Текст книги "Струны памяти"

Автор книги: Ким Балков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Annotation

В новую книгу Кима Балкова вошли повесть «Росстань» и два цикла рассказов. В «Росстани» писатель обращается к главной своей теме – Человек и Природа, ратует за бережное отношение ко всему живому на земле. Рассказы из цикла «Поезда идут из детства», объединенные одним героем, посвящены проблеме формирования личности подростка на примере поколения отцов, вернувшихся с войны. В раздел «Струны памяти» включены рассказы о современности, о преемственности поколений.

Струны памяти

РОССТАНЬ

РАССКАЗЫ

ПОЕЗДА ИДУТ ИЗ ДЕТСТВА

ОРДЕН

ДЕД ПРОНЬКА

МАТАДУР

А ПОЕЗДА ИДУТ КУДА-ТО

БАТУХА-ТАНКИСТ

ФЕДОС БЕСФАМИЛЬНЫЙ

ДЫМ НАД КУЗНИЦЕЙ

ШУТИК И ШУТИХА

ПО ПРАВДЕ

СОЛДАТ И СОЛДАТКА

ГАРМОНИСТ

СТРУНЫ ПАМЯТИ

ФЕКЛИНА РОЩА

БЫЛА ВЕСНА…

ОЖИДАНИЕ ВСТРЕЧИ

МАРЬЯ И МАРИЙ

notes

1

Струны памяти

РОССТАНЬ

Повесть

1

Поселок лежит в долине, оцепленный со всех сторон скалами, на вершинах которых и в летнюю пору не стаивает снег. Бывает, жара в долине страшная, некуда от нее деться, а как вскинешь голову да глянешь вверх и – загрустишь, запечалишься… Потому и бытует в этих местах частушка:

На вершине снег-снежок,

А в долине жарко.

Уведи меня, милок,

В тень, под куст боярки.

Поселок издревле носит имя – Ехэ-Горхон. Слова эти бурятские. В переводе они означают – Большой ручей.

В поселке семь домов-пятистенников. Стоят они друг от друга на приличном отдалении, будто не желают иметь между собой ничего общего. Заплотами бревенчатыми дома отгорожены. Живут в них люди серьезные, немногословные. Лесорубы.

Напротив этих домов, по другую сторону улицы, тянутся бараки. Ютятся в них вербованные, народишко веселый, к здешнему краю непривязанный, поэтому и не прочь при случае кинуть в лицо начальству: «А ты меня не пугай, не пугай, не то я как… Только… и видели…» Есть в бараках и местные. Помыкавшись по чужим весям, они вернулись обратно, истосковавшись по родной земле. Но свои их не принимают, потеряв к ним уважение, да еще и подсмеиваются: «Какой же ты Колонков? Обличьем только счерна. А во всем остальном – бегун-трава, ни кола – ни двора…»

В Ехэ-Горхоне свой магазин смешанный. Тут тебе и сапоги, и валенки, зачастую небольшого размера и оттого неходовые, и мыло, и масло, и прочие промышленные и продовольственные товары. В продавцах ходит крупная безмужняя женщина. В будние дни ее зовут тетей Нюрой, в праздничные – Нюрочкой, а за два дня до получки – Нюркой. Никто не знает ее фамилии. Никто, кроме Ераса Колонкова, у которого тетя Нюра бывает каждую субботу – моет в доме Колонкова полы, стирает… Много ль нужно одинокому в годах мужчине? Да, Ерас Колонков знает настоящую фамилию своей помощницы. И она ему нравится, фамилия. Часто, придя из лесу и растирая онемевшие от усталости ноги, он подолгу глядит на дверь, недоумевая, почему сегодня нет тети Нюры, и смущенно бормочет под нос: «Куда она запропастилась, Турянчикова? Отчего так? Или забыла – нынче же суббота. А я, дурак, вылез из лесу».

В Ехэ-Горхоне и своя школа, одноэтажная, с умными глазинами-окнами, подведенными сверху, где полагается быть наличникам, синеватой краской. Уже второй год учительствует в школе Зиночка Колонкова, строгая, необычной серьезности девушка: профессия обязывает.

Есть еще в поселке конторка, лесопунктовская. В конторке три комнаты. В первой стоит двухтумбовый письменный стол и старый кожаный диван. Она служит кабинетом начальнику лесопункта Мартемьяну Колонкову. Вторая, поменьше, отдана под бухгалтерию. Здесь четыре стола, четыре стула и в служебное время – четыре человека. В тесноте, да не в обиде. И третья – самая маленькая, С утра комната напоминает сборный пункт в райвоенкомате. Стоят лесорубы, прижавшись друг к другу, дожидаются, когда подадут дежурку, ведут разговоры. А потом, когда лесорубы уезжают, тут все стихает.

2

Дождило, и Мартемьян Колонков ругался.

– Машины стоят – р-раз, – гортанно говорил он, развалясь на диване в собственном кабинете. – Отчего вывозки – хрен с маслом. Трактора не вышли из тепляков – д-два… Бумага пришла от главного, чтоб ее черти побрали, – тр-ри…

В кабинете, кроме Мартемьяна Колонкова, ни души. Можно говорить, о чем вздумается. Стены плотные, дверь дерматином обита. По правую руку от двери стоит кожаный диван. Стоит он здесь недавно, недели две всего. Приметил как-то Мартемьян Колонков в кабинете у главного инженера леспромхоза кожаный диван. Загорелось и у себя иметь такой нее, вот и велел притащить из дому.

– Они что, сдурели? – сказал Мартемьян Колонков и поднес к глазам листок бумаги. Прочитал:

– «Приказываю довести объем лесозаготовок по лесопункту до ста тридцати тысяч кубометров деловой древесины. С этой целью вам необходимо отыскать новые лесосечные деляны в урочище вблизи Байкала. О проведенной работе доложить. Главный инженер В. Веленков. 18/VIII-69 г.».

Прочитал Мартемьян Колонков писульку главного и расстроился. «Им-то что? Им черкнуть, и все. А у меня голова трещит – урочище-то за Ерасовским разметьем облепиховым. Если брать, то лесовозная дорога прямиком через него пойдет. Больше пути нету – гольцы…»

Подошел к окну. Зацепил взглядом барачные построи. Пробормотал: «Сколько лет уже, а стоят шельмушки». Всплыло в памяти давнее. Приехал с фронта. Не один, вместе с Ерасом Колонковым. Рядом воевали, зоревали в одном окопе, укрывшись прохудившимися шинелями. Все поровну: и беда, и радость… Приехал, а дома жена в постели, при смерти. От голодухи опала. Не узнает. Хоть плачь. И – плакал… Заклинал врачей: помогите! Да где там, поздно. Умерла… Остался с дочкой. Один-одинешенек. А сердце горячее. Бабы вороньем кружили вокруг, слышал, и не раз, перешептывались:

– И-ох, молодой еще, и горяченький. Стать есть, и все прочее. Кому-то достанется?

– А вот и никому, – отвечал бывало. – Не приведу дочурке мачеху.

Еще больше сдружился с Ерасом. Тот холост. Ему ничего – привычен… Вечерами просиживали за бутылкой, толковали о том, о сем. Говорили о себе жалеючи. Иногда ночи напролет, до первых петухов. Вспоминали фронтовых дружков-приятелей. Загадывали: «Где-то они?..»

– Эхма, – вздохнул Мартемьян Колонков. – Жизнь – копейка. – Отошел от окна, сорвал со стола телефонную трубку. – Ал-ло, ал-ло! – закричал. – Сима, дай Сидора Гремина. Кого? Сидора, говорю, Гремина, говорю. Живо! – А когда услышал в трубке сдержанный голос технорука, сказал ласково: – Сидор, ты? Ну, слава те… Сидор, беги сюда. Разговор есть. Вот тебе три моих минуты. Чтоб одна нога там, другая… Все. Беги, Сидор. – Бросил трубку. Прищурился.

Мартемьян Колонков среднего роста, в груди не тощ. Носит стриженую бородку, ни рыжую, ни черную, отчего тайно мучается и обычно, с завистью поглядывая на бороду Ераса Колонкова, черную с проседью, вздыхает: «И почему у меня?.. Я ли не из карымов? Ведь и он Колонков, и я… А Колонковы, они все одного роду-племени…»

Но вздохи вздохами, а толку-то что с того, и Мартемьян Колонков с утра до вечера носится по делянам: хозяйство-то большое, везде догляд требуется. Сегодня на лесосеках ни души, дождь не дает работать. Лесорубы в избы попрятались. И ему бы – тоже… почиститься, привести себя в порядок, в баньке попариться. А он сидит в конторке, ни на минуту о должности своей не забудет.

Неслышно открылась дверь, и в кабинет торопливо вошел Сидор Гремин. Гремин узок в плечах, глаза быстрые, шальные, но в движениях деловито сдержан.

– А, Сидор, – встретил его Мартемьян Колонков. – Ну, садись.

Сидор Гремин стряхнул с курчавых волос, к большому неудовольствию Мартемьяна Колонкова, дождевую морось, опустился на диван.

– Слушаю вас, Мартемьян Пантелеич, – сказал он.

Мартемьян Колонков покосился на Сидора Гремина, прикидывая, с чего бы начать. А в голову всякое лезет, далекое от дела. В прошлом году зачастил Сидор Гремин к ним домой, да все вокруг Зиночки, вокруг… А как-то сидел Мартемьян Колонков на кухне, чаи гонял, вдруг слышит, в горнице, где Зиночка с Сидором Греминым разговоры вела, что-то ухнуло, будто выстрелило, потом не то визг раздался, не то писк, а спустя мгновение упал к нему в объятья растерянный Сидор Гремин. Мартемьян Колонков едва не обварился чаем. Только и сказал:

– Ну, брат…

А когда поднял голову да увидел рядом с собой разгневанную Зиночку, и сам испугался. Бормоча бессвязно: «Эк-ка, эк-ка…» бочком бочком да и вытолкал Сидора Гремина за порог.

Но все это было в прошлом. А с недавнего времени – приметил Мартемьян Колонков – подобрела Зиночка к Сидору Гремину, и привечать-то его стала, и не сердится больше, когда он приходит. Мартемьяну Колонкову радостно от того. «Сидор – парень ничего себе: и уважить умеет, и дело в добре держит. Понабрался уму-разуму. Падок на хорошее».

– Слушаю вас, Мартемьян Пантелеич, – снова сказал Сидор Гремин.

– Погоди, – медленно проговорил Мартемьян Колонков. – Дай соберу мыслишки, разбежались. – Улыбнулся виновато.

– Ераса встретил, Колонкова, как шел сюда, – сказал Сидор Гремин. – Почему, спрашивает, знаки убрали с окраек делян? Отвечаю – не заметили. Перепрыгнули. Штрафану, говорит, по самой высшей, чтоб глаз вострее видел. А это уже в третий раз за нынешний год. Многовато, а, Мартемьян Пантелеич?

– Бумага пришла, – будто не услышав, сказал Мартемьян Колонков. – На… читай.

Сидор Гремин пробежал глазами листок и недоуменно уставился на начальника лесопункта.

– Что гляделки вылупил? – нахмурился Мартемьян Колонков.

– А что мне прикажете? – усмехнулся Сидор Гремин.

– Им хорошо писульки сочинять, а где его взять, лес?

– Там написано, где…

– Да? А Ерас?..

– Что… Ерас? – удивился Сидор Гремин. – Мы по приказу.

Слова были не его, не Сидора. Мартемьяновы были слова. Слышал их начальник лесопункта на совещаниях разных, там частенько сыпалось: «Вы нас не хватайте за горло. Мы-то что? Мы люди подневольные. Что велено, то и делаем. Мы – по приказу». Ловкие слова. За ними как за каменной стеной. Понравились начальнику лесопункта, потому и привез их в Ехэ-Горхон.

– Так, – повеселел Мартемьян Колонков. – Вот ты и пойдешь искать эти деляны. А я сигары погоню в Устье. Я… – ткнул пальцем в бок Сидора Гремина. – Все, – сказал. – Иди. – Отвернулся к окну.

3

К утру пришло вёдро. Зоревое солнце выплеснулось из-за гольцов. Долина осветилась. От желтых луж поднимался пар.

Ехэ-Горхон просыпался. Бабы хлопали дверьми, бежали под навес с подойниками, выгоняли со двора скотину. И, процедив молоко, крутили сепараторы. А мужики, уже проснувшись, лениво потягивались на широких кроватях. Изредка кто-нибудь из них говорил жене:

– Как на улице? Все ли дождит?

И услышав, что дождь кончился, тянулся за папиросами, которые лежали на стуле возле кровати. А потом долго и надоедливо кашлял. До того долго и до того надоедливо, что жена не выдерживала, отпускала ручку сепаратора и, подойдя к мужу, говорила: «А-га, скрутило? Старый, встал бы хоть да затопил печку».

Супруг нехотя садился на кровати, с минуту глядел на жену, затем бормотал:

– Что пристала? С цепи, что ли, сорвалась?

Но жена не отвечала, и тогда, охая да вздыхая, муж начинал одеваться. За чаем говорил будто недовольно, а в глазах удивление:

– Вчера слышал – мужики сказывали: лесник наш Ерас вдоль Байкала гнездовьев понаделал на каждом, считай, километре. Зачем, думаешь?

Жена сердилась:

– Еще чего?.. Пристало голову ломать со всякого.

– А я так полагаю, – солидно говорил супруг. – Август уже. Не сегодня-завтра птица в лет пойдет. Кукушка засобиралась. Неспокойная стала. Вот он и старается для нее-то. Кормушек понаставил для гнездовьев. Делать ему больше, что ли, нечего?

– И нудит, и нудит, – всплескивала руками жена. – Ну, к чему мне знать, чего лесник вытворяет? Был бы хоть стоящий. А то и не поймешь, какой – или тронутый, или… – Подозрительно оглядывала супруга: – А может, и тебе захотелось того же?

Муж стеснительно отнекивался:

– Вот еще. Я какой ни на есть, а мужик. И по лесорубскому делу подходящий. Сам начальник до меня приметлив. А до всего остального я не охотник. И все же интересно, для чего себя изводит лесник из-за чепуховины? Для чего, а?

– Коль интересно, у самого и спроси, – уже мягче говорила жена: на нее успокаивающе подействовали слова мужа: «Сам начальник до меня приметлив».

– Э, куда там. Скажешь тоже. У нашего лесника выведать что-либо трудней, поди, чем воду из Байкала вычерпать.

4

Время к обеду, а дел еще часа на два. Устал Мартемьян Колонков – ломота в теле. Бегает по берегу Болян-реки, подгоняет сплавщиков, исходит в крике.

– Загребай в сторону. Не вишь, прет на мель. Заторишь, шкуру спущу.

Сплавщики, как на подбор, бравые. Скинули рубахи – жарко. Не слушают Мартемьяна Колонкова, делают свое, и баста. Лишь Лешка Колонков, длинный, как жердь, ручищи – лопаты, важок в них тонет, поглядывает на начальника лесопункта посмеиваясь да что-то шепчет, не переставая.

Мартемьян Колонков не имеет уважения к Лешке: с бегов тот недавно вернулся, помыкался по чужим краям и вернулся. А Мартемьян Колонков к таким не очень… И все же, когда Лешка пришел к начальнику да вытянув и без того длинную шею, пробасил виновато:

– Во… прибыл. Надоело лазить по всяким разным далям. Нагляделся. До конца жизни хватит, чтоб байки рассказывать. Прими, товарищ начальник, на работу обратно, – не стал противиться Мартемьян Колонков: людей недохват по лесопункту – упрятал подальше несимпатию к Лешке – и сказал:

– Беру. На сплав пойдешь.

Лешка налегает на важок и отпихивает от берега хлысты. Вода пенится, завихриваясь на течении. Стремки на створах – солнечные зайчики на синем стекле.

Мартемьян Колонков останавливается подле сплавщика, прислушивается.

– Что бурчишь? – не выдерживает. Лешка отставляет важок в сторону, теперь он, ей-ей, похож на царя Ивана – вот-вот шарахнет посошком оземь. «Долговязый какой вымахал, – думает Мартемьян Колонков. – А ума ни на грош. По ветру ум-то… Не зря по земле бегал. С головой который не урвет с Ехэ-Горхона».

– Де-ла, говорю, – важно отвечает Лешка. – Ну и дела, товарищ начальник.

И не поймешь, насмехается Лешка или серьезно. Мартемьяна Колонкова тянет сказать: «Не ерунди, Лешка, не тряси попусту высокое слово – начальник. К нему с почтением подходить требуется». Но не скажет – неловко.

– Что случилось? – спрашивает Мартемьян Колонков, хмурый. Ох, как неудобно ему – ввязался в зряшный разговор.

– А ничего такого, чтобы… Так, помалу…

– Не крути, коль начал.

– Ну, раз… слушайте – радостно говорит Лешка, оглаживая широченной ладонью волосы: – Ерас-то кукушек привечает, сам видел. Честное слово, привечает, товарищ начальник.

Мартемьян Колонков опять хмурится, а Лешка продолжает:

– В путь их собирает долгий. Подкармливает, – смеется.

«Не скалься!» – хочется крикнуть Мартемьяну Колонкову, да не крикнет: самому смешно и отчего-то неловко за лесника Ераса.

Оглянувшись, видит подле штабеля племяша Ераса Колонкова. Лешка говорит:

– Гляньте-ка, и племяша на догляд отпускает. Сам бы и шел, зачем парня-то?

Мартемьян Колонков бросает сердито короткое!

– Не треплись. Работай лучше. Тоже… умник нашелся. – И торопливо идет к пирсу, где стоят лодки сплавщиков.

5

Ерас Колонков, высокий, худощавый, с черной бородой мужик, вышел на крыльцо, глянул в небо, определил наметанным глазом, что установилось вёдро, бодро сводил пеганку на Болян-реку, скормил ей мерку овса и теперь счесывал скребком с лошади свалявшуюся линьку. Пеганка брыкалась, игриво мотала головой.

Мошка, прилипчивая и назойливая, кружилась в воздухе и не давала Ерасу Колонкову спокойно счесывать линьку.

– И откуда ее столько принесло? – проворчал Ерас Колонков.

Во дворе возле конюшни стояли козлы, на которые был уложен двухметровый обрезок сосны. На обрезке сидел племяш Ераса Колонкова Филька, симпатичный парень с вьющимися волосами и с задумчивым взглядом оленьих глаз.

– Дядь, а дядь – сказал Филька. – Дай я… А ты иди чайку подогрей.

– Ладно тебе, – буркнул Ерас Колонков, не привыкший доверять кому бы то ни было, даже племяшу, счистку линьки.

– Дядь, а дядь, – не отставал Филька. – Чуть не забыл. Недавно ходил на облепиховое разметье, опять приметил – кусты поломаны. И много. Кто бы?

– Опять? – недоуменно поглядел Ерас Колонков на Фильку. – А ты что ж?

– Я бы нашел, да следу нету – смыло.

– Знаю, нашел бы, – ответил Ерас Колонков и непередаваемо ругнулся.

Польщенный Филька, не обращая внимания на ставшую для него привычной ругань Ераса Колонкова, опустил голову и осторожно начал сдирать сосновую кору с обрезка.

Успокоившись, Ерас Колонков спросил:

– На плотбище был, как там?

– По-аккуратному вроде бы.

– По-аккуратному, – передразнил Ерас Колонков. Сказал: – Я нынче на разметье схожу. А ты уж давай за меня – доглядывай. Чуть чего… Без стесненья.

Филька недоуменно пожал плечами. Ерас Колонков, заметя это, сказал:

– Придушили реку корьем. Каждый день одно по одному – заломы, заломы. Беда прямо. И рыбешки, считай, нету уже.

То было так и не так. Поутру Филька видел – хлесткий ветер прибивал к берегу стоящие на приколе рыбачьи боты. Возле них, забредя по колено в воду, собирали хитрые снасти – пожелтевшие переметы, сачковые прутья и сплетенные из ивовых веток морды иные из посельчан. А днища ботов чешуйчато посеребрены. Выходит, не вся рыба сгублена.

– Может, нету, – уклончиво сказал Филька.

Ерас Колонков поглядел на племяша, улыбнулся загадочно. Затем полез в карман пиджака, вытащил что-то зажатое в кулаке. Филька вскочил с обрезка, подошел ближе. Ерас Колонков слегка оттолкнул от себя племяша и опять улыбнулся. Глаза засветились мягко.

– Угадай…

– Вот еще. Стану… – нетерпеливо сказал Филька.

– Как хочешь…

– Покажи, – попросил Филька.

Ерас Колонков разжал кулак. На ладони – семечко с крылышками. Пошевеливается, подрагивает кожицей – вот-вот полетит.

– Сосновичек, – обрадовался Филька.

– Он самый, – важно сказал Ерас Колонков. Слегка подул на семечко – оно запрыгало, заиграло. Прогоготал весело: – Малюсенькое-то. Поменьше воши. А упадет в землю, схватился, и годков через десять вот те деревцо. А?

– Дай-ка мне.

– Можно, – сказал Ерас Колонков. – У тебя рука легкая. У другого, можа, нет, а у тебя легкая.

Филька взял семечко, несколько секунд разглядывал его, затем взмахнул рукой – семечко промелькнуло в воздухе и, подхваченное ветром, перелетело через забор.

– В добрый путь, – сказал Ерас Колонков. – В добрый…

Филька ласково посмотрел на Ераса Колонкова.

6

Лесник вел под уздцы пеганку. Лошадь изгибала спину – тяжелы торока, туго перевязанные широкими кожаными ремнями.

Чернотропье обвивало сосны, иногда подымалось на взгорье, а затем, словно испугавшись, сбегало под уклон. В утреннем небе дымилось солнце. Тени на земле с каждой минутой становились короче. Спокойно шелестели березы. Рыжий кустарник настырно цеплялся за добротные, перетянутые повыше щиколоток тонкими оборками ичиги Ераса Колонкова. Липучий пот стекал за ворот рубахи, щекотал под мышками, а пальцы ног, туго закрученные холщовыми портянками, чувствовали себя стесненно и неловко.

Но скоро чернотропье оборвалось, уперевшись в крутой илистый берег Болян-реки. Ерас Колонков остановился, а передохнув, разнуздал пеганку, скинул с ее спины торока, свистнул – и пеганка ленивой рысцой привычно побежала к узкой полоске воды. А сам Ерас Колонков присел на торока, разулся, отвернул голяшки ичигов, аккуратно разложил на траве портянки и долго слушал, как уходит усталость.

В березняке неохотно перекликались лесные пичуги, где-то цокала белка и выщелкивал солонгой^[1]. Раньше по чернотропью не один ходил Ерас Колонков, вместе с Мартемьяном. Бывало, по первой зорьке сорвутся с места и до темна – сколько верст успеют отмерить, чего только не встретят! Голубую сороку, и ту не однажды видели. И всякий раз говорил дружку-приятелю Ерас Колонков:

– Это славно. Это – к факту.

Смеялся Мартемьян:

– Чудак ты, паря. Право слово, чудак!

Ерас Колонков долго сидел на тороках, ожидая, когда схлынет с тела усталость. Почувствовав, что может идти дальше, обулся, спустился к Болян-реке, сполоснул лицо водой, взял под уздцы пеганку, которая жалась к ивовым кустам и отчаянно брыкалась, отгоняя мошку, и вернулся обратно.

А потом, увязав торока, Ерас Колонков зашагал вверх по течению Болян-реки. Идти было труднее, чем раньше. Мучало бестропье. Кочкарник перемежался с гнилыми солончаковыми разводьями. Пеганка спотыкалась, часто останавливалась, натягивала узду, и Ерас Колонков беззлобно поругивал лошадь. Но скоро кочкарник кончился, а березняк уступил место крепкорукому кедрачу. Пеганка настороженно прядала ушами, за много лет службы у своего хозяина так и не привыкшая к немудреной строгости таежной глухомани. И Ерас Колонков сердился: «Эк-кая же ты шалая! – Спрашивал: – Ну, чего испугалась!» Услышав голос хозяина, пеганка доверчиво косилась на него. Но стоило замолчать Ерасу Колонкову, и лошадь снова начинала беспокоиться. И тогда, ругнувшись для порядку, а внутренне радуясь, лесник затянул старинную, с детства полюбившуюся ему песню:

Лесничей доли нет тяжеле

И горше боли его нет…

А небо было по-прежнему ясное и воздух прозрачен. И солнце тонко струило нерастраченное за лето тепло.

Ближе к полудню подул ветер. Пришел ветер с низовьев Болян-реки. Понизовик… «Небось на сплаву теперь туго, – подумал Ерас Колонков. – Поприбавилось забот».

7

Пришел понизовик. Своенравен. Силен. Раскидал плоты по реке, прибил к берегу бревна, чуть было не завернул на мели залом. А ехэ-горхонцы – люди спокойные, дважды одну работу делать не любят. Не любят, да приходится. Жить-то надо… А жизнь у них на лесных запахах и на крутых ветрах настояна.

– Понизовик, чтоб ему… – тихо ругается Мартемьян Колонков, изредка кричит сплавщикам, сгрудившимся на берегу: – Чего стоите? Отталкивайте!..

Мартемьян Колонков на плоту. В бороде ветер запутался, по резиновым сапогам вода хлещет, пробиваясь сквозь замшелые сплотни. Телогрейка распахнута. Глаза злые. Красив Мартемьян Колонков в гневе. Сам чувствует, что красив. Плот под ногами прыгает ошалело, а он хоть бы что… держится. Ловко проталкивает плот между плывунами, подруливает к берегу, бросает багор, смахивает со лба пот.

Подбегает Сидор Гремин, учтивый…

– Горло застудите, Мартемьян Пантелеич. У вас оно вчера с воды-то холодной…

Мартемьян Колонков хмурится, недовольный. Не любит, когда ему напоминают о болезни, именуемой у медиков «хронической ангиной». Бывает, досадует: «Здоров как бык. А эта сволота привязалась и не отцепится».

– Не учи. Без тебя знаю, – говорит Мартемьян Колонков.

Сидор Гремин обиженно поджимает губы. Он тоже ничего себе с лица, технорук. Под стать своему начальнику. Но его красота мягче. Она сразу в глаза бросается. И людям приятно быть рядом с ним. Считается, Сидор Гремин душа нараспашку. За человека в огонь и в воду. Вон даже Лешка Колонков, моторист, парень, по мнению ехэ-горхонцев, ужасно вреднющий, и тот ни на шаг от технорука. И теперь стоит рядом с Сидором Греминым, поглядывает с опаскою на Мартемьяна Колонкова – начальник-то не в себе…

– Понизовик, чтоб ему… – ворчит Мартемьян Колонков.

– Скоро спадет, – успокаивает Лешка.

– А? – усмехается Мартемьян Колонков, затем говорит: – Не стой, как пень. Иди к сплавщикам.

– Вы на меня не покрикивайте, товарищ начальник, – осторожно улыбается Лешка. – Я сам на кого хочешь…

Но потом он все же уходит, понурясь.

– Не стоит с начальником лесопункта связываться. Мало ли что?

А Мартемьян Колонков меж тем оборачивается к техноруку и, будто не он вовсе, с ласкою заглядывает в глаза Сидору Гремину:

– Устал?

У Гремина на душе потеплело.

– Устал, – сознается. И вздохнув, говорит: – Боюсь, как бы залом…

– Да, залом, – подхватывает Мартемьян Колонков. – Помнишь, в прошлый раз наворотило? – И уже о другом, сразу будто на одном дыхании: – Завтра с утра погоню сигары, как уговорились. А ты не забудь, сходи поищи. Возьми с собой кого хочешь.

– Ладно, – нехотя соглашается Сидор Гремин.

А река все шумит. Волны небольшие, но сильные – одна за другой, одна за другой накатываются на берег. И чудится Мартемьяну Колонкову, что это не волны-буруны, коими славна да утешлива Болян-река, а настоящие, байкальские, ростом в сажень, неторопливые, размеренные. «А что? Я – такой… – думает Мартемьян Колонков. – Люблю море. Поэтому и сигары решил сам перегнать. Но о том я один и знаю».

Увидел: хлыст развернуло по течению, остановило. За ним второй, третий…

– Эй, вы, не пяльте зенки! – кричит Мартемьян Колонков. – Ноги боитесь замочить?

Спешит к сплавщикам. Те, завидев начальника лесопункта, разом приободрились, дружно навалились на багры. Пошел лес. Пошел! Весело…

Улыбается Мартемьян Колонков. Любы ему сплавщики, верит, во всем леспромхозе не сыщешь таких. Односельчане… И сплавщики доверяют Мартемьяну Колонкову: свой в доску… И поработать, и на все прочее… Эх, горазд!

А ветра нет уже. Тихо. Только бревна друг о дружку трутся – шир-шир-шир…

8

Понизовик уже отгулял, когда Ерас Колонков подходил к сторожке, где обычно он коротал летние ночи. Пеганка, завидев лужайку сразу за сторожкою, заржала, прибавила шаг. Но Ерас Колонков оставил без внимания нетерпение пеганки, только и сказал: «Не дури…» Еще издали он заметил неладное у сторожки – трава примята, кустарник прилежан. Пожалел, что не взял с собой собаку. Бросил повод, вытащил из-под тороков короткоствольный карабин и осторожно направился к сторожке. А подойдя, увидел: бурая шерсть начесана на угол бревенчатого строения, тяжелые вмятины оставлены на земле. Догадался: «Он заглядывал, хозяин…» Подумал ласково: «Шельма… До чего ж настырен. И страху никакого. Прет на рожон».

Ерас Колонков – охотник высокого класса: на белку или на соболя, на солонгоя или на рысь – везде без промашки… Но никогда еще он не ходил на медведя. Вот и теперь мог бы, да не пошел. А ведь долго ли было нагнать по наследью? Вон и помет еще не высох. И не потому не пошел, что боялся. Чего ему бояться, Ерасу Колонкову? Только совестно такую животину убивать. Совестно.

«Медведь, он что? На него не полезешь, и он тебя не тронет. А те, кто от него пострадали, по дурости пострадали. Медведь – животина толковая и нужная лесу». Отчего-то вспомнил… Месяц назад велел Фильке написать на тетрадном листке слова: «Береги и охраняй природу». Да чтоб крупно и не хуже, чем в объявлении, которое появляется на клубе: «Кино – 7.30. Крутим без предупреждения. Поспешайте». А чуть ниже да помельче попросил приписать: «За разор ондатровых избушек – десять рублей долой, за отстрел утки-лысухи в неположенное на то время – 15 рублей…» Перечень вышел долгий, растянулся на два десятка пунктов. А потом сходил в конторку, укрепил листок на видном месте. Но кто-то сорвал его. Ерас Колонков терпеливо снес это. Сказал Фильке: «Чтоб так же, как было…» И – опять повесил. Но недолго покрасовался на конторской стене ерасовский листок. Сорвали… И тогда пришел конец терпению. На следующий день, поутру, заявился в контору, сказал начальнику лесопункта:

– Безобразие чинится. Доколь можно?

– Какое безобразие? – не понял Мартемьян Колонков.

– Самое что ни на есть вредное.

– Говори толком, – попросил Мартемьян Колонков.

– Листок стаскивают, – сказал Ерас Колонков. – Я напишу, а они стаскивают. Я напишу, а они стаскивают.

– Что за листок? – не понял Мартемьян Колонков.

– Да-к этот самый… «Береги и охраняй», значит.

– А-а, – догадался Мартемьян Колонков. Виновато развел руками. – Но я-то что сделаю? Не буду же сидеть и охранять твой листок. – Улыбнулся. – Видно, так уж и есть – кто успел, тот съел. Извини, но помочь не могу. За всем не уследишь.

И верно, не уследишь. Отступил Ерас Колонков от своего. «Ладно уж, – решил. – Без объявлений».

В сторожке было прохладно. На лежанке кучилась пожелтевшая трава, железная печка тянулась изогнутой трубой к круглому отверстию на задымленном потолке. В углу, зарывшись корнями в парниковую землю, стояли саженцы.

Ерас Колонков сутулясь вошел в сторожку, повесил ружье на стену, огляделся, а затем, высунувшись из двери, негромко свистнул.

Пеганка услышала свист хозяина, зацокала копытами, а подойдя к сторожке, нерешительно покосилась на прилежанный кустарник, но, увидев хозяина, успокоилась. И через несколько минут, стреноженная чумбуром, пеганка хрумкала на лужайке.

А Ерас Колонков, отдохнув, вышел из сторожки и тяжело зашагал в чащу. Слух привычно ловил нестройные звуки леса, сапсан ли перемахнет с хрупкой ненадежной ветки ивы на лиственницу, загудит ли потревоженная дятлом сохнущая осина, вспорхнет ли лесная синица с земли и закружит в воздухе, уводя от своего гнезда незваного пришельца, – все приметит Ерас Колонков.

Но скоро чаща оборвалась и взгляду открылась большая поляна, утонувшая в солнце. Облепиховое разметье…

Это было его хозяйство. Сам посадил – сам выхаживает. Остановился Ерас Колонков, полюбовался на свою работу, сказал, довольный собой: «И хорошо-то, мать вашу! А кто такое сотворил? Я сотворил, Ерас Колонков!»

Присел на землю, смахнул пот с лица, полез в карман брюк за папиросами. Но вспомнил – оставил в сторожке пачку, ругнулся от огорчения, лег на спину и долго глядел на огромное небо.

9

Под вечер делал обход. Небо хмурилось в предчувствии дождя. Потревоженная мошка бесчисленными роями кружила над землею. Пеганка брыкалась, обмахивала хвостом разом вспотевшие бока. Приостанавливалась, натягивая узду, и косилась на своего хозяина большим коричневым глазом, будто просила о чем-то.

– Ну, ты, – ворчливо говорил Ерас Колонков, нетерпеливо приподымаясь в седле и охаживая пеганку тонким и крепким, как жгут, прутом. Пеганка недовольно передергивала кожей, норовила уйти с тропы да прямехонько через чащу… Чуяла – отсюда до Болян-реки рукою подать. Чуяла и, должно быть, по-лошадиному неуступчиво сердилась: «И что ему здесь надо? Уж сразу бы домой…»

Выехал Ерас Колонков на проселок, остановил пеганку, прислушался. Тихо. Только за придорожным кустарником в камышах потрескивает. «Ну, нынче, слава-те, спокойно, – подумал он. – Без озорства и вредности». По привычке подумал, поскольку и озорства и вредности давно не было. Кое-что, правда, было, но все по мелочи. К примеру, Лешка в прошлом году пробовал было браконьерить – на уток охотился, когда они слабли, в лет не могли пойти – линялые и выводок держал. Тогда он поймал Лешку, отобрал битую птицу, постращал и отпустил.

Ерас Колонков сполз с седла, отвязал от боковины подсумник, перекинул его себе за спину. «Погоди, – сказал пеганке, – без баловства чтоб!» – и, согнувшись, пошел через кустарник. Хлюпала под ногами болотная слякоть. Жужжали комары. Подойдя к камышам, остановился, сдвинул на бок подсумник, отстегнул застежки, начал разбрасывать вокруг усохшие с прошлой осени ячменные зерна, приговаривая: «Утятам на подкормку. Лопайте, Авось побыстрей на крыло встанете».