Текст книги "Струны памяти"

Автор книги: Ким Балков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Спустя немного вернулся обратно, сел в седло, сказал:

– Пошли дальше! – дернул за узду пеганку. Та учуяла – домой! – и бойко затрусила по проселку. Только вдруг остановилась, удерживаемая хозяином. «Погоди-ка», – сказал Ерас Колонков и спрыгнул на землю. Отвел лошадь к кустарнику, а сам вернулся обратно.

Увидел – два огонечка запрыгали по вытянувшемуся в струну проселку. А потом донесся шум мотора, и огонечки превратились в два ярких снопа света. Ерас Колонков вышел на проселок, вскинул руку, бормоча: «Не торопись. Успеется. Приехали!»

Запрыгнул на подножку машины, глаза, как у охотничьего пса, настороженные, лукавые.

– Почему прешь по проселку? Или дороги нет?

Шофер, недавнего приезда, из барака, но уже наслышанный о здешнем леснике, весело проговорил:

– Сбился с дороги. Угодил на проселок.

Ерас Колонков разглядел подле шофера Лешку, скрючившегося в три погибели, и удивился:

– Сбился? А он?.. – ткнул пальцем в Лешку. – Тоже сбился? – И не дождавшись ответа, спросил: – Чего везешь?

– Кое-всякое, – сказал шофер.

– Пойдем, поглядим.

– Зачем? – недовольно проворчал Лешка.

Лес был молодой. Смола по надпилу липкая. Свежая.

– Где брали? – тоскливо спросил Ерас Колонков, догадываясь: – Недоруб извели на лесосеках.

– С делян. Тонкомер. Он никому не нужен. А для нас… – тихо сказал шофер и с надеждою поглядел на лесника.

– Не нужен? – такая досада, хоть кричи. И закричал бы, но взял себя в руки.

– Мы на домишки. Тоже хочется, как люди… – сказал Лешка. А помолчав, добавил: – Чем мы хуже? И у нас в голове думка… Да и не все для себя. Есть и для коллектива из барака. На стояки. К тому же начальник лесопункта… – оборвал себя. При чем здесь начальник лесопункта? Он ничего не говорил, лишь посмеивался, когда Лешка жаловался: мол, в лесу живем, а лесу не видим. Ничего не говорил начальник лесопункта, а Лешка так понял (сдуру, наверно): – сумеешь – твое, а не сумеешь… Ну, что ж, тем для тебя хуже.

– Ты это брось, – сказал Ерас Колонков. И сердито: – Ну, а за недоруб штраф будешь платить ты. – Обернулся к шоферу: – И ты… Сколько хлыстов сгублено, я подсчитал. А теперь везите обратно.

Лешка не утерпел, закричал:

– Вон ты еще как! – а шофер в отчаянии схватился за голову, сразу потеряв веселость.

Ерас Колонков спокойно отошел от машины, раздвинул кусты и через несколько минут выводил пеганку на проселок.

10

– Ни дна ему, ни покрышки, Ерасу, – поглядывая на начальника лесопункта, говорит Лешка. – Чтоб он…

– А-га, – удовлетворенно чмокает губами Мартемьян Колонков. Лешкины слова для него, как ветер, мимо ушей: ж-ж-ж…

Их двое на катере. И третье – море… Оно спокойно шелушит чешую волн. Позади катера на тросах – сигара. Сигара огромная, крутобокая. Рядом с нею катер как шлюпка возле байкальского парохода.

Мартемьян Колонков в рулевом отделении около моториста. Глядит сквозь стекло на барашки волн и радуется. Вон чайка к волне припала. А потом еще и еще… Знает Мартемьян Колонков, косяк табунится омулевый, вода бурлит.

– Я по этим местам в тысячный раз иду, – говорит Мартемьян Колонков и снисходительно косится на моториста. Но Лешка не слышит его. И тогда Мартемьян Колонков, приподнявшись на носках, с силою хлопает моториста по плечу. А рука у него тяжелая. Лешка отпускает руль, невольно сгибается и уже после этого с опаскою вскидывает на начальника лесопункта изумленные глаза. Мартемьян Колонков хохочет:

– Каково, а? С кем дело имеешь? То-то… Эх ты, бегун-трава…

Лешка поеживается. Настроение у него опускается к нулевой отметке. Теперь – все. Теперь – стоп!

– Ветер крепчает, – говорит Лешка. – Гляньте-ка, Мартемьян Пантелеич.

– Будет врать, – успокаивает моториста Мартемьян Колонков. Но тут и сам замечает – почернело небо. И волны покрепчали – катер запрыгал, заскрипел обшивкою.

– Ну, теперь держись, Лешка! – кричит Мартемьян Колонков. – Ух и будет!..

Но ошибся Мартемьян Колонков – не дошло до шторма. Расстроился даже – не удалось на этот раз покачаться в разбушевавшемся море. Обошел стороной шторм Мартемьяна Колонкова, отчаянного, крепкого, сорви-голову, несмотря на годы. Ой ли? Сам себе таким показался, когда зазвенел ветер.

А Лешка рад. Ему не приходилось бывать в штормах, струхнул было – ноги вспотели от напряжения. Но… пронесло.

– А я что толковал?

Лешка руль на сторону, в крутяк поставил, развернул катер. Мартемьян Колонков не удержался на ногах, упал на моториста. Поднялся, чертыхаясь. А Лешка смеется:

– Как в шторм, Мартемьян Пантелеич.

– Глупая башка, – строго говорит Мартемьян Колонков.

– Понятно, – соглашается Лешка.

– Потреплись у меня…

А море спокойное, ласковое. Светится… И Мартемьян Колонков снова повеселел. Припомнилось слышанное – лесник гонял однажды бедолагу по облепиховому разметью. Поймать хотел, да не удалось. Картуз только нашел с желтой обшивкой по ободку. Единственный на весь Ехэ-Горхон картуз. Лешкин… Желтая обшивка – примета верная. Не однажды Лешка похвалялся своим картузом. Но, когда пришел Ерас Колонков к Лешке, тот ни в какую:

– Нет, не мой картуз. Стал бы я такую дрянь…

Лесник Ерас и отступил.

– Лешка, а Лешка, – говорит Мартемьян Колонков. – А картуз-то вызволил?

Лешка мрачнеет.

– Враки. Ерасовские враки.

– Не чуди…

– А вы Ераса знаете? – говорит Лешка. – Нет? Я тоже не знал, пока не столкнулся с ним на проселке. – Подозрительно покосился на начальника лесопункта: – Нынче из-за Ераса у меня с получки чуть не половину… А это – деньги. Но я отыграюсь за свое. Слово-олово, отыграюсь.

У Мартемьяна Колонкова в глазах что-то недовольное… Да исчезло сразу. Смеется:

– Нет, не знаю я Ераса. Куда мне!..

Показался пирс. Причалили, Мартемьян Колонков пошел в контору леспромхоза, а Лешка остался на катере.

11

Ерас Колонков попридержал пеганку у росстани, привычно оглядел долину, в которой подобно зернышку в широченной ладони приютился Ехэ-Горхон, и рысцой въехал в поселок.

Во дворе своего дома расседлал пеганку и пустил ее под навес. Филька стоял на крыльце. Ерас Колонков обернулся к нему, приметил, лицо у Фильки скучное, руки спрятаны за спину, плечи опущены.

– Ты чего? – предчувствуя неладное, поинтересовался Ерас Колонков, подымаясь на крыльцо. Филька не ответил.

Вошли в прихожку. Молча уселись за стол. На столе стоял самовар. Ерас Колонков налил себе кипятку в стакан, обождал, пока он остынет. Нацедил из носатого чайника заварки. Затем, покряхтывая, долго пил чай.

– Вчера Мартемьян Колонков с Лешкой угнали плоты в Устье, – сказал Филька.

– А? – не понял Ерас Колонков.

– Плоты, говорю, угнали.

– Да?..

– Дядь, а дядь, – тихо сказал Филька. – Я вот все думаю, может, ты зря Лешку…

– Зря?

– Жалко.

– Мне тоже, – вздохнув, сказал Ерас Колонков. – И Лешку жалко, и недоруб жалко. Да не беда, поди. Впредь умнее будет, Лешка-то, а? Что же тут страшного? – Вскинул голову: – Пусть уважает, должность нашу лесниковую уважает. – Спросил: – Турянчикова не была? – А услышав недовольное Филькино: – «Нет», неуверенно сказал: – Пойду-ка проведаю.

…Возле смешанного магазина остановился. Из-за раскрытой двери доносился разноголосый шум. Шум то неожиданно спадал, то становился громче. «Нюра! Нюрочка!» – слышалось нетерпеливое. «Сюда! Сюда, пожалуйста!» «Какое сегодня число? – подумал Ерас Колонков. – Двадцатое? Да, вроде…» Вошел в магазин. Протиснулся к прилавку.

– А, ты… – увидев его, сказала Нюра Турянчикова.

– Закрой магазин. Разговор есть.

Нюра Турянчикова отошла от прилавка, быстрым движением обеих рук поправила прическу, решительно сказала:

– Все. Закрываемся.

Люди, поглядывая на продавца, нехотя выходили из магазина.

– Ну, какой разговор-то? – когда за последним посетителем захлопнулась дверь, спросила Нюра Турянчикова.

– А никакой, – прищурился Ерас Колонков. Глаза у него маленькие, зеленоватые. Хлопнул Нюру Турянчикову по спине.

– Тоже… Нашел, где играться.

– А что? – усмехнулся Ерас Колонков. – Мне все равно, где.

Игривость игривости – рознь. А игривость лесника Ераса от тоски шла. От недоумения. «Кажется, впервые так круто завернул. До этого случая, до Лешкиного, вроде полегче было. Может, потому, что и нарушитель-то всегда в одном лице. А лица того не разглядишь сразу – лесопункт. Оттого и полегче было. С Мартемьяном говорить – не с Лешкою».

– Ты зачем заявился?

– Проведать.

– Врешь, – просияла Нюра Турянчикова.

– Может, и вру, – согласился Ерас Колонков и вышел из магазина.

На лавках, прилепившихся к заборам, сидели ехэ-горхонцы и веселыми взглядами провожали ладную фигуру лесника Ераса.

Издали заметил – идет навстречу Мартемьян Колонков. Встретились, раскланялись, словом-другим перемолвились, о здоровье спросили друг друга и… разошлись, торопясь по своим делам.

Солнце высокое, жаркое.

12

«Ра-ра-ра, ри-ри-ри…» – напевал под нос Мартемьян Колонков. Он сидел на кожаном диване и поминутно поглядывал на часы. «Почему бы не брякнуть главному?» – думал он и с сожалением смотрел на телефон. Однако время шло, а никто не звонил. И Мартемьян Колонков забеспокоился.

И было отчего. Вчера, причалив у пирса, ходил в леспромхозовскую контору, говорил с главным инженером.

– Лесу в нашей округе – воробью на подстилку. Мало. Недоруб в основе. Тут бы в самый раз и скостить план. А брать у Байкала… Между прочим, даже в газетах пишут, ученые выступают, мол, пожалейте Байкал, ему зеленое кольцо нужно из лесу, как девке на выданье – подвенечное платье.

– Сомневаешься в нашем решении?

– Нет. Но все же…

– Подожди-ка, Мартемьян Пантелеич, с чего это ты вдруг заговорил об этом?

– Сам не знаю, – огорченно сказал Мартемьян Колонков. – Только вот нынче по Байкалу плыл будто впервые и дивился – красив, шельмушка. И на эту красотищу-то тошно наступать. – Покосился на главного: – Только ты пойми меня правильно. Я, понятно, от своего ни на шаг. Нужно, значит нужно.

Минута за минутой на стенных часах в кабинете у главного, а на сердце у Мартемьяна Колонкова без движения. Тяжело. Подумал: «И все же брать лес будем у Байкала за разметьем. Больше ничего не остается. Не расформировывать же лесопункт. Случись такое, куда люди пойдут?»

– Послушай-ка, – сказал Мартемьян Колонков. – На сплав к нам не подбросишь людей? Что тебе стоит? – прищурился хитро: – Уважь старика!

– Эк-ка, старик нашелся, – сказал главный. – Жениться впору, а он в деды записался.

– Это ты оставь до другого раза, – обронил Мартемьян Колонков. И опять: – А людей-то подбросишь?

– Погляжу…

– Ну бывай… – пожал плечами Мартемьян Колонков. Надоело…

– Я тебе позвоню, – сказал главный.

И вот теперь сидел Мартемьян Колонков у телефона и ждал. Неслышно открылась дверь, в кабинет вошла Зиночка. Увидела отца и насупила черные, длинные дужки бровей.

– Не ночевать ли здесь собрался? Сколько можно ждать? Уже все на столе – стынет.

– Должны позвонить, – сказал Мартемьян Колонков.

– Сидор говорил, из конторы. Да?

– Оттуда.

– Поздно уже, – сказала Зиночка. – Надо будет, позвонят домой.

Мартемьян Колонков поднялся с дивана и неторопливо зашагал следом за дочерью.

В окнах домов беззаботно переливался электрический свет. Где-то на берегу Болян-реки заливалась дворняга.

13

Ближе к полуночи в квартире Мартемьяна Колонкова зазвонил телефон. Зиночка взяла трубку.

– Вам кого? – спросила она. Помедлив, сказала: – Хорошо. Подождите немного. – Включила свет, прошла в комнату Мартемьяна Колонкова, крикнула: – Папа, тебя. Из леспромхоза.

Мартемьян Колонков не спал. В голове мысли, одна быстрее другой. Давно это было. Сразу же после того, как жену схоронил. Гуляли с Ерасом Колонковым в запой. А как выпадала минута посвободнее, шли на барачьи построи, переругивались с бабами, натирали в охотку мозоли на ладонях, отвыкших от топорищ. Пели протяжные песни. Чаще других эту:

На опушке леса старый дуб стоит,

А под этим дубом командир лежит,

Он лежит, не дышит; он как будто спит;

Золотые кудри ветер шевелит.

Досыта напевшись. Мартемьян Колонков говорил обычно:

– Шурин у меня на Украине, знаешь, поди. Письма от него получаю. Часто да жалобно пишет шурин. Душу выворачивает, стерва. В мазанке, грит, живем с семьищей. Вместо потолка – дыра, и все прочее. Ночью хоть звезды считай.

– Тяжелехонько. Что и говорить, тяжелехонько, – вздыхал Ерас Колонков. Еще на фронте он привык слепо верить мартемьянову слову; был тот и званьем постарше – две лычки поперек погона вместо одной у него самого – и удачливей. – Видал, и не раз, пустыри голые вместо деревушек на Украине. Война нашкодила.

– Погоди, наведем шороху.

– И у нас не сахар. До сих пор бабы вместо хлебушка лебеду жрут. По первому сорту почитают. А на детишек-то и смотреть страшно – худущие и росту малого.

Мартемьян Колонков строго смотрел на него:

– Не жалобься. Этим не пособишь.

Отводили душу в беседах. На работу устраиваться не торопились. Деньги, привезенные с фронта, еще были.

Но долго ли так-то? Вызвали в контору леспромхоза, мужик здоровый, сказали, фронтовик, грамотный, принимай лесопункт. Отнекиваться причины не было – работа почетная. Согласился.

А Ерас – в лесники… Мол, весь род у нас бродяжий. И я – тоже.

С тех пор реже стали видеться. Работы по горло у Мартемьяна Колонкова – закрутился. Сегодня – одно, завтра – другое. Где уж тут успеть-то? Но успеть надо, иначе хрен с редькой, а не начальник лесопункта. Однажды услышал, взял Ерас Колонков к себе в дом племяша. Обрадовался за дружка-приятеля: теперь тот не один будет – двое, а это что-нибудь да значит! И снова зачастил к Ерасу Колонкову. Вместе обхаживали племяша, угождали… Прочили ему всяк свое.

– Я его по лесорубскому делу определю, – говорил Мартемьян Колонков.

– Нет, паря, – не соглашался Ерас Колонков. – Филька в лесники пропишется.

– Из леспромхоза? – поднялся Мартемьян Колонков с кровати. – Иду…

Звонил главный инженер. А кто же еще?..

– Слушаю, – сказал Мартемьян Колонков тоном человека, который заранее знает, о чем думает и о чем будет говорить тот, кто находится на другом конце провода.

– Были в урочище? – спросил главный.

– Были, – ответил Мартемьян Колонков.

– Когда переходите?

– Сразу, как будет распоряжение.

Мартемьян Колонков умеет говорить с теми, кто выше… За долгие годы работы начальником лесопункта научился этому в общем-то несложному искусству.

– Будет… – сказал главный. – С лесничеством согласовано. Отведут деляны.

– А людей на сплав?.. – начал было Мартемьян Колонков, но… звонки. Короткие, отрывистые. Все.

Постоял, бормоча зло: «Где хочешь занимай, а начальству дай…» Затем положил трубку, снова поднял ее, услышал недовольный девичий голос.

– Сима, ты? – спросил. Сказал: – Вызови Гремина.

Донеслось недоуменное:

– Да-к, ночь…

Взорвался.

– Вызови, говорят.

Увидел возле себя Зиночку, смутился, прищурил глаза…

Вызвали Сидора Гремина. Велел ему прийти. Бросил трубку, прошел к себе в комнату, тяжело опустился на кровать – обеспокоенно скрипнули пружины.

В дверях вырос Сидор Гремин. Лицо заспанное, а глаза все те же – шальные. «Красив, зараза», – одобрительно подумал Мартемьян Колонков о техноруке и подозвал его к себе.

14

Раненько поднялась с постели Нюра Турянчикова. Походила по комнате, разминая отекшие с ночи ноги. Собралась было затопить печку, да передумала. Заняться больше было нечем, и Нюра Турянчикова, накинув на плечи халат, вышла из барака.

Еще не погасли звезды. Бледные, светились лениво. Петухи хриплыми голосами затевали перекличку. Лениво скрипели створы ворот. Подле барака лежал поселковый бугай, положив голову в пахучую траву. Глаза у бугая чуть прикрыты, острые, буравчиками.

Нюра Турянчикова, по натуре не боязливая, осторожно обошла бугая. «Кто знает, – подумала, – что ему взбредет в голову? А вдруг, как в прошлый раз, задурит и кинется?..» Но бугаю, видно, не до того было. Он даже не взглянул в сторону Нюры Турянчиковой.

Возле рослого добротного дома начальника лесопункта Нюра Турянчикова увидела Сидора Гремина и Зиночку. Сидели те на лавке, поеживаясь: прохладно с утра… «Тьфу, – сказала под нос. – Полуночники. Ни сна им, ни покоя… Стыда нету…» Вскинула голову, прошла мимо не глядя больше в их сторону.

Ераса Колонкова в избе не было. Увел пеганку на Болян-реку.

– Здравствуй, – сказала Нюра Турянчикова ерасовскому племяшу.

Филька не ответил. Его отношение к Нюре Турянчиковой не то что для других – для него самого было загадкой. Он и доволен бывал, если она приходила, и сердился. Знал, не одобряют в этом вопросе ехэ-горхонцы Ераса Колонкова: мол, своих вдов с войны еще много, колонковских… И тут верти не верти…

Филька углубился в нелегкие, по-мужски неясные размышления. А Нюра Турянчикова – легка на подъем – увидела: не прибрано в квартире, р-раз – веник в руки и… Заправила кровать, сбегала в кутушок, нарезала мелкими ломоточками тугое, улежавшееся с прошлой зимы сало, приметила в буфете початую бутыль араки. Поколебавшись и с сожалением осмотрев измочаленную пробку, поставила бутыль на стол. И только после этого присела на любимый табурет Ераса Колонкова, обитый сверху войлоком.

Заискивающе спросила:

– Филя, а ты… не с той ноги нынче встал?

Фильке всегда-то нравилось, когда Нюра Турянчикова интересовалась его настроением. И теперь – тоже…

– Я-то? Я – нет… – просиял Филька.

Во дворе глухо, два раза тявкнул старый охотничий пес Ераса Колонкова. В представлении промысловиков-любителей не пес – мечта, во всем Ехэ-Горхоне такого не сыщешь. На косулю или на зверя – идет.

Скоро на пороге вырос Ерас Колонков, увидел Нюру Турянчикову. «Рановато», – сказал, будто недовольно, а лицо подобрело, не скроешь.

– Иди завтракать, – по-хозяйски предложила Нюра Турянчикова и пересела с ерасовского табурета на лавку, поближе к Фильке.

Завтракали. Чай горячий обжигает горло, и Ерас Колонков часто рукавом рубахи утирал со лба пот. Морщился.

– Ты чего? – нарушила молчание Нюра Турянчикова. Привыкла к Ерасу Колонкову, догадалась и теперь – тот в раздумье.

– Слышала, – сказал Ерас Колонков. – Сидор Гремин к Байкалу ходил новые деляны искать. Мол, иначе нельзя – не то прикроют лесопункт. И пусть бы… – Выругался. Нюра Турянчикова стыдливо повела плечами. Филька опустил голову.

– Завтра с племяшом пойду опять на разметье, – сказал Ерас Колонков. – Огляжу. Да и другое надо кое-что…

– Правильно, – одобрила Нюра Турянчикова, хотя и не уяснила до конца, что произошло и зачем Ерасу Колонкову надо быть завтра на разметье.

15

В воскресенье Мартемьян Колонков накинул на плечи старый пиджачишко, в котором щеголял в первые дни после войны, снял со стены дробовик, опоясался патронташем и прикрыл за собою дверь дома.

А потом шел по улице Ехэ-Горхона, стучал в окна, собирал вокруг себя любителей побродяжить по лесу, пострелять… В последнюю очередь заглянул в барак, сорвал с постели Лешку. Оглядел окружавших его мужиков, сказал:

– Кажется, все в сборе, – и повел свою ватажку в лес.

Это уже стало обычным: бродяжить по тайге. Но не одному, с ватажкою. Одному скучно. Бывает, жалуются бабы: «Мой-то опять сорвался в лес с начальником. А дома – о-хо-хо! Совсем от рук отбился». Жалуются, а в душе довольны: дескать, мой-то не лыком шит. С самим начальником. И не важно, что по большей части «пустым» возвращается. Зато на виду…

Что «пустым», это верно. Вот нынче – тоже… Ходили по лесу, зайчишку даже не встретили. Устали. Решили перекусить. Отыскали лужайку и – на землю. Отдохнули. А потом россказни пошли. Из охотничьей жизни. Но были и связанные с прошедшей войной. И, как всегда, больше всех говорил Мартемьян Колонков. И он же громче всех смеялся собственным шуткам.

Неожиданно из кустов вынырнул запыхавшийся Лешка (он по строгой необходимости отлучался) и таинственно зашептал:

– След видел. Широкий, разлапистый. Никак медведь?

Загорелось на душе у ехэ-горхонцев. Разом собрали котелки. Ружья за спину и – за Леткой.

Но прошли они немного. Услышали – хрустнуло впереди. Насторожили ружья. Потом опять хруст и… кашель. А скоро из чащи вышли Ерас Колонков и Филька.

– Уберите ружья.

Ерас Колонков приблизился к начальнику лесопункта, сказал:

– Опять шастаете?

Вышло непривычно строго и сухо.

– А что вам делать? – Это Лешка. Поглядел на Ераса Колонкова, ухмыляясь.

– Ну, ты… – сказал Филька – Не очень-то…

Не понравилось Фильке – тоже нашелся – насмехается над дядей черт долговязый. Взять бы да скрутить как следует.

Ерас Колонков покосился на племяша, догадался: нехорошо у него на душе. Отчего-то и у самого на сердце муторно стало.

– Так что возвращайтесь, Мартемьян Пантелеич, – сказал. – И ватажку свою не забудь прихватить. А то неровен час – натворит всякого – не расхлебаешь.

– А мы сами своей головой, – сказал Лешка, – соображаем что к чему. При чем тут Мартемьян Пантелеич?

– А это не твоего ума дело, – огрызнулся Ерас Колонков.

– Сезон открыт, – отозвался Мартемьян Колонков, досадуя.

– Открыт, но не на все… Говорил уже, идите до дому. – Разглядел медвежий след: – Вон как… – Рассмеялся: – А его нету. Удрал. И давно. Так-то, охотнички!

Мартемьян Колонков поглядел на лесника, потом на Фильку, подумал: «Племяш-то скорешенько вымахал. Я и не заметил даже. Под стать Ерасу. И в лице что-то одинаковое у обоих. И в плечах схожесть. Крепки. Эх, мне бы такого парня!..»

Неожиданно из ивовых кустов выкатился темно-бурый трепещущий комочек. Наклонился Ерас Колонков, взял в руки комочек, сказал ласково:

– Ишь ты, кедровочка. Окаймлен хвостик-то, светлый. В путаньке увязла, дурочка, – освободил лапки от колючей травы, посадил птаху на ладонь, свистнул: – Вш-и-и-ть! – Кедровка сорвалась с ладони, взвилась вверх.

– Кедровку пожалел, – сказал Лешка. – Ишь, добренький какой.

– Чего? – удивился Ерас Колонков и невольно сделал шаг в сторону Лешки. Но тот за чью-то спину: мол, подальше от греха…

Мартемьяну Колонкову не хочется спорить:

– Ребята, – сказал он. – Поворачивай обратно.

16

Солнце было высоко, когда Ерас Колонков с Филькою подошли к облепиховым зарослям. Кустарниковое разметье широко: куда глаз ни кинь повсюду завязи еще неспелых желтоватых ягод.

Остановился Ерас Колонков подле разметья, глаза горят: радости-то сколько! Свое все, эх, свое!.. Смеялись ехэ-горхонцы: «Наш-то очумелый – это об Ерасе Колонкове – вздумал сад развести. А как ему быть, саду? Земля у нас дикая, неласковая. И облепиха, хотя и без особых прихотей, но не пойдет – не привычна к нашему краю». Пожимали плечами: «Назем из деревни возит. Но ее не уговоришь, землю. Это не на Темнике! Это – здесь. Разница…»

И Мартемьян Колонков тоже не верил. «Брось, – говорил он. – Иди лучше ко мне. Я тебя сразу мастером. Больше толку будет». Но разве убедишь Ераса Колонкова? У него свой резон – он решил уговорить землю.

И… пошла облепиха. Нынче полагается быть первому урожаю.

– Садись, племяш, – сказал Ерас Колонков. – Отдохнем, покурим.

И сам на траву. Филька – рядом. А трава густущая, пахучая. Это от облепихи. У нее такая особенность: ей самой влаги много не надо, а извлечь из земли и преподнести как на блюдечке: нате, мол, пейте! – это она может.

– Филька, – сказал Ерас Колонков, закуривая. – А урожайно на ягоду. Лист тяжелый, книзу давит.

– Урожайно, – согласился Филька.

– Постой, – неожиданно сказал Ерас Колонков. – Ты как-то спрашивал: стоило ли Лешку так строго?.. Я сам сомневался. А теперь все, не буду больше мучать себя, отпусти-ка, дай-ка волю. – Обернулся к племяшу: – Помнишь, говорил, кустарник поломатый. Где? Покажи.

– Пойдем.

Пробирались сквозь колючий кустарник. Нашли… Несколько облепиховых кустов пригнуто к земле, трава вокруг исхожена. Примята… Надломленные ветки безвольно опущены. У Ераса Колонкова потемнело в глазах, сказали бы теперь – племяш это сделал, и на племяша бы кинулся, запросто.

– Вот видишь, – вздохнул Филька. – Кто бы?

Не ответил Ерас Колонков. Горько было, поэтому и не ответил. Только подумал: «Что они делают? Зачем? Хуже зверья…» Постоял, прикрыв ладонью глаза, словно стыдясь за кого-то… Почувствовал, как стало все безразлично. Но Фильке он сказал:

– Ты погоди меня. Я схожу огляжу…

А что оглядывать? Уже на тысячу рядов все пересмотрено. Но надо было прийти в себя, успокоиться, да и неудобно стало перед Филькой за свою слабость.

Шел по тропке. Уже давно осталось позади облепиховое разметье. Сосны осанистые, как на подбор. Любо-дорого, приходи – бери! Этакое добро!..

А меж сосен березы – стволы белые-белые. И листья узорчатые перешептываются. И мох по земле стелется. Мягкий. И вода в распадках после недавнего дождя искрится – не ушла еще, не исчезла.

Но – сгинула тропка, нырнула под увал и – сгинула. Море… Тихое, спокойное. Остановился Ерас Колонков, долго глядел, как белые барашки ложились на берег. А потом присел на серый, чуть припушенный мхом валун да и застыл, глядя на море. Сине-сине, ни души вокруг. «Эх, – подумал Ерас Колонков. – Хорошо-то!..»

17

Старая, давным-давно неезженая дорога была потрескавшейся и ухабистой. Выбоины поперек словно ручьи. Газик швыряло из стороны в сторону. У Мартемьяна Колонкова от тряской езды болела голова. Но все же ему было не так тяжело, как Сидору Гремину, который сидел сзади на жестком сиденье, оцепившем прямоугольником кузовок газика. Сидор Гремин морщился, вздыхал, то и дело жалобно говорил: «Не гони… Не дрова везешь. Дорога-то…»

Дорога… Проселочная, таежная. Заросла густой пахучей полынью и бегун-травой. Только по едва различимой колее и поймешь, что бежит она, бежит, как встарь.

Чудилось Мартемьяну Колонкову: вон из-за того крутоярья выйдет сейчас старый карым с короткоствольной берданкой через плечо, скажет:

– Мартемьянушка, во добром здравии будем нонесь – зверь пошел…

Суров был отец, а душа добрая. Порол нещадно Мартемьянушку и любил неистово. С семи лет начал его брать на охоту. «Учись. Я подохну, куда пойдешь? Другого промысла тут нету. А без меня кто тебе поможет? Нет такого меж людьми, чтоб помочь. Всяк в свою сторону гнет». И Мартемьянушка учился и зверье бить, и себя не жалеть.

– Не хнычь, технорук, – обернувшись к Сидору Гремину, бросил Мартемьян Колонков. – Скоро доползем. – Помолчал, сказал: – Отец у меня промысловиком был. Злой до охоты, как и до всего прочего. И хорошо, может, а? Как же без злости? Ничего путного не сделаешь.

Духота в газике – стекла не открываются. Вспотел Мартемьян Колонков, попросил шофера:

– Останови-ка…

Шофер – человек подневольный, ему что ехать, что стоять, все равно, лишь бы время шло.

Мартемьян Колонков и Сидор Гремин вышли из машины. А потом долго стояли, глазели по сторонам и с наслаждением вдыхали свежий лесной воздух.

Неожиданно они увидели: между деревьями что-то промелькнуло. И не успели еще сообразить, что к чему, как на дорогу вышел, воровато озираясь, длинный, будто жердь, парень.

– Лешка, – догадался Мартемьян Колонков.

– Он, – подтвердил Сидор Гремин.

Лешка заметил начальство, замедлил шаг, затем махнул рукой и подошел ближе.

Через плечо у Лешки – кожаная сумка. Сумка оттягивает плечи. Видно, набита чем-то тяжелым.

– Ты чего здесь делаешь? – поинтересовался Мартемьян Колонков.

– Прогуливаюсь, – сказал Лешка. – Прогуливаюсь, товарищ начальник.

– А здесь что? – показывая на сумку, хмуро спросил Мартемьян Колонков. Лешка смутился, на шее выступили розовые пятна. Но что-то подсказывало ему: не бойся, беды не случится, начальник – свой в доску, а Сидор Гремин и того лучше.

– Сумка. Обычная. А разве не видно?

Потемнел Мартемьян Колонков в лице – Лешкино нахальство для него – нож к горлу.

– Потреплись у меня. Живо утащу к леснику.

Но угроза была призрачная – ни Лешка, ни сам Мартемьян Колонков в нее не верили.

– Не пугайте, – сказал Лешка. – Я не из робких. Меня на пушку не возьмешь. Да и кто у вас лямку тянуть будет, если вы нынче меня, после – другого… Э, так и погореть можете, Мартемьян Пантелеич: на сплаву-то – топляки сплошные.

– Замолчи! – сказал Мартемьян Колонков.

– Избу буду строить, – будто не услышав, вдруг решил сыграть начистоту Лешка.

– Глянь-ка на него, – удивился Мартемьян Колонков.

– Много ли у вас заработаешь? – разоткровенничался Лешка. – А тут добро под боком – все равно пропадет. У Ераса силенок не хватит собрать. Урожайно… – и, помедлив, добавил: – Облепиха сейчас в городе в цену входит. Ништяк, что зелено.

Мартемьян Колонков растерялся – слова не вымолвит. Глядел он, глядел на Лешку, наконец, тоскливо выдохнул:

– Так… – и махнул рукой.

18

Уже больше часа Ерас Колонков и Филька лопатили землю. А земля тяжелая, пахучая. Суглинок… И саженцы в руках легкие, подрагивают на ветру листочками. Вытаскивает саженцы из сумки Филька, передает леснику, а тот их во взрыхленный суглинок – раз за разом, раз за разом…

У Ераса Колонкова разламывается спина, отяжелели руки. Но не дает он себе роздыху. Торопится. Боится, расшалится погода, разгуляется. А саженцы этого не любят. И Ерас Колонков – тоже. Давно приметил, светлее у него на душе, когда вёдро…

– Для саженцев, Филька, сейчас самое время. И жары большой нет, и солнце хорошее. Быстро примутся.

Скоро сумка опустела, вышли саженцы, расшумелись лепесточками по земле. Вольным-вольно… Филька облегченно вздохнул:

– Все, дядь…

Ерас Колонков выпрямил спину.

– Как все? – не поверил.

– Саженцы кончились, – устало бросил Филька.

– Быстро. Я и не заметил.

Ерас Колонков опустился на землю, вытянул ноги. Сегодня он мог бы и не ходить на разметье. Воскресенье. Но – пришел. «Останься-ка дома, и все об одном будешь: глаз да глаз нужен, когда принимается облепиха. Любой ветерок страшен – погнет, пообломает. А потом – что? Потом пиши пропало – все по новой надо». Оттого и пришел на разметье.

Посидел, успокаивая дыхание. Филька тем временем сбегал на стоянку, в ворохе вещей отыскал бурдюк с водой. Отпил несколько глотков. Вернулся обратно. Филька не терпит табачного дыма, и поэтому не сел рядом с Ерасом Колонковым, который закурил папиросу, а устроился поодаль от него и стал глядеть на облепиховые кусты, отяжеленные незрелыми ягодами. Нравилось – роса на листьях. Время-то уже к полудню, а роса. Капельками блестящими, издали похожими на бусы. Сколько их, перечтешь разве? Внезапно Филька увидел надтреснутые ветки. Сразу пересохло в горле. Приподнялся, вглядываясь, и закричал испуганно:

– Дядь, а дядь, сломки!

Ерас Колонков вздрогнул, услышав. Вскочил на ноги:

– Очумел?

– Опять сломки, – жалобно сказал Филька. У него запершило в горле.

Ерас Колонков увидел, сник и будто ростом меньше стал.

– Я знаю, кто, – тихо сказал Филька. – Он похвалился, Лешка, что живого места на разметье не оставит. Парни мне сказывали.

У Фильки потемнело в глазах. И словно не было привычной робости… Сорвался с места, кинулся к росстани, где вертляво и юрко, как юла, бежал проселок.