Текст книги "Струны памяти"

Автор книги: Ким Балков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Куда? – крикнул Ерас Колонков, но Филька уже был далеко.

А скоро стало тихо-тихо. Только трава под ногами – вширк-вширк. И кусты облепихи обеспокоенно шумели. Кружил Ерас Колонков по разметью коршуном. Растерянность прошла. Удивление осталось. «Откуда такая дикость?» – думал он. Вспомнил: «Удрал Филька. Как бы чего не натворил сдуру». Вышел с разметья на проселок, столкнулся лицом к лицу с Мартемьяном Колонковым и Сидором Греминым.

– Здрасте…

Заметил – начальник лесопункта вроде не в себе – робкий какой-то, отводит глаза… Хотел было идти дальше, да остановил Мартемьян Колонков.

– Погоди, – сказал он. – Разговор есть. – Слушаю…

– С леспромхозу приказано, – сказал Мартемьян Колонков, – на новые деляны переходить. Так ты нарежь.

– А где их взять, новые-то? – насторожился Ерас Колонков.

– За… облепиховым разметьем, – сказал Мартемьян Колонков. – Технорук покажет. Он уже был здесь.

– Чего? – задохнулся от волнения Ерас Колонков. – За разметьем? Не-ет. Ты сюда не лезь.

– Непонятное что-то говорите. – поморщился Сидор Гремин. – Лезь – не лезь. Впрочем, если вы не желаете, мы позвоним в контору, оттуда и вышлют человека, чтоб нарезал.

– Да, конечно, – сказал Мартемьян Колонков.

– Вон как! – сказал Ерас Колонков и широко зашагал по проселку.

19

Ястребом влетел Филька в барак. Полусумрак резанул по глазам. Зажмурился. Постоял, обвыкаясь. Услышал:

– А, лесников племяшок заявился. По какой надобности?..

Это – леспромхозовские бабы, на кухне возились, мужей поджидали. Филька повернулся к ним, отчужденно и холодно заблестели оленьи глаза. И опять услышал:

– Сам какой уж есть. Теперь не изменишь. Но парня-то зачем на свой лад, а?

Филька презрительно оттопырил губы, отыскал глазами дверь с захватанной до ржавого блеска ручкой, пересек узкий коридор и уже собирался войти в комнату, как наперерез кинулась простоволосая девчурка. Филька вспомнил: из недавно приехавших. Колючая, как черт. Лешкина симпатия. В клубе не раз примечал, как жалась она к Лешке. Бывало, удивлялся: «И чего в нем нашла? Оглобля да оглобля, только и различия, что голова над оглоблей возвышается».

– Ты куда? – спросила девчурка, схватив Фильку за руку. Ладонь у нее теплая, влажная. Филька смутился. Но вспомнил, зачем пришел, и легонько оттолкнул от себя девчурку. Та отступила и вдруг пронзительно закричала – уши у Фильки звоном зашлись.

– Леша! К тебе лесников племяш!

Подождала и спокойно направилась на кухню. Филька открыл дверь и оказался в небольшой – три на четыре – комнате. У стены стояла кровать, незаправленная, одеяло свесилось до пола, у окна – тумбочка. И – все… Лешка лежал на кровати, закинув ноги в кирзовых сапогах на спинку. Усмехался.

Филька закипел:

– Ты?..

Лешка лениво поднялся с кровати, сказал, догадливый:

– Может, я, а может, нет. Потому ведь и доказательств тоже нет.

– Ты, – сказал Филька. – Я знаю.

– Не треплись.

Филька пошарил глазами по комнате.

– Ты, – сказал. – Я знаю. Только зачем? Неужели не жалко? Мы столько бились… Я бы тебе сам дал, если бы ты попросил по-хорошему.

– Чего дал? – Лешка недоуменно уставился на Фильку.

– Ну ее, облепиху. Только не теперь, а позже, когда бы она вся пошла в спелость.

Лешка рассмеялся. Обидно. Филька вспомнил: «Лешкина краля предупреждала, поди. Он и успел все припрятать». Взгляд его упал на кровать. Покрывало до полу. В голове – догадка…

– Отойди-ка, – сказал он.

– Я тебе отойду, – Лешка ссутулился.

Но Филька и глазом не повел. Подошел к Лешке, оттолкнул его, отдернул покрывало, наклонился, увидел – сумка в полынной засыпи. Выпрямился. Едва не бросился на Лешку. Но перегорел, видно: такую усталость почувствовал – рукой не пошевелишь. Только и сказал: «Эх, ты!..» Глаза у Фильки большие, смущенные. Им вроде стыдно чего-то. Стыдно и совестно. Лешка отворачивался, пытался не глядеть в них. Но глаза преследовали, не отпускали от себя. Злился: «Уж лучше бы…» Лег на кровать, закрыл лицо руками. А Филька вытащил из-под кровати сумку, закинул ее за спину и – к двери. Увидел – бабы у двери. Много… Вышел из барака. Жарко и душно. На сердце – тяжесть.

20

У Мартемьяна Колонкова после встречи с лесником испортилось настроение. Его раздражало нежелание Ераса Колонкова понять очевидную необходимость предстоящего дела. «Не хочет нарезать, а придется, – думал он. – Неужели не понимает, что придется?» Но когда проходили мимо облепихового разметья, вдруг почувствовал, что не будет Ерас Колонков нарезать и что это придется в самом деле поручить кому-то другому.

На облепиховом разметье тяжелым соком созревания наливались зеленые ягодки. Разлапистые кусты гнулись книзу. И у Мартемьяна Колонкова отчего-то стало на душе много лучше. «Ишь ты, – удивлялся он, – растет лапушка. И у нас растет». Удивлялся и пытался как-то отделить облепиховое разметье от Ераса Колонкова. Будто растет оно само по себе и нет в том ничего от лесника. Хотя знал – есть. И немало.

– Как считаешь, на сколько хватит новых лесосек? – спросил Мартемьян Колонков и покосился на технорука.

– Лет на десять, пожалуй, – сказал Сидор Гремин.

– На десять. А потом? – голос у Мартемьяна Колонкова непривычно мягкий. Грустноватый.

– Потом – выше. В гольцы, – сказал Сидор Гремин. – Работа у нас такая: бери – больше, иди – дальше.

– Да, работа…

– Что с вами, Мартемьян Пантелеич? – показалось Сидору Гремину, с начальником лесопункта что-то неладное. Словно не в своей тарелке. Чудно…

– Ничего.

– Не скажите, я вижу.

– Больно умный стал, – огрызнулся Мартемьян Колонков. – Не пора ли тебе на мое место?

Сидор Гремин густо покраснел. «Вот тебе раз, – подумал он. – Такого еще не было». Припомнил: приехал в Ехэ-Горхон и – прямо в конторку. А там ни души. Просидел до вечера без толку. Надоело. «Куда они к черту запропастились?» Выругался, чемодан в руки и на крыльцо. Да ко времени. К конторке подкатила конка. Из нее выпрыгнул мужик в сером картузе. Сидор Гремин к нему:

– Я из леспромхоза. Мне бы начальника.

– Ну, я за него.

– Меня к вам техруком, – осторожно сказал Сидор Гремин.

– А, техруком, – подобрел сразу в лице. – Это славно, сколько уж жду. – Взял под руку Сидора Гремина, привел в конторку. А потом сказал ему:

– В кедраче я нынче велел рубать. Все равно сгибнет орех – кедровка напала, шельма. Из-за того сыр-бор вышел с местным лесником. Вдрызг разругались. А ведь дружки-приятели. С фронту. Не хочет понять – у меня план, и не только на сосну, на кедр тоже отпущен сверху.

По душе пришлась Сидору Гремину настырность Мартемьяна Колонкова. «С ним не пропадешь, – решил он. – И подучиться, сразу видать, есть чему».

– Разметье-то распахнуло силушку, – сказал Мартемьян Колонков. – Красотища-то, а? Глядеть приятно.

Сидор Гремин пожал плечами. И Мартемьян Колонков обиделся. Но не подал виду. Сказал:

– А ведь, мать вашу, жалко будет такое губить. Но придется. Дорога посюда пойдет. Жалко, а?

– Может, и жалко, – сказал Сидор Гремин.

– Может? – удивился Мартемьян Колонков.

Миновали разметье. Углубились в лес. Наметили, где быть нижнему складу, откуда сподручнее поначалу брать хлысты, где проляжет лесовозная трасса. Все серьезно, сдержанно. По Сидору Гремину – деловито. Технорук говорил, Мартемьян Колонков соглашался, кивая головой. А то вдруг, заупрямившись, хмуро отчитывал Сидора Гремина. Тот выжидал, когда начальник лесопункта смолкнет, и снова начинал говорить. И снова Мартемьян Колонков кивал головой, соглашаясь.

21

– Чего сорвался вчера? – незлобиво ворчал Ерас Колонков. А на сердце успокоенность: «Слава те, кажется, ничего не натворил Филька. А то я боялся». Филька стоял понурый. Не отвечал. Наконец, ему надоело.

– Может, хватит? – сказал он. Ерас Колонков не стал возражать. Вышли со двора. У Фильки через плечо лопата, в руках – ведро, к дужке веревка привязана.

С месяц назад надумали строить бассейн для хранения воды. На то была своя причина. Ручей проходит через весь поселок, на двадцать семей – один. А водой не богат, особенно в долгое бездождье. Как тут быть, когда для полива огородов придет время? Было – соблюдали строгую очередность – сегодня, к примеру, Мартемьян Колонков поливает, завтра – Ерас Колонков, послезавтра… Жданки затягивались на полмесяца. «Не годится это», – бросил однажды Ерас Колонков. Вот и надумал строить бассейн. На одном из заседаний поссовета сказал: «Тут дело с разных сторон выгодное. Наберешь в бассейн воды и распределяй по дворам. А еще лучше – дождь. И ждать не надо, когда с ручья натекет. Насос установим, чтобы воду качать. Или плохо?»

«Ничего, – поддержали в поссовете. – Только где людей взять в помощь?» Кто-то предложил: «А если к начальнику обратиться?» Попробовали. Получили отказ. «Чепухой не занимаюсь», – сурово сказал Мартемьян Колонков. – И без бассейна жили». Тогда решили в поссовете: «Коль мужчин нет, есть домовничающие бабы. Кто из них в этом деле заинтересован, пусть способствует…» А для начала помогли Ерасу Колонкову материалами. Бабы на язык острые, к чужому делу неравнодушные, а тут ни в какую… «Эх-хе-хе, – заговорили. – Ерас-то, блажненький, опять чудачит – бассейн строит. Вот выворотень…» Смеялись.

Ерас Колонков о том знал, но скрепя сердце свое делал. Правда, иной раз и забросит дня на два-на три, уйдет на разметье: там-то далеко, никого рядом. Один… А потом снова вернется. Потихоньку и построил. Обшил бассейн, просмолил… На сегодня решено опробовать. Поначалу, правда, не хотел. Не в настроении был: вспомнил разговор с начальником лесопункта на разметье. А разметье не бассейн. Там он весь, Ерас Колонков. А здесь лишь так, для интересу. Но потом пересилил себя: «Все же не может этого быть. У кого рука подымется на такое?» – и ушла тревога.

…Бассейн большой – четыре на пять. Ерас Колонков спустился вниз, проверил обшивку. «Сдюжит», – решил. Крикнул племяшу:

– Давай подпускай!

Выбрался наверх. Филька быстро прорыл от ручья канаву. Мутноватая вода заструилась, захлестала, потекла в бассейн. Ерас Колонков стоял возле, глядел… Не замечал, как подходили люди, становились полукружьем. А когда наполнился бассейн, сказал Фильке:

– Все. Закрывай…

Приметил уровень воды. Подождал. Промычал, довольный, под нос:

– В норме.

И только тогда увидел – людское полукружье замерло настороженно у бассейна. Увидел, не сдержал досады, нахмурился: «Чего им здесь надо?» Услышал недоуменное:

– А ведь вышло!

– Не крупно, а надежно. На всех хватит.

Кто-то спросил:

– А выкачивать ее отсюда чем?

Не ответил. Подобрал с земли лопату. Ушел. Филька смущенно проводил глазами удаляющуюся спину Ераса Колонкова. Припомнил: не сказал ему о Лешке и о сумке тоже не сказал. Зачем?

– Насосом выкачивать, – это Филька сказал. – Поставим скоро. Насосом. Чем же еще?

Расходились нехотя.

22

Пришел Ерас Колонков домой, огляделся. Прибрано. С кухни доносится бульканье воды и звон посуды.

– Нюра, – сказал, – Турянчикова, это ты?

– Я, конечно. Кто же еще?..

Возле двери стояла лавка. Сел на нее. Бросил:

– Пустил бассейн.

– Вот и хорошо, – сказала Нюра Турянчикова.

– А мужички наши понабежали. Оцепили бассейн полукружьем. Стоят, глазеют. Интересуются. А меня зло взяло. Не подсобили вовремя, а теперь пришли на готовенькое.

– Что же с них взять-то? Занятые небось. С утра до ночи на лесной мотяге. Не вырвешься, – сказала Нюра Турянчикова.

Ерас Колонков недовольно покосился на нее, сказал недоуменно:

– А Филька-то остался. И еще объясняет мужичкам. Слыхал, когда уходил. Нюра, – он устало посмотрел на женщину, которая была для него и женой, и не женой, а может быть, больше, чем женой.

– Чего тебе?

– Нескладная жизнь у меня.

Нюра с удивлением посмотрела на Ераса Колонкова.

– Не городи напраслину. У тебя все по полочкам. Аккуратненько, – ничего лишнего.

– Дура ты, Турянчикова, – сказал Ерас Колонков. – Аккуратненько… Скажешь тоже.

– Или неправда? За тобой, как за каменной стеной – ни страху, ни робости…

И вправду, может, поэтому ей нравилось приходить в его дом. Нравилось, ворча несердито: «Насорено-то…», прибираться в комнатах. Оторванные от работы, принятой называть женской, ее руки с живостью исполняли все, что надо было сделать в доме Ераса Колонкова. И теперь, удивленная признанием Ераса Колонкова, она поначалу растерялась, а потом решила, что он просто устал. Оттого и мысли разные.

– Какая же она нескладная, жизнь-то? У тебя все есть, что надо.

– Я не о том, Турянчикова, – сказал Ерас Колонков.

– О чем же тогда?

Нюра Турянчикова не знает, почему ей приятно, когда Ерас Колонков называет ее по фамилии. Но ей кажется, это проводит грань между той, кем она была когда-то и кем стала теперь. А была она в молодости красивой и смышленой девахой. И парни на нее поглядывали. Только как-то не так… Росту ее, что ли боялись? Поглядывали и все-то стороной обходили. Все-то стороной… Это расстраивало Нюру. Она бы, может, и поплакала, да время было такое – не до слез. Родных у девушки не било. Одна тетка хворая. С ней и жила, пока не пришла смертушка, не остановилась у изголовья тетушкиной кровати. А потом – одна. И – надолго.

Но вправду говорят – гора с горой… Встретился и ей человек. Ой ли? Двадцать лет как на ветер. Ни детей, ни радости. Жили вместе, а так и не узнали друг друга. Чужие. Разошлись полюбовно, без ссор. Сказала напоследок:

– Объявление в газете читала – в Ехэ-Горхоне продавец требуется. Так я уеду?

И в ответ услышала:

– Не держу.

А Ехэ-Горхон – не город. Здесь каждый про каждого – назубок. Не понимает и как, а узнали о прошлом новой продавщицы. Откуда? Да зачем? Да кто? Позубоскалили немного – и забыли. Но не все. Ерас, к примеру, Колонков. Здоровый, рослый, в летах… Под стать ей. Зачастил в магазин. А потом предложил: «Я один. Бабы в доме нету. И прибрать некому. Если хочешь, подсобляй». Сознавала – суды-пересуды… Сознавала и другое: эти приборки всегда одним кончаются. А согласилась, решив: «Не девчонка – терять нечего». И потом было в нем что-то от нее самой, бабьим сердцем чувствовала – было, и согласилась.

– О чем же тогда? – повторила Нюра Турянчикова.

– В другой раз, – буркнул Ерас Колонков. – Теперь и сам не знаю.

Поднялся с лавки, вышел во двор. И дверь за собой забыл прикрыть.

23

Лешка проходил мимо дома Ераса Колонкова. Увидел – не прикрыта дверь. Постоял и – дальше. Навстречу мужики. Мимо Лешки, даже не взглянув на него. Не до того, видно.

– Не в передачу будь сказано – чуть не сгубил Мартемьян Пантелеич бассейн.

– Не увидел, должно, выгоды.

– Ха, не увидел. Просто ему эта мелочь трухлявая ни к чему. Он по большому счету разумеет, начальник.

– А Ерас-то, вот тебе и блажненький. Сообразил, а?

На околице поселка Лешка лицом к лицу столкнулся с Филькой. Остановились. Один – длиннющий, как жердь, руки – черенки, на которые неумело насажены лопаты, у другого – лицо доброе, как у девчонки, волосы вьются. Разные. А в глазах что-то общее, будто враз удивились, встретившись, а теперь не знают, что дальше будет. Эх, Колонковы!..

– Сумку я отдал твоей… – холодно сказал Филька. – У нее возьмешь.

– Как… отдал? – опешил Лешка. Думал он всякое – и что не утерпит Филька, расскажет, и что… А он взял да отдал.

Фильку окликнули мужики. Теперь можно и идти. А куда? Знать бы – куда? Повернул обратно. Придя в барак, Лешка заперся в комнате, никого не впуская к себе, даже девчурки-любашки. Он пролежал до позднего вечера. А когда стемнело, осторожно ступая по половицам, вышел из барака. Долго стоял на крыльце. Затем медленно побрел к Болян-реке.

Болян-река в лунном свете издали как ручеек. И островок на середине, будто игрушечный кораблик, Крикнуть бы как в детстве: «Эй, капитан, принимай подмогу. Докуда еду? А хоть докуда! Возьми только». Но ручеек уже не ручеек, а Болян-река. Кругляки бьются о сплотни. На обмелевших перекатах закручивает быстринка. Лешка поежился, будто от мороза. Увидел перед собой Филькины глаза, услышал его голос: «Неужели не жалко?» Тошно…

Когда шел к бараку, заметил впереди Сидора Гремина. Обрадовался. Догнал его.

– Откуда так поздно? – спросил Сидор Гремин. Лешка не ответил. Помолчал, прикидывая! «Нужно ли?.. Решил – нужно. Больше сказать некому. Один он, Сидор Гремин, – с головою и тонко чувствует, хоть и не намного постарше их с Филькой. Не девчурке же любашке говорить?! Что она знает?

– Закавыка вышла, – робея, сказал Лешка. – Сосет под ложечкой. Мочи нет.

– Что-нибудь стряслось?

Лешка отрицательно покачал головой. Спросил, потупясь:

– Это самое… разметье облепиховое, оно как тебе?

– Что… как? – не понял Сидор Гремин.

– Ну, в общем…

Не досказал. Но Сидор Гремин и так догадался. Лешка по его лицу увидел, что тот догадался. Удивился даже: и вправду тонко чувствует.

– Эх, Лешка, – сказал Сидор Гремин. – И у тебя – заботы?..

Слова были необидные, скорее веселые, а Лешка насупился:

– Ладно тебе.

– Разметье, оно приятно. Но нельзя долго там быть. По себе знаю. Размягчает. А отчего? Я однажды фильм смотрел. Не помню – какой. Только помню – уж очень красиво там люди жили. До того красиво, что я целую неделю места себе не находил. Все из рук валилось. И я чуть экзамен тогда не завалил. По химии, кажется. Видишь, как? С того дня я и приучил себя не верить слишком красивому.

– Говори толком, – поморщился Лешка. – Что ты мне разную едрень-вертень крутишь?

– А я уже сказал.

– Да ну тебя… – Ожидал Лешка, поговорит с Сидором Греминым и все прояснится, и легче будет. А на поверку все то же. Тошно…

24

Ехэ-горхонцы были довольны. «Ловко смастачил, – говорили они. – Бассейн закатил. Ловко». При встрече с Ерасом Колонковым уже не выказывали открытого неуважения к леснику, но за спиной шептались: «Слышь-ка, а все же чумной, лесник-то. Другой бы на его месте… А этот даже в поссовет после того не заглянул. Не стребовал. За здорово живешь строил. Скажешь, нормальный?..»

Эти разговоры не остались незамеченными Мартемьяном Колонковым. Услыхал, сидя в конторе. Подумал: «Против моей воли пошел Ерас Колонков. И точно, против. Не посчитался с мнением моим. Сделал». Чувство было непривычное. Как ушатом холодной воды облили. Припомнилось: после демобилизации сидели как-то у барачных построев, Ерас и говорит:

– Видел раз на Темнике облепиховые сады. Желтым-желто. А вкус, к чаю особенно, – хорошо… Насажу у себя – увидишь. А то у нас тайга, и все. Ничего такого, чтоб глаз радовало. Скучно.

Он, Мартемьян Колонков, тогда посмеялся:

– И без саду неплохо. Зачем? Да и земля у нас неласковая – не примет.

– Ну и пусть. А спробовать не мешает.

– Тебе заняться больше нечем?

– А хоть бы и так. Что ж из того?

В первый раз, кажется, тогда не отступил Ерас Колонков от своего, не увидел резона в его словах. И он, Мартемьян Колонков, пошел на попятную:

– Вольному воля.

В кабинет вошел Сидор Гремин, и Мартемьян Колонков поморщился. А потом удивился себе – отчего бы?

– Я на реку еду, – сказал он техноруку. – Ты проследи, чтобы погрузка шла как надо.

– Зачем на реку?

– Не любопытствуй, – грубо и вместе с тем загадочно сказал Мартемьян Колонков. – И так много знаешь, чего и не надо, может.

Сидор Гремин ссутулился, вобрав голову в плечи, как гусенок, застигнутый коршуном на гнезде. «Осерчал», – решил Мартемьян Колонков и счел нужным объяснить:

– Боюсь, не успеют ко времени плоты связать. Потороплю.

– Хорошо.

– То-то, что хорошо, – рассмеялся Мартемьян Колонков, а с языка чуть не сорвалось: «Зятек…». Но сдержал себя, лишь покосился на Сидора Гремина и подумал: «Приехал сюда – ни головы, ни брюха. Так себе – серединка на половинку. Без меня в лес ступить боялся. Не знал даже, как деляны половчей выбрать. Зато приглядывался – что, да к чему, да зачем? Теперь не съедет с дорожки. Прямехонько до станции, после которой – пустота… Ну, да ладно, был бы по душе Зиночке».

– К разметью я выслал два трактора и бульдозер. Начали зачищать…

– Уже на разметье?

– Да нет, – сказал Сидор Гремин. – Пока на проселке.

– А как же тот, из лесничества?

– Звонил, когда вы были на делянах. С часу на час прибудет.

– С часу на час… – Мартемьян Колонков вдруг засобирался: – Я еду. Ты уж сам…

– Не беспокойтесь, – сказал Сидор Гремин. – Сделаю.

Вышел из конторки. Увидел у крыльца машину.

– На реку, – сказал шоферу и устало облокотился на спинку сиденья.

25

– Отец уехал в полдень на сплав, – сказала Зиночка. – И до сих пор нет.

– Задержался… – сказал Сидор Гремин. – Может и до утра не приехать. На сплаву сейчас жарко.

Ночь хоть глаз выколи – темным-темно. Уже не слышно движка электродвигателя, не перемигиваются в окнах электрические лампочки. И только чешуйчатые волны Болян-реки струятся, а струясь, светятся. В чащобе за рекою перекликаются лесные птахи и что-то шуршит в траве.

Зиночка озябла в легком платье – убежать бы домой да нырнуть под одеяло. Но она не сделает этого. Ведь рядом Сидор Гремин. Он, как всегда, сдержан и молчалив. Не ласков. И не надо. Она, Зиночка, наверно, потому и полюбила его, что он никогда не выставляет себя напоказ, хотя, как никто из тех, кто был с нею рядом, знает себе цену. И еще он никогда не сделает чего-либо, прежде чем не решит, что это необходимо. Он был очень непохож на Зиночку. И этой своей непохожестью удивлял, радовал. Нравился.

– Холодно, – сказала Зиночка и повела плечами.

Сидор Гремин не услышал. Слишком хорошо было у него на душе. Не нужно ни о чем думать. Не надо ломать голову, почему не приехал инженер из лесничества и когда он приедет. Нужно просто сидеть на мостках, свесив над водой ноги, и чувствовать, что та, без кого было бы очень плохо, возле тебя, что она ничего не требует, ни на что не жалуется.

– Холодно, – повторила Зиночка. Он услышал и чуть было не спросил: «Может, тебе домой хочется?» – но вовремя остановил себя. Он не желал уходить отсюда. Что его ждало там, в барачной комнате? Неразобранная постель, которая наверняка так и останется неразобранной, если даже он сейчас и придет? Или скрип половиц рассохшегося пола и недовольное покряхтывание соседа, старика-пенсионера?..

Смотрит Сидор Гремин, как неторопливо, будто нехотя, плещут волны Болян-реки, и у него кружится голова. И хочется ему необыкновенного, о чем никогда не слыхал, чего никогда не видел.

– Зиночка, – прошептал он. – Ты понимаешь… – и оборвалась мысль, невысказанная. Лишь осталось смутное чувство ожидания чего-то.

– Да, Сидор, – сказала Зиночка. – Я слушаю.

Но он уже не мог говорить. Он боялся расплескать то смутное чувство, которое появилось. И все же он понимал, надо что-то сказать: девушка ждала. И нарочито громко он бросил первое, что пришло ему в голову:

– А вечер-то!..

Зиночка почувствовала фальшь в голосе Сидора Гремина. И, обиженная, отодвинулась от него. Но потом ей стало неловко. Она вдруг подумала, что ничего такого и не было в его голосе. И тогда она с легкой издевкой к себе сказала:

– Ну, и дурочка я!.. – Повернулась к Сидору Гремину: – Послушай, вот мы с тобой встречаемся – этого тебе хочется или?..

– Ты же знаешь.

– А откуда?

Но вопрос был ненужный, и она очень скоро поняла это. И ей стало неловко.

– Нет, я вру. Я знаю, – помолчав, сказала она. Спросила: – Ты как приехал сюда из города после учебы? Ведь ты мог не приехать. У тебя – диплом…

– Но ты ведь тоже приехала, – сказал Сидор Гремин.

– Я другое дело. Я отсюда родом.

– А я не захотел в городе. Начинать лучше здесь. – И, улыбаясь, добавил: – К тому же я верил, что встречу тут тебя. Разве этого мало?

– А если серьезно? Они еще долго говорили.

А ночь все так же была темным-темна, и ветер шелестел в траве, и перекликались за рекою птахи.

26

– Росстань та много старше нашего поселка, – говорил Ерас Колонков. – Еще и избяным теплом не пахло в долине, а уже на этом месте прошили землю тележные следы.

Трое в избе. А кажется, никого – и вздоха не слышно. Жужжат, бьются об оконное стекло мухи. Залетевшая в раскрытую форточку бабочка неуверенно перекатывается на подоконнике. Легкий ветерок раскачивает занавески.

– Служилые люди, гуртовики, гнали обозы на Болян-реку, чтоб затем переправить их по Байкалу на Север в охотничьи баргузинские края. Сказывали старики – у росстани стоял шалаш, добротно сбитый из жердей-затесин. Заходили в тот шалаш гуртовики, грелись у костра, пиля чаи, обжигаясь. А однажды зашел сюда беглый, в кармане ни хлеба-соли, ни огнива. Много дней и ночей бежал он по лесу. К утру на заре-зореньке поднялся беглый, вышел из шалаша, сделал несколько шагов в сторону росстани, и упал, не дойдя. А через пару дней пришли сюда гуртовики и увидели беглого. Лежал он лицом к западу, а руки заломлены назад. Будто и теперь решал бедолага трудную задачу – куда пойти?

Ерас Колонков замолчал, прищурясь, глянул сначала на Фильку, затем на Нюру Турянчикову.

– Беда… – сказал Филька. Хотел еще что-то добавить, да пересохло в горле и слов не нашел подходящих. Такое ощущение, будто на сердце зажегся светло-синий осколок солнца. «Эх, если бы все знали, как он умеет сказывать! Тогда бы…» – мечтательно подумал Филька. И вот уже чудится ему вовсе беспечальным вчерашнее, не смущает завтрашнее. Словно понимает – быльем и полынью поросло давнее. Порастет и недавнее. Останется синь-вечер да утренняя радость, которая идет от избытка сил.

– И верно, беда-бедушка, – сказала Нюра Турянчикова, – очень уж жалко беглого.

Ерас Колонков недовольно покосился на нее:

– А чего жалеть? Не судьба, значит.

– Ну, уж, судьба… – сказал Филька.

– Пойдемте в огород, – предложила Нюра Турянчикова, – соберем огурцы, какие есть.

И будто оба только этого и ждали – разом к двери, оттуда в калитку, прямехонько. А воздух свежий-свежий. И ветер опахивает. И земля дышит чудно.

Огород небольшой – восемь грядок в длину, по краям у заплота – огуречные лунки. А их немного. И одного работой не займешь. Руки Нюры Турянчиковой проворно забегали в огуречной ботве. Филька сунулся было да услышал:

– Я сама…

И отошел.

Ерас Колонков подравнивал грядки. Филька остановился возле него.

– Тебе что, заняться нечем? – спросил Ерас Колонков.

– И верно, нечем, – отозвался Филька.

– Ну, тогда сходи, принеси, – предложил Ерас Колонков. – Помнишь, в столешне. А что, сам знаешь.

Как не знать Фильке? Не замешкался, быстро принес, что нужно было. Глянул на Ераса Колонкова и засвистал что-то веселое. Приятно Фильке, в хорошем настроении лесник.

Подошла Нюра Турянчикова:

– Вы что же, и огурцов не дождались?

– Отчего ж, давайте, – сказал Филька.

На огороде под черемуховым кустом – три чурбака и стол, сколоченный из теса. Сидели раскрасневшиеся – бражка забродила. Ерас Колонков говорил:

– Хорошо. И отдохнем сегодня за все-то дни, что прошли в ходьбе. Или не имеем права отдохнуть? Еще как имеем.

Нюра Турянчикова кивала головой и ласково посматривала на Ераса Колонкова. Филька улыбался.

27

– Мартемьян Пантелеич, можно ли – месяц уже как без роздыху, – жалобно говорил Лешка начальнику лесопункта, сидя в газике на заднем сиденье.

– Тьфу, паршивец, – вздыхал Мартемьян Колонков и щурился. Непривычен Лешка – тихий, глаза прячет. Совестится. А отчего бы? Знать, нелегко пришлось.

И вправду, нелегко. Когда встретился с Филькой на улице, заныло у Лешки под ложечкой пуще прежнего и такая тоска нашла… И слова Сидора Гремина не успокоили. Еще больше разбередили душу.

– Устал, что ли? – обернувшись, строго спросил Мартемьян Колонков.

– Устал…

– Я – тоже. А терплю.

Горячий нынче сезон. Вода в реке упала, заносы из корья почти на каждом перекате. Иди, отвоевывай с багром метр за метром. Не зевай, коль хочешь вовремя к Байкалу выйти. Вот Мартемьян Колонков и передоверил все, что по лесу, Сидору Гремину, а сам – на сплав… Считай, и дома не бывает вовсе. Так… заглянет на часок-другой, и обратно. Вот как сегодня. И Лешку прихватил с собой, не дал ему додневать свой, по графику, выходной.

– На сплаву туго. Чего ж отдыхать?

Вынырнули из бел-дня штабеля леса, уложенные на берегу Болян-реки. Начался сплавной участок Ехэ-Горхона. Белой точкой на синем – чайка в небе.

В кабине газика жарко: вспотели ноги и клонило ко сну. «К берегу бы, остановиться, размять плечи, скинуть бы одежку и – в воду», – подумал Мартемьян Колонков. Но знал, что не сделает этого. На сплаву теперь еще жарче. И там как нельзя кстати будут Лешкины руки.

– Поживей ты, – сурово глядя на шофера, сказал Мартемьян Колонков. – Заснул?

Газик заметно набавил ход. Теперь не до сна. Теперь – держись. Взыграло шоферское самолюбие. Мартемьян Колонков повеселел. Покосился на Лешку:

– Все хотел спросить, куда девал облепиху?

Лешка, было, в кусты, какая, мол, облепиха, ничего не знаю, да Мартемьян Колонков оборвал его:

– Не отпирайся. Сам видел.

Лешка поначалу сник, но затем, вскинувшись, пробовал отшутиться: дескать, я же говорил как-то: зачем добру пропадать, если знаешь, куда девать?..

А все же от Мартемьяна Колонкова не ускользнуло – загрустил Лешка.

– Ты не пускай слюни – обойдется.

– Знаю, обойдется, – ответил Лешка. – Только тошно. – И со смущением в серых навыкате глазах поглядел на Мартемьяна Колонкова.

– Бывает…

Неожиданно увидел Лешка: на берегу Болян-реки, захламленном после скатки, стояли Ерас Колонков и Филька. Но вот – разошлись. Стали зачищать берег, ловко перекатывая в руках черенки железных граблей.

– Мартемьян Пантелеич, – сказал Лешка. – Гляньте-ка…

Глянул – и усмешка по лицу:

– Этого еще не хватало.

– Зачищают.

Лешка все глаза просмотрел, следя за Ерасом Колонковым и Филькой. Но – проскочил газик.

– Вот уж верно – некуда себя девать. Притащились, – недовольно сказал Мартемьян Колонков. – Будут теперь надоедать. Глаза людям мозолить.

– Сейчас не захочешь, да сделаешь, глядя на них.

– Что?

– А вообще-то ну их к чертовой матери, – с неожиданной грубостью сказал Лешка. – Буду еще изводить себя. Правду люди говорят – оглашенные…

– Красоту наводят, – обронил шофер.

Лешка отодвинулся и надвинул на глаза шапку.

– Некогда нам этим заниматься, – сказал Мартемьян Колонков. – Сплав торопит.

28

Откуда пришла эта мысль? Если бы он знал! Да только пришла и напоминает о себе неотвязно. Осунулся в лице Ерас Колонков, безвылазно дома, на улицу и не выглядывает. Заскучал.

Филька заметил, спросил как-то:

– Дядь, а дядь, не приболел ли? А то я…

– Отстань, – оборвал его Ерас Колонков. Но потом поглядел на Фильку с жалостью: «Что это я парня забижаю?», потрепал по вьющимся волосам, заглянул в ласковые глаза. И было приунывший Филька отошел.

– Слышь-ка, – осторожно сказал Ерас Колонков. – Что-то долго Нюры нету Турянчиковой?

– А чего ей быть? Не суббота.

– Да, в самом деле. – Ерас Колонков неуверенно провел ладонью по широкой с проседью бороде. Это не понравилось Фильке. «Что с ним делается? – не скрывая досады, подумал он. – Сидит сиднем и носа в лес не кажет».