчане!.. – Председатель, я уж не раз замечал, когда в настроении, говорит красиво и с чувством. – Нынче мы выдаем… прошу прощения, женим нашего уважаемого товарища. Да!.. – Обводит застолье веселыми глазами: – Семен Удальцов, встань!.. – И, когда тот поднимается, растерянно оглядывая гостей, продолжает: – А в жены себе он берет человека достойного и приятного во всех отношениях. – При этих словах лицо у женщины, которая сидит по центру стола рядом с Семеном Удальцовым, розовеет, она поправляет волосы и почти с нежностью смотрит на председателя колхоза, тот замечает этот ее взгляд и улыбается. – Зовут невесту Муся, а фамилия у нее… гм… Закирова, гм… Бадмаева… гм… Афанасьева… гм… А теперь, значит, еще и Удальцова… – Кто-то спрашивает: «Зачем ей столько фамилий?» Но председатель будто не слышит, говорит, показывая рукою в сторону женщины: – Муся, встань!.. – Ноздри у него дрожат, когда он восклицает: – Горько!.. – Семен Удальцов берет женщину за плечи, тычется носом в щеку. – Чудненько!.. – говорит председатель и опускается на стул.

На крыльцо выходит старуха, вся в черном; горбоносая, тощая, раздает ребятне мягкие, на молоке, шанюшки… Старуху зовут Зина. Зина с Баргузина… Но, может, и не с Баргузина – с другого места. Случатся на деревне поминки или свадьба, она тут как тут… А откуда узнает, одному богу известно. Так и живет: нынче в одном доме, завтра – в другом… Божий человек.

– А ты, бабка, отчего не по форме одета? – спрашивает кто-то из пацанов. – Отчего в черном?..

– Ошибка вышла, – отвечает старуха. – А теперь уж не исправишь. Платье-то белое я оставила у товарки в соседней деревне. Не сбегаешь враз…

Я гляжу в окно на Семена Удальцова, и мне хочется, чтобы он посмотрел на меня, но он сидит прямо и головы не повернет. Правда, чокается со всеми, не отстает… Раз-другой пробует запеть полюбившееся: «Когда б имел златые горы…», однако женщина, что сидит рядом с ним, всякий раз дергает его за рукав пиджака: строга, не больно-то распоешься! И Семен Удальцов замолкает.

Голубая «эмка» подкатывает к дому, из нее выходят двое: шофер и еще один, толстый, в гимнастерке, перепоясанный крест-накрест широкими кожаными ремнями. Из райцентра, видать, к председателю… К кому же еще?..

Отхожу от окна, разглядываю «эмку», а потом чувствую на плече чью-то руку, поднимаю голову, вижу Семена Удальцова и радостно говорю:

– Ты, дядя Семен?.. Вот здорово! Удрал, что ли?..

Семен Удальцов не отвечает, смотрит сначала на меня, потом в окно, за которым шумит свадьба, распахивает дверку машины, говорит, блестя глазами:

– Э, где наша не пропадала! Садись, пацан. Прокачу с ветерком…

Машина срывается с места, улица бежит под колеса…

ШУТИК И ШУТИХА

А изба та стоит на веселом месте: по правую руку от нее магазин, подле которого частенько собираются мужики да бабы, судачат о трудодне, ругаются, а по левую – просторный, в шесть окон, забранных серыми, конопатыми от мушиных следов стеклинами, с широкой плахою, придавившей низкое, полуистлевшее крыльцо, клуб, куда потемну стекаются парни и девки, а нередко и неутешные вдовы, махнувшие рукою на постылую жизнь. Принадлежит та изба старикам Шутиковым, а зовут их… Нет, я не знаю, как зовут их. И только ли я?.. Уверен, обеги всю деревню, поспрошай, одно и услышишь: Шутик да Шутиха… Старик, значит, Шутик, а старуха – Шутиха… И, что приятно, они прямо-таки срослись с этой фамилией, назови их как-то по-другому, ну, положим, Ивановыми или Петровыми – все, пиши пропало, потеряются люди… И еще приятно, что так бывает, оказывается, не только в литературе (взять хотя бы Гоголя, есть у него и Коробочка, и Плюшкин… проходили недавно, не забыл еще), а и в жизни. Это я понял первый, на уроке. Учительница спрашивает: «А знаете ли, почему Коробочка?..» Чего проще! Тянет к себе, оттого и Коробочка… Но скажите, пожалуйста, отчего Шутиковы?.. Тяну руку, спрашиваю. Учительница вздыхает: «Опять ты за свое?..» Но пацаны, слава богу, не обучены охать да ахать, смекнули, и вот уж говорят что-то, перебивая друг друга, вспоминают пригодное к случаю и, наконец, решают, что Шутиковы из того же ряду, откуда Коробочка и Плюшкин, только побледнее. Ну, а потом начинают уговаривать учительницу, чтобы она согласилась с ними. Она туда-сюда, хотела вызвать кого-то к доске, не получилось. Едва дождалась, когда кончится урок, и за дверь… А пацаны ко мне: молодец, не промахнулся, угодил в самую середку, а то иди к доске, выкручивайся… Скучно!

Закинув на спину сумку, выхожу с пацанами из класса, а на школьном дворе (надо же!) Шутик… весь белый, борода едва не до пупа, глаза серые, бойкие, чудится: все-то приметят, заглянут в самую душу… В нерешительности останавливаюсь, норовлю убежать, да где там!.. – пацаны подталкивают в спину: