Текст книги "Город с запахом шоколада (СИ)"

Автор книги: Кейт Андерсенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8
Херр Краузе позволяет себя облапошить

Каждый сам выбирает то, что ему нужно:

Искать, обрести и опять потерять.

Нам в нынешнем душно, грядущее чуждо,

А прошлого вновь не отнять.

Оно смотрит мне в спину, мешает проснуться,

Стирает границы, рисует миры.

Там город, куда нам уже вернуться,

На той стороне от стены.

Ясвена. Одно но.

Виадрус.

Перкунас совершенно не знает совести, это давно известный факт. Зазнался, верховный бог Балтики. Но ворваться шквалом прямо в залив, в его, Виадруса, владения и покушаться на его же пару питомцев⁈

Да за такое стоит собрать весь пантеон против! На Одре ворочу, что хочу!

Виадрус так вскипел, что ушел на дно прежде, чем питомцы осознали свою новую реальность. Все равно без него бы утопли, а он еще довез их до человеческого жилья. Не дети чай.

Революции, разумеется, поднимать нечего – все равно Виадрус лишь местный дух, Перкунас – несоизмеримо и неизменно выше. Начинать войну, которую проиграешь – глупо. Но обидно, все равно обидно!

Да и надо отдохнуть от этой сумасшедшей девчонки с парацетамолом и неустойками. Хоть парень нормальный, вроде как. Только наи-ивный… Как он с ней справится-то? И не проворонит ли? А если в кого другого влюбится, не в Машу Александровну Ветрову?..

Любопытство таки вытянуло бога реки на поверхность тридцатого декабря тысяча восемьсот девяносто пятого года, но там был лишь снежный безнадежный буран, скапливающаяся шуга на поверхности и пустая лодка болталась в камышах.

Виадрус не ожидал. Забыл, что людей ведь все к земле тянет. И пусто как-то вдруг сделалось… Нечто он уже своих питомцев не увидит?.. Что с ними теперь?.. Как их обратно приманить?.. Даже если парацетамол в реке сыщется?..

За корону что-то зацепилось. Раздраженно смахнул рукой: сотка с лицом польского короля из времени истеричной женщины Маши.

* * *

Вартислав.

Трясогузка увлеченно щебетала с не менее увлеченным тощим Краузе, но накидку не снимала. Даже руки его не приняла, запахнулась покрепче. Но что-то такое витало между ними, что и рабочие, и он сам не могли не приметить.

– Влюбился наш херр Краузе, – сообщил Отто, с сокрушением качая лохматой головой.

– В первую встречную, а еще интеллигент.

– Да это только слово такое, а на деле они обычные люди, Карл. И что, что чертежи читают, а Хакен им расфортификацию доверяет? Как дети же – сам погляди. А если она табак толкает без налога?

– Или это она подстрелила шуцмана на Фалькен штрассе во время погони.

– То мужик был, не баба!

– Так у этой такие обкоцанные волосы, что за парня и сойдет издалека. А инженер растаял наш. На пустом месте!

– Потому что военного надо было брать, а не вырощенного в русской Сибири. Что там они в культуре и военном искусстве разумеют?

– Да ладно, Краузе просто во время инцидента тут не было, только сплетни слышал, а беду нашу в лицо не знает, вот и беспечный такой.

– Посмотри, трещат как. Не затыкаются!

– Но этого уж сдадим полицмейстеру! И пусть выясняет!

Вартислав набычился – говорили о нем.

– Еще посмотрим, – процедил он недовольно, многозначительно опуская руку на пояс.

Потому что никуда он сдаваться против воли не будет.

– А что ты забыл в подземельях, если не бездомный и не контрабанду толкаешь?

– А может, и бездомный.

– Одет больно хорошо.

– И не по-нашему!

– Ты тоже не на бал нарядился, Карл, – отрезал Вартислав. И поинтересовался: – А что из контрабанды толкают нынче?

– Да что… какао – шоколад моден нынче. Табак, соль, кофе, морфий…

– Ты, ему, Карл, не болтай, а то сам как дите-инженеришка. По что знаешь, что за парень, а все ему сдаешь?

– Полицмейстер разберется, что у них с документами, и никакой Краузе не спасет, – зыркнул исподлобья сверкнувший седым виском Отто. – В каталажку, коли что не так.

Вартислав ненавидел ощущать себя ходящим по лезвию кинжала. Причем босиком. Как сейчас.

Он потянул плащ, зацепившийся за стену пыльного каземата, которого не мог припомнить.

– А отчего, Отто, говоришь, рвут бастионы? – полюбопытствовал князев сын. Потому как ведать – значит держать мир в руках.

Седой рабочий хмыкнул, поравнявшись с высоким Грифичем. На пол-головы ниже, а видно, среди подрывников – старший и главный.

– А я и не говорил почему. Бургомистр приказал. Газет не читаешь?

Знать бы, что такое газеты. Может, Мари знает?

Однако, Мари была занята тем, что разглядывала казематы, краснела русским комплиментам Краузе и плела собственные кружева лжи.

– А ты читаешь?

– Каждый образованный человек читает.

Выходит, и Отто – образованный? И лазит взрывать подземелья?.. Но любой человек рад показаться умнее, чем есть.

– Так расскажи.

– Да что рассказывать… Штеттин растет, Парижи всякие османские теперь модные, площади их звезды… Сходят с ума в империи, а кайзеру что делать остается? Вот и решили стены сносить, город расширять. А мы люди маленькие. Вон… инженера прислали нам все рассчитывать. А он бранит нас только. Ценности де исторические повредили!

– А по мне, – вмешался Карл, – так это убежище контрабандистов было. Ящик видели? Я бы покопался.

– Полицию пришлем, они покопаются. А контра мы сцапали и так.

– Я честный купец, – возразил Вартислав спокойно.

Хотя, поймай он кого в казематах, тоже на дыбу бы сначала потащил. Эти еще милосердные.

– А если бы открыли ящик, – влез третий рабочий, – то могли бы поживиться табачком или что там лежит. Если бы Краузе в амуры не пустился!

Ход превратился в лестницу, и для Вартислава начался ад. В голове застучало, а едва приложился левым боком о стену, боль охватила зверская.

Париж – это ведь город на юге, где сидит король Франции и где вечные беспорядки на почве религии?..

Он стиснул зубы, несмотря на то, как опасно качнулся сумрачный мир.

– А что Париж?

– Да выставки у них там всемирную. Башню – как его? – щелкнул пальцами Отто. – Так после одной и не разобрали.

– Эйфеля, – подсказал молодой парень. – Железная… – протянул он мечтательно. – Символ настоящей инженерии! Вот бы с ним поработать!..

Железная башня?.. Вартислав схватился ладонью за стену, но не поймал. Этот век помешан на железе, он так далек от жизни… И таково будущее?..

– Не болтай ерунду, Лео. Это символ революции.

Революции?..

– А это не ерунда. Будущее – в республике, – заартачился юный Лео. – И хватит на херра Краузе нападать, вот он бы со мной согласился. Херр Краузе!

Инженер обернулся одновременно с Марией, а Вартислав тихо возрадовался, что лестница закончилась. И за подвальным окном – мостовая хорошо знакомого рынка, заметаемого метелью, синий дом, где жила Хельга Ванн со своими травами…

– Херр Краузе, скажите, – потребовал Лео, – что Эйфелева башня – шедевр? И не надо ее разбирать, и она станет символом нового времени?

Судя по лопотанию, Краузе перевел Марии вопрос молодого рабочего. И трясогузка не могла не отозваться,

– Natürlich, – с готовностью закивала своей короткой шевелюрой.

И их взгляды встретились. Во взгляде Мари промелькнуло беспокойство, складка пролегла по лбу.

– Я поддержу Марию Александровну, – согласился Фридрих Краузе, тщательно отряхивая манжеты и рукава. – Эйфель бросил вызов старым традициям. Пусть он и построил башню ради выставки, но она останется надолго.

– Просто гугенотов прикатило много, вот и модно, – пробубнил Карл. – Мануфактуру разводют. И потому Париж им всем подавай на севере Германской империи.

А он смотрел на Мари, и Мари на него, пока Краузе доказывал, что некто Эйфель с железной башней – гений. Но камень ведь крепче железа, в чем же его талант гения?..

– Это правда? – пробормотал Вартислав на польском, словно это имело значение. – Про башню?

– Он на всех открытках Парижа, – подтвердила Мари. – Варт, ты живой?..

Вспомнила таки.

– А то как же, – хмыкнул он.

И, сделав шаг к стене, споткнулся и растянулся на каменном полу.

* * *

Маша.

Вартислав упал неожиданно, но предсказуемо. Прямо под ноги прусам. Маша не выдержала и вскрикнула, забывая про стратегическую важность кутания в плед.

Кстати, в пледе явно были потайные карманы, всю дорогу шелестели.

Бросились к Варту они с Фрицем одновременно. Маша сразу полезла под плащ, расстегивая диковинную серебристую брошь с изображением птичьей волосатой головы.

Грифон?.. Та брякнула о камень пола и потеряла значение. Расстегнуть куртку, добраться до раны.

Добраться, и что?.. Что она знает и умеет о ранах?..

Краузе тем временем проверял дыхание и подтверждал очевидные вещи:

– У него лихорадка.

– Да, да, он ранен, куда-то в плечо, – всхлипнула Маша, безуспешно копаясь в диковинных застежках Вартовой куртки.

У нее и современных мужчин раздевать опыта нет, куда там средневековых! Она совершенная бездарность!

– У него такая странная одежда, – пробормотал Фриц, мельком взглянув на Машу, и… брови поползли у него наверх. А потом инженер стыдливо отвел потемневший взгляд и закашлялся. – Вы… Мария Александровна… прикройтесь накидкой…

Маша поняла, что забыла про пледик, успешно упавший на пол. А подрывная бригада с нескрываемым интересом осматривает ее джинсы и все, что уходит под куртку.

Нет, ну серьезно⁈. Их смущают ее ноги, ю?.. Ох уж этот девятнадцатый век, по всем остальным критериям она одета более, чем скромно!..

– Амазонка выглядит похоже, – беззлобно отбрила Маша, но накидкой прикрылась. – Можно подумать, вы не видели женских ног, Фриц. Пришлось одеться в то, что было… доступно. Я же говорила вам, что со мной случилось!

Нападение – лучшая защита. Фриц Краузе мигом пошел на попятный.

– Мария Александровна, я…

– Доктора лучше зовите, – поджала Маша губы. – Мой спаситель еще и… мой младший брат. Просто… мы воспитывались отдельно, только вот… перед катастрофой и узнали. Я… к нему ехала, а тут такое…

Она прикрыла лицо ладонью вполне искренне, вместе с тем отдавая себе отчет, что это чистой воды манипуляция.

Ну, а что еще девушке делать во враждебном мире?.. Каждый выживает, как умеет.

– Хорошо, – наконец сказал что-то по-настоящему дельное Фриц Краузе, – сейчас я им скажу позвать фельдшера ко мне домой. И мы его перенесем. Вас… не скомпроментирует отправиться ко мне?.. А я переночую у приятеля.

Маша сглотнула в горле комок.

– Не скомпроментирует. Благодарю вас… Фриц. Вы золото.

И тогда благословенный инженер кивнул ободряюще, а после разразился пулеметной тирадой на немецком.

* * *

Глава 9
Париж глядит на княжича с открытки

А где-то лондонский дождь до боли до крика

Поздравляет тебя, и на каждой открытке

Я с любовью пишу «С днем рождения, Вика».

Корни. Вика

Вартислав.

Сон казался тяжелым, словно придавило пушкой. Нестерпимо хотелось пить. Разлепить веки было почти невозможно, однако необходимо, чтобы отыскать кувшин и справиться…

И первой он увидел ее. Трясогузку Марию, что спала прямо на его груди, морщила брови в страдании и держала его ладонь тут же, под собственной щекой, в своих ладонях.

В далеком детстве он страдал лихорадкой. И так переживала над ним мать. Но после слегла сама и умерла. Это единственное воспоминание: он открывает глаза, словно после долины смерти, и видит ее. А после…

А после все. Один. До сего дня.

Тяжелый вздох вырвался из груди, и Мари встрепенулась, проснулась, встретилась с ним смятенным мутным взором.

– Варт?..

– Мари.

Что она делала здесь, у его одра?.. Неужто дел нет других?.. И от чего так тепло на душе от того, что она здесь?

– Живой, – выдохнула девица, и в очах у нее блеснули слезы.

Вспомнилась та ерунда в казематах, что с ними приключилась. Взрывы. И Париж с башнями.

– В Париже правда железная башня?

Она рассмеялась и расплакалась сразу. Вытерла под носом и щеки, улыбнулась.

– Правда.

– Ты видела?

– Видела.

– Расскажи, – потребовал Вартислав и сжал ее ладонь. – И… дай попить.

– Ромео, – щелкнула Мари его по носу. – Ты ведь обещал не оставлять меня одну. А сам что?..

Бухнула в стакан воды, приподняла его голову над подушкой.

Он хотел сам: он всегда все сам, но тело откликалось неохотно, а Мари пожурила:

– Расплескаешь сам. Пей.

Мелкими порциями вода заструилась в разбухшее словно от пыли горло. Блаженство. Варт тянулся за стаканом, судорожно сглатывая, и мечтая еще и еще, но трясогузка сурово отмеряла по чуть-чуть.

– Успеешь, успеешь. Три дня таки не пил, теперь уж все впереди. Теперь все будет хорошо, княжич.

Опустила его осторожно, отставила стакан, потерла руки. Неловко усмехнулась:

– Тяжелый ты.

– Я… не княжич, – пробормотал Варт, ворочаясь поудобнее, и оно получилось. – Ты же знаешь.

– И что с того?.. Ты ведь все равно был его сыном. Так что все правда и… звучит приятнее. Для всех.

Поправила ему прядь волос, и так у нее это тепло получилось. Варт впервые, наверное, не хотел знать что там, за стенами комнаты. Не строить планов, не выживать, не решать, а просто быть здесь и сейчас.

Хотя и не стал бы врать, что он княжич. Новые наследники Грифичей вовсе о нем знать не должны.

На потолке была странная лепнина. Будто и дешевая, а с таким количеством завитков, что в глазах рябило. Голосок Марии прорвался как из ниоткуда:

– Так что тебе рассказать про Париж?

Верно. Париж. Несусветица там какая-то.

– Про башню. И про открытки. И, – вспомнилось вовремя нужное слово, – про газеты.

Мари опять захихикала.

– А газеты тут причем?..

– Каждый образованный человек таки читает, – со знанием дела пояснил Вартислав.

Память, к счастью, возвращалась быстро. После горячки всяко бывает. Ему повезло. И рана почти не болит.

– В мое время газеты почти вымерли. Но здесь… здесь да, – закивала она задумчиво, поправляя короткий локон за ухо. – Газеты и сплетни – основной источник информации. Оба не слишком надежны, разумеется. Это такие печатные листки с новостями.

Умно. Вартислав вдруг заметил, что ее странная одежда сменилась. Шею и грудь охватывало изысканное кружево. Взгляд невольно заскользил дальше, когда он вытянул шею (даже почти не больно вышло) – там была девичья талия, какую показывать было не принято, а ниже – юбка. Поднял глаза обратно к лицу и встретился с ее насмешливым взором.

– И что скажешь? – расправила складки шелестящей коричневой не то мягкой парчи, не то жесткого бархата. – Про газеты и Париж сразу забыл?

Язва, а не девица.

– Замерзнешь, – сделал Вартислав вывод и повернул шею к стене. – Ты не умеешь одеваться, Мари.

Со стены на него смотрел гобелен со сценой охоты. Только сразу понятно, что художник на охоте не разу не был. Романтика одна, никакой крови и хаоса.

Выше оказался потолок, который он уже видел, напротив – закрытое кружевной занавеской окно.

В кружевах шторы угадывалось высокое светлое строение напротив, а в животе – голод.

– Фриц мне и пальто достал, не боись.

Фриц Краузе. Это имя прозвучало неприятно, и Варт ехидно полюбопытствовал:

– А про волосы что ему наплела?

– Что я их обстригла в знак сочувствия жертвам гильотины.

– Что?..

Новые слова его доконают. Как и трясогузкина изворотливость. Ни йоты стыда!

– Я однажды читала в интернете, будто короткие прически вошли в моду после Французской революции. Аристократам рубили головы, девушки разных стран, чтоб их поддержать, стригли волосы, – она провела рукой по шее, – вот как раз так.

– Ерунда какая.

– Ерунда. Но Краузе поверил. Он вообще куда менее подозрителен, чем ты.

– И потому долго не протянет, – припечатал Варт. – Интернет – это твоя любимая книга?

Она снова засмеялась, будто над непутевым ребенком и потрепала его по голове. Варт насупился, сложил руки на груди и перешел к делам насущным:

– Где мы?

– У Фрица на квартире, в новом городе. Тебе ставили морфий: начиналось заражение, приходилось чистить рану, устранять лихорадку. Ты, – обиженно ткнула трясогузка его в плечо, – обещал, что я не буду одна! А сам провалялся четыре дня между жизнью и смертью!

Четыре дня… Для лихорадки не так уж много. И он, пусть и слаб да голоден, но вполне жив и здоров теперь. Смутно узналось незнакомое слово. Отто говорил его там, в казематах.

– Морфий возят контрабандисты.

Мария шмыгнула носом и резко встала, одергивая свою юбку. Довольно резко возразила:

– Не знаю насчет контрабандистов, но доктор кажется приличным человеком.

Доктор! Квартира… Такие услуги задарма не оказывают.

– Чем ты расплатилась с очкариком, женщина? – подозрительно прищурился Вартислав.

Потому что мысль о том, что Мари сделала то, чем платят женщины за покровительство, ему почему-то не понравилась. Еще и ради него.

Мари пожала плечами и отошла к окну. Обняла себя за плечи. Неужто правда?.. Вартислав подтянулся по одеялу и сел ровно, готовый заняться кровною местью. В спине на сей раз настойчиво закололо, но на боль можно не обращать внимания. Не сейчас. Лихорадка прошла, остальное ерунда.

Взор искал оружие, но в диковинной комнате было не слишком много вещей. Узкая кровать у покрытой гобеленами стены, тумба со стеклянным кувшином и полупустым стаканом, стул, на котором она только что сидела. Стол, заваленный чертежами, у того самого окна и оттоманка с печально сбитым покрывалом.

Мерзавец-инженер. Варт сжал кулаки добела и сдернул одеяло. Обнаружил лишь сбитую сорочку на себе и озадачился, что теперь. Он всегда спал в штанах. А драться в сорочке…

Мари неожиданно подала голос:

– Я сказала, что варю шоколад, и расплачусь… с дохода. Краузе хлопочет, чтоб мне открыть лавку, хотя и твердит, что не возьмет с нас денег. Морфий стоит недешево. Но Фриц… Фриц хороший человек. Все получится. Просто должно!

Плечи ее вздрогнули, а голос треснул, как стекло.

Шоколад – тоже контрабанда. И вообще неизвестно что такое, которое еще и варят. Но вот открыть лавку… Трясогузка и… лавка?..

Но это много лучше, раз больше ничего не было. Контрабанду он ей достанет. И в лавке подсобит. Расплатятся, разберутся с шоколадом энтим. Еще будет платить за него лекарям и хахалям! И считает ведь, будто это что-то очевидное.

Варт почесал затылок. Она же обиделась на него почему-то. А он упустил, от чего и когда. Так что миролюбиво предложил, похлопав по стулу ладонью:

– Ладно. Расскажи про Париж. Значит, ты там видела железную башню?

Мари развернулась. Юбка, талия и кружево ей куда больше к лицу. Даже волосы убраны шпильками. Теперь и правда на знатную панночку похожа. Вроде Софии, когда ее к Филиппу привезли на свадьбу. Он бы на такой даже женился – а что.

– Конечно, я же уже тебе сказала, у тебя точно нет обсессивно-ко… Ты зачем встал⁈

Поразительно. Еще и «конечно»!

– Я не встал, я сижу. И что город – правда модный? Башней?..

Купцы рассказывали, что там грязно, вечные заварушки, по улицам текут испражнения. Зачем трясогузку понесло в такие гадкие, пусть и модные, края? И что может поменять башня из железа?..

Но Мари уже подлетела, сердитая, как фурия, начала его обратно на подушку заваливать, приговаривая:

– Доктор сказал, что тебе нужен полный покой, а ты мне тут уже козликом прыгаешь! А ну лежать и не дергаться! А то…

– А то что? – усмехнулся он, сопротивляясь скорее ради забавы.

При чем тут козлик?.. Он же сел просто. Какая же трясогузка милая, когда сердится! И переживает.

– А то про Париж не расскажу!

Ее лицо оказалось близко, и от того так сладко заскребло в груди, даже голод забылся. Эти ее глаза, похожие на кухоль с пивом, и шторм в них, будто он лодчонкой тонет в нем…

Мари тоже, видать, почуяла что-то эдакое, совершенно смутилась и собралась было отпрянуть, но Варт правой рукой удержал ее за благословенную тонкую талию. Еще хотя бы мгновение. Ее бы сожгли за колдовство, потому что что это, как не колдовство-то?.. Но он бы не дал сжечь, ни за что на свете.

И за морфий, и за шоколад платить тоже будет он, а не она. Она просто…

Девица жестко уперлась ему в грудь ладонями.

– Сбрендил, гусь хрустальный⁈ – неподдельно возмутилась, будто и вправду принцесса. – Немедленно отпусти!

Варт весело усмехнулся, но послушался. С самым суровым видом Мари натянула ему худое белое одеяло до подбородка, только румянец сдавал ее с потрохами. Покашляла, возвращаясь на стул и чинно складывая ладошки на коленях, а затем молвила наставительно:

– Ты все еще болен, так что поумерь свой пыл. А радею за тебя, потому что ты мне как младший брат, так что не надо тут себе строить радужных замков с единорогами, понятно?

Ну-ну. Краузе ей младший брат.

– Я послушен, как вышколенный пес, – поднял Вартислав ладони в знак капитуляции. Зато, раз уж он тут больной, не грех и покапризничать – никогда прежде не доводилось: – Так что давай про Париж. И поесть.

Настала очередь Марии усмехнуться. Она глянула на часы.

– Фрау Фрунзе принесет обед через четверть часа. Это квартирная хозяйка Фрица. Добрая женщина прониклась историей младшего брата хорошей знакомой расчудесного херра Краузе, – пояснила чертова трясогузка многозначительно, – так что наверняка какой-нибудь бульон для тебя состряпала.

Тьфу. Уже всем растрезвонила свои выдумки.

– Бульон⁈. Я хочу мяса!

– Все в свое время. Ладно. Слушай про Париж… – очи ее враз упорхнули в туманные дали, ей одной ведомые, и Вартислав умолк, и вправду как ребенок плененный рассказом бродяги о далекой стране.

– Наверное, он тут совсем другой теперь… Или еще. Но у нас про него говорят… ну, говорили, что это город любви. Я не задавалась вопросом, когда так стали считать. Но именно Эйфелева башня для всех куда важнее Лувра почему-то. И туристы везут домой брелки и магниты именно с ней, и даже в Версаль не факт, что съездят… Но башня – маст хэв! Идиотизм, верно? Железная постройка, из арок и лестниц. Элегантная, хотя и не так, чтоб слишком. Полнейший модерн, я не по этой части. Говорят, и правда в этом веке народ бранился, что уродство и что неба не видно. Ее почти с каждого закутка рассмотришь над рекой. И стеклянный купол ботанического сада, и сады Тьюильри, где играет аккордеон уличного музыканта…

– И ты встретила там любовь?

– Я⁈. Да куда там! – Мари так удивилась, что даже расхохоталась. – Я только лебедей на Сене кормила. Вместо того, чтобы есть самой – на вторую булку у меня денег уже не было. Они так забавно берут из пальцев хлеб, чуточку пощипывая, но это так мило, знаешь… Тогда еще Нотр-Дам был цел, и атмосферка… А еще, знаешь, в нем всегда были круглые площади, а улицы расходились как лучи звезд, и Щецин был такой, и водителям жуть как не нравилось… А оказывается – Фриц сказал – что только двадцать лет назад Париж перестроил барон Осман, чтобы гигиену в городе улучшить и предотвратить забастовки и баррикады на узких улицах старых кварталов… На аллеях удобно устраивать парады и контролировать несколько улиц за раз, и некоторые города подхватили эту моду, как и наш. Представляешь?.. А всю жизнь Париж был другим, не таким, каким мы его знаем! Мы вообще ничего не знаем, по ходу, я в шоке просто!

Варт уже насмерть полюбил этот ее жар, с которым она все делала, и век бы слушал, но уточнил важную, смутно знакомую деталь:

– А Штеттин перестраивает Краузе?

– Краузе только помогает. Один из младших инженеров, и он больше по взрыву фортификаций…

Мари вдруг поджала губы и выдала обиженное:

– А вообще, мог бы и поинтересоваться, как я в эти дни без тебя! А он сказки про Париж требует…

Ох, она ведь уже несколько раз это говорила, а он все про свое…

* * *

Маша.

Вартислав Грифич – не просто заноза и эгоист, но еще и совершенный нарцисс. Вот что он себе возомнил, будто, раз она за него переживает, то и целовать можно⁈. Он, вообще, кириллицу не умеет, а они договорились тогда, так что нечего!

А еще он младше и дурак с рапирой наперевес. Одну ее бросил. Не по собственной воле, конечно, но злиться это на него не мешает! И даже не спросил, тяжело ли было! Про Париж ему рассказывай, будто это главное самое!

Краузе, конечно, просто находка. Поверил всему, что она рассказала – даже стыдно. Но выбора у нее особого не было. Скажи она правду, он бы решил, что Маша сумасшедшая и отправил бы в дом… как они их тут называли. Не терпимости, а иначе как-то, но они уже сто процентов существовали. И переживал бы при этом, и ответственность чувствовал, хотя какая его вина в том, что их бог-ведро так вот кинул?..

Это с Вартом можно поцапаться, и ничего никому за то не будет. А Фрица жалко. Он добрый и мягкий и умный, он такого не выдержит, и жаль его потерять. Варта тоже терять было страшно, но Варт теряться и сам не станет.

Он – вон – и уколы морфия пережил в здравом уме и памяти, хотя она умоляла доктора уменьшить дозу, а то побочки те еще, контролировала каждый укол и перевязку, несмотря на гадости гноя и открытого мяса… Врала, что это в России открыли. Благо, Краузе при том не было – его вызвал бургомистр по поводу казематных штук. И доктор был уступчив и сносно говорил по-польски.

Но это не отменяет факта, как ей страшно было совсем одной остаться, как жалела, что желала ему заржаветь…

И что опять желает.

– Прости, Мари, – просто сказал Вартислав и дотянулся до ее руки на коленях, легонько пожал. – Я был не прав.

Маша так и разинула рот. Вот уж чего не ожидала, так не ожидала. А Варт продолжил без всяких издевательств:

– Ты сказала, что открываешь лавку?

– Я… да… просто я должна была работать на шоколадной фабрике… там, у себя. Вот и подумала… Ляпнула, а Краузе воодушевился и предложил, говорит, дело прибыльное и много есть пустых домов у набережной, где попробовать можно… Но мне страшно очень… Где я товар доставать буду? И реклама, и документы, и все…

Она с недоумением смотрела на свою ладонь в его. И вроде надо забрать, чтоб мальчик ничего не надумал лишнего – ведь какая любовь с тем, что младше, да и еще гол как сокол – а вроде совсем не хотелось, он словно силу какую в нее вливал этим пожатием.

Говорила всякую бессвязную чепуху, и становилось легче.

И кто тут эгоист тогда. Со вздохом Маша вытянула пальцы, потихоньку, один за другим. А Варт возьми да скажи:

– Положись на лучшего в Померании купца, Мари.

И ткнул себя в грудь.

– Будет у тебя шоколад.

* * *