Текст книги "Город с запахом шоколада (СИ)"

Автор книги: Кейт Андерсенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 28
Что-то бьется в моем сердце непонятное такое

…а потом уже ни ветра, ни слов не слышно, меж сплетенных пальцев вьются строкой легенды.

для двоих открыты звезды, открыты крыши, океан вдали несётся атласной лентой.

он её глазами видит густую зелень, городской трамвай, вдали – очертанья пашен…

а она в его – как ведьмы готовят зелья, как летит пегас среди изумрудных башен,

как блестит в пещере гномьей гора алмазов, паруса вздымает ветер – послушен, ласков…

темнота не терпит света, не терпит сказок., но она сама – всего лишь дурная сказка.

джек-с-фонарем, сетевая поэзия.

Маша.

Коляска на Кляйн Домштрассе шла в горку с трудом, но возница честно не сдавался. Жаклин стребовала с него помочь раненому при высадке, а сама ласково погладила Вартислава по устало склоненной на Машино плечо голове, объявила, что теперь знает, кто они друг другу. Подмигнула. Варт не особо отреагировал – может, спал или обморок… – а вот Маша испугалась.

– Пойду писать статью века, – весело отсалютовала Жаклин. – Продам в General Anzeiger – им должно нравиться. Успокойно, Мари – про какао. Пока. А вы – история достойная книгу.

И подмигнула снова, кивая на Варта. Мари невольно округлила глаза.

– Ты что?.. Про нас?

Жаклин пожала плечами.

– Не знаю. Может, про меня и про Барта?

Виадрус, балбес, все красивой девушке слил, что ли?.. Вот честное слово – ведро, ведро самое настоящее! У него вместо мозгов!.. Издеваются все. Маша нахмурилась и кивнула:

– В любом случае, спасибо тебе за все, Жаклин.

– О, я приду завтра, не прощай, – чмокнула легко ее в одну щеку, во вторую, потом потрепала по волосам Варта, который что-то ей проворчал в ответ, и была такова.

А они вот лезли в горку.

– Один помогает, чтобы меня получить, вторая, чтобы тебя… – пробормотала Маша, придерживая прыгающую на плече голову «брата». Мостовая, чтоб их всех.

– Только Краузе сбегает все время… – ответил вдруг Вартислав. Сонно, но вполне в сознании. – Он не справится с тобой, трясогузка.

– А Жаклин… – поспешила парировать Маша, – Жаклин, она… слишком прогрессивная для тебя. Такая… феминистка почти, знаешь. Ты с ней с ума со…

– Трясогузка… – хмыкнул Варт, находя на ее коленях ее же ладонь и тепло сжимая, – не нужна мне Жаклин.

– А мне… Краузе не нужен, – прошептала Маша, и что-то теплое снова проснулось и трепыхалось внутри, как так и надо…

И ехали они уже со сплетенными пальцами.

Но у входа в «Грифонъ», легок на помине, стоял инженер. С корзиной цветов, одетый с иголочки, аж блистает… Такой решительный и растерянный одновременно, проговаривающий что-то себе под нос…

У Маши даже на миг коленки ослабели. Вот только сватовства ей сейчас не хватало!.. У нее сломаны ребра, синяки пошли пятнами, на руках пять кило контрабандного какао и умирающий брат-не брат.

– Машенька! – воскликнул расфуфыренный Фридрих, подбегая к остановившемуся экипажу.

Распахнул дверь и встретился с тяжелым – и наверняка – не до конца осмысленным взором Вартислава.

– Ох, Ма… – так и замер несчастный Краузе на половине сладкой фразы.

– Фриц, – вздохнула Маша, – не поможете мне?.. Тут Варт… беда с ним на службе приключилась. А поговорим… позже, ладно? За чаем каким-нибудь.

– Pass auf, – сказал Варт ему таким тоном, будто имел в виду пресловутое «хенде хох».

Мрачняк. И смешно, и надоело уже. Это зашло слишком далеко. Хотя что она может ему сказать⁈. Сама изначально с огнем играла, но надеялась, что пронесет.

Но учтивый Краузе не мог не помочь Варту на пару с возницей.

– Машенька, это вам. Камелии. Komm her, Bart, aber vorsichtig…

Благоухали камелии, конечно, как сад богов. Маша так и зарылась носом в круглые полные нежно-розовые бутоны. Плакать хотелось. Неожиданно.

Потому что грустно это – Фриц Краузе ничего плохого не сделал, только хорошее, с самыми честными и искренними побуждениями, но… но. Не могла она ему сказать ничего ободряющего. Потому что своим вулканом она ему голову сносит. Видно же. Вот и после трех встреч камелии принес и сердце на ладони… Но ужас же.

А Варт справляется, с каждым извержением. Чувств, поступков, даже в танце… Смог бы Фриц станцевать бачату, качать бедрами и даже не моргнуть, посмеяться, а не постыдиться? Увидеть ее ноги в джинсах и не краснеть, а сказать «снимай одежу», потому что «задубнешь»?..

Почему несправедливо все так.

– Наверх, пожалуйста, на кровать, – приказала пыхтящим мужчинам Маша Ветрова, входя следом в свой новый дом. Зажгла керосинку, поставила первый мешок с какао на прилавок, поставила рядом корзинку, снова понюхала.

Но цветы Фриц выбирать умеет. Никогда не получала камелий. Зная это время, это ж еще и значит чего-то, небось… Взяла баночку с полки и отправилась во двор к колонке – набрать воды.

* * *

Вартислав.

Он бы и сам прекрасно дошел. Ну, медленнее, конечно, но все же… Не на тяжело дышащем Фрице, который с веником в корзине пришел и с белым шарфиком, хитро на шее завязанном.

«Машенька». Он ему даст «Машеньку»!

Кучер не церемонился. Свалил его побитую тушу на кровать, и обернулся:

– Ну, я пошел, господа.

Потопал сапожищами вниз, где Маша, судя по звукам, растапливала камин и ругалась. Не зажигался. Фриц остался, поджимая губы.

– Подушку подоткни, – велел угрюмо Варт. – И ноги положи ровно.

– Тебя перевязать надо.

– А я говорил, Краузе. Просто с ней не будет.

Фридрих выдохнул через зубы.

– Не тебе судить. Ты вообще, оказывается, агент полиции. А она знает? Волнуется. Может, Мария Александровна тебе вовсе не сестра?

– Да. Вовсе не сестра. И она знает. Так что руки от нее прочь. И. Мне. Нужна. Подушка.

Потому что так он смотрит в потолок, а не на врага. Который точно будет протекать при первом ливне, если не застелить чердачные перекрытия. Зато у каминной трубы тепло. И на бюро – зачем-то зеркало стоит, отражает бедолагу, который притащил камелии.

Розовые камелии символизируют любовное счастье. Пф. Жестокая Мари приняла, ничего не сказав, кроме тихого «спасибо» и сразу давай нюхать и закрывать глаза от удовольствия.

Фриц со вздохом исполнил его приказ. А потом скрестил руки на груди и поинтересовался:

– Так лучше?

– Лучше, – буркнул Варт.

– Фельдшера позвать не надо? Кровью истечешь.

– Кровью истекал ты. У меня запеклась.

– Ха! От того рана не заживет. А ты все хорошо сделал. Почти не болит.

Зубы сводит от его благородства. И неудобно даже, что Варт с ним грубо так. С трудом на своей подушке попытался приподняться, сесть. Фридрих помог даже.

– Spasibo, – выдавил. – Так они говорят?

Краузе улыбался. Стоял, привалившись к низкой балке, смотрел на него сверху вниз и улыбался. Если он думает, что коли камелии принес, то…

– Так. Ты говорил, русский учить хочешь?

Почему он так свысока смотрит? Будто заранее уверен, что выиграет?.. Она ему сказала, что ей Краузе не нужен, она… Почему так бьется в виске боль.

– У тебя есть антипирин? – спросил, морщась.

Краузе покачал головой, присел на край кровати. Потрогал его лоб, потом свой. Заключил:

– Антипирином не увлекайся. Любое лекарство имеет не только хорошую сторону. Я вызову тебе фельдшера, Барт. Ты же весь в ранах. Тебе лежать теперь надо долго. О деньгах не волнуйся: я заплачу.

– Я… сам справлюсь.

– Не перечь. Я делаю это не ради тебя. Ради Марии Александровны.

– Она не будет с тобой, Фриц. Оставь ее в покое. Она моя.

– Твоя кто? Не сестра. Не жена. Не невеста, я полагаю.

– Я…

– Тогда пусть Машенька выбирает сама. Да, я не знаю порой, что с нею делать такой, но сдаваться не хочу. Такие девушки рождаются раз на сотню лет. Честный бой. По рукам?

Варт с недоумением смотрел на протянутую ладонь. Перевел взгляд на честное лицо инженера.

– Ты почему такой добрый?

– Я убежденный гуманист. Ну, – сам взял его руку, пожал. – А теперь я пойду пить чай с Марией Александровной – она обещала. Пошлю Михася за доктором – Дарья не откажется от лишней марки.

Гуманист – значит «богач»?..

– Я тоже не всегда знаю, что с ней делать такой…

Но Краузе уже встал и спускался вниз. Варт услышал его безукоризненно учтивое «Машенька, davaite ya vam pomogu!» и что-то ее нежное в ответ… У нее все нежное выходит, даже ругается когда.

Но тоже не сдаюсь.

Он застонал, возя ботфортами по кровати. За что его постигла кара небесная влюбиться, еще и в самую неподходящую для того женщину⁈.

Пропустил шаги на лесенке.

– Ты чего? – ринулась к нему холодной ладошкой Мари. – Совсем плохо?..

Вартислав малодушно прикрыл глаза.

– Споешь колыбельную? – прошептал он.

Только бы не уходила. А Мари возмутилась и оттаскала его за нос. Пришлось даже разжмуриться, вытаращиться с полнейшим удивлением. Девица сидела подбоченившись, даже пальто не сняла. Румяная от мороза, пусть и с синяками, а глаза сияют вот этим ее колдовским огнем.

– Шут гороховый! Почему сапоги не снял?

– Я… я ранен! – растерялся Варт. – Почему теперь шут, я серьезно⁈

– Тебе надо помыться, надо обработать раны, переодеться в чистое… И, – она свела брови, будто нянька-кормилица, – не мешало бы тебе рассказать, что случилось и не ждать ли нам в «Грифоне» очередной осады. Вчера сказал, что тайна следствия, а сегодня – пожалуйста. Едва не умер. И в грязной обуви мне на одеяло! Единственное, между прочим! И колыбельных требует!

Вартислав застонал.

– Почему ты такая строгая?..

– Давай, – велела Маша и взялась за застежки его куртки. – Снимай… одежу.

И хихикнула в кулак.

– Помнишь, да?

– Конечно, помню, – пробухтел Варт, взял ее за руку, чтобы подняться. – «А ты отвернешься?» – продекламировал писклявым голоском.

Маша засмеялась и встала.

– Раздевайся, я уже грею воду. И заворачивайся в одеяло. К сожалению, так скоро, как у фрау Фрунзе, ванны не выйдет. Водопровода нет, вечно теплой печи тоже. Я провела сегодня пол-дня в участке. Но хотя бы голову тебе обмою. И пирожков поешь. Голодный, наверно.

– А что ты там делала? – спросил Варт, стаскивая куртку. – В участке?

Маша ответила уже с лестницы:

– Мне подельница Петра предложила купить какао. И, – ее голова появилась на уровне пола, и Варт даже схватился за пояс штанов, которые собирался стащить. Лукавые глаза смеялись. Так и запустить подушкой! – теперь оно у меня есть.

Пошла вниз. Трясогузка! В голове даже прояснилось. Варт подскочил к перилам лесенки, припадая по дороге на колено так тяжело, что думал, снесет их. Перевел дух и крикнул вниз:

– Тебя задержали?

– Нет, – донесся Машин веселый голос. – Поблагодарили. Арину забрали за незаконную торговлю, а в доме проводят обыск. Или уже провели.

Он проспал на складе все самое интересное⁈.

– Как ты так спокойно говоришь о подобном, Мари? Это же бандиты!

– Я ведь говорила, – безмятежно рассмеялась она в ответ, – что дамы-сыщики очень даже недооценены в твоем времени. Мы много чего можем. Теперь, Варт Грифич, ты мне расскажешь все! Что ты там застрял – я уже с миской жду!

Подозрительно веселая она… Но в груди махало крылышками совсем глупое сердце, или что там бьется от любви. Фи!..

Хлопнула дверь, и с топотом маленьких ножек влетел крик Михася:

– Пани Маша Алье-ксан-дроу-на, пан воин Вартислав что, умер⁈.

Да умрешь тут… В одеяло заставляют заворачиваться. И топать по лестнице вниз – зачем тогда было заставлять других вести наверх? Варт сделал шаг и понял, что не спустится. Разве что присесть и спустить ноги…

– Ну что ты, Михась, какое «умер»⁈

– Тогда что это за привидение на лестнице? Видите, с ногами⁈.

– У привидений не бывает ног, – отозвался Вартислав.

Да, мир идет кругом, но каким-то хорошим кругом. Может, это круг девятнадцатого века, а может… Кто знает.

* * *

Глава 29
Три чашки какао и пачка стихов в придачу

Завелась свобода внутри меня:

Разгон до ста восьмидесяти от нуля,

А у меня два мотора и нет руля.

.

А. Ворфоломеева. Свобода

Маша.

Краузе нерешительно остановился возле великолепной корзины с камелиями и коснулся пальцами нежных лепестков.

– Ну, Машенька, раз главное сделано…

«Главное» – это было наносить и нагреть воды для корыта внезапно царственного Варта, в котором он теперь отмокал после перевязки и обработки раны спиртовой настойкой из его собственной фляжки. Пресловутый бреннвайн на донышке. Краузе подтвердил, что серьезными раны не выглядят, но Маша таки опасалась возможного сотрясения. Хотя при тяжелой форме – его бы рвало, при легкой – достаточно лежать. И отмокать.

Корыто было на кухне, кухня – под лестницей. Дверка совсем слегка приоткрыта ради соблюдения приличий.

Михась побежал за доктором.

Фридрих же Краузе оставался печален, как рыцарь известного ордена, и собирался уйти, потому что, собственно, говорить он не знал что. Определенно искал повода и не умел найти. Как же все грустно и запущенно.

– Очень красивый цвет, – сказала Маша, тоже посмотрев на нежные, как маршмеллоу, розоватые камелии. Она вообще постоянно на них смотрела и не только смотрела, потому что так или иначе – это шикарный подарок. И запах еще заполонил весь первый этаж. – Знаете, Фриц, в некоторых странах… есть диковинные названия цветов. И вот такой – называют «цвет бедра испуганной нимфы».

Фриц поднял чуть удивленный, несмело улыбающийся взгляд. Маша пожала плечами и засмеялась:

– Забавно, да? Но вот он и не розовый, и не телесный, а будто краешки перистых облаков на заре… Бедер нимф, еще и испуганных, я не видела.

Как всегда, несет какую-то ахинею вместо серьезного и того-самого…

– Я тоже, – тихо выдохнул Краузе, будто это она тут нимфа, и он боится спугнуть. Или вспомнил, как засмущался обтянутых джинсами бедер – кто знает…

Но шутку – главное – оценить не смог.

Они ни разу с ним ведь толком и не разговаривали. Просто так. Все по делу, в критических ситуациях, или вскользь, между дел. Ну должен парень понять ведь… что она не убежит с ним в Берлин и что вулкан корзинкой камелий не погасить, как бы они ни были великолепны, и что она из мира, где джинсы на бедрах – нормальное положение вещей.

Что его помощь с лавкой она рассматривает как инвестицию и непременно вернет огромный долг – медленно, но с процентами.

– Давайте я сварю вам какао? – предложила Маша. – Только проверю, не скисло ли молоко…

Куда она его ткнула? Во всем этом бедламе…

– Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством, Машенька.

– Ерунда. – Молоко браво держалось в своей крынке на высокой полочке над дверью, где дует крепче всего, и его можно было смело брать в расход. – Я же вам, в конце концов, обещала. И мы с вами не разговаривали по-человечески. А есть о чем, – Маша улыбнулась обезоруживающе. – Садитесь же. Смотрите – небо темнеет, может, повезет, и лучик закатного солнца из-за туч у горизонта проскользнет в мир на стекла в окнах и витражи собора.

– Вы… мечтательница, Машенька, – прокомментировал Краузе несмело и последовал ее совету – опустился на оттоманку у окна. – Салфетка какая занятная… Не вы ли сделали?

Маша прикинула: варить в кастрюле долго, да и на кухне Варт в неприкосновенности пускает пузыри – слишком уж пыхтел, что она с Краузе время проводит – а если поставить на решетку жестяную кружку и сунуть в камин на манер гриля, выйдет неплохо.

Где-то она видела такую… Но пока делали прилавок, не задевали ли ее куда?..

– Я, – кивнула рассеянно, – Еще бы к вязанию вернуться, да спицы где достать.

Ах, вот же она – решетка с пазами и щипцы, в углу. Вся в копоти, но да ничего – сейчас такая же будет.

– Вы и вяжете? – поразился Краузе, едва что не хватаясь за сердце.

– Но не вышиваю, – засмеялась Маша, принимаясь пересыпать часть драгоценного какао в банку. Шоколадная пыль хлопнула в воздухе, и наконец запахло бесценным шоколадом… – И на клавесине не умею музицировать.

Ложка какао, половина меры воды и – до кипения. Подолом взялась за ручку решетки.

– Фрау Фрунзе тоже вяжет. Наверно, можно попросить у нее… – предположил Фриц. – Я поговорю.

И подскочил помочь.

– Да знаете, это чудесно, но как-то неудобно всю жизнь у кого-то быть в долгу… – Маша инстинктивно отерла руки о юбку. Стоит озаботиться фартуком. – Поэтому… Фриц, как вы относитесь к инвестициям?

Инженер, уставившийся в огонь под кружкой, задумался о чем-то своем, романтичном, и был вынужден вздрогнуть.

– Инвестициям, Машенька?

Маша жестом предложила собеседнику сесть обратно на оттоманку, а себе подвинула стул. Ой, закат и правда случился, минимальный совсем, но бок собора окрасился в теплый свет…

– Уж вечер, облаков померкнули края, последний луч зари на башнях умирает, – неожиданно продекламировал Краузе ее любимые строки Жуковского.

Очень в тему!

– Последняя в реке блестящая струя с потухшим небом угасает… – зачарованно закончила Маша строфу, не отводя взгляда от доступного меж рядами домов кусочка разукрасившегося косыми лучами неба. И опомнилась, потому что он попытался накрыть ее руку своей. Вздохнула тяжко, осторожно забрала ладонь. – Фриц, наверное, я ввела вас в заблуждение…

– Я знаю, что он вам не брат, – кивнул инженер. – Ничего, Машенька. Но… неужели Барт… – понизил голос, – нравится вам? И поэтому… вы тогда солгали мне?

У Маши внутри похолодело все.

– Откуда вам известно… – прошептала.

– Он сам мне сказал.

Рука-лицо. Ну что за болван! Сначала Жаклин узнала черти-что, теперь Краузе… Легенда рушится не по дням, а по часам! Это он так «меняет паспорт»⁈.

Болван отозвался из кухни:

– Подозрительно тихо! Чем вы занимаетесь там?

На всех языках по очереди. Толмач хренов…

Краузе повысил голос и что-то ответил ему такое торжествующее, что там заплескалась вода и раздался грохот.

– Фриц! – пожурила Маша и вскочила. – Ну что вы как дети малые!

– Мари! – закричал Варт из кухни, не то прыгая на одной ноге, не то врезаясь в нерабочую пока печку, не то переворачивая корыто, – я тоже знаю сонеты!

Вот точно дети малые!

– Идите, посмотрите, чтобы он себя не покалечил, – велела вмиг оробевшему от ее гнева инженеру. – Вам тоже небось тридцати нет?

– Тридцать… четыре, – сморгнул Фриц.

Мда.

– А ведете себя так, будто четыре. Послушайте: я благодарна вам по гроб жизни, восхищаюсь вами в определенных сферах, признаю за вами верх галантности и доброты, но ничего, кроме честной дружбы и доли в доходах с «Грифона» предложить вам никогда не смогу!

– Доли в доходах?

– Да, – щеки ее горели не то от негодования, не то от радости собственной честности наконец. – Я же не собираюсь пользоваться вами, Фриц. Мне и так жаль, что обстоятельства… вынудили меня вам солгать. Век буду виновата перед вами. Но… не могла иначе.

Варт, судя по звукам, таки поскользнулся на своих лужах около корыта и теперь только охал. Мало ему риска сотрясения, дите малое, споры их глупые.

– А ему? – тихо спросил сникший Фриц. – Вы можете предложить больше?

– А это… – вмиг стушевалась Маша, – уже наше с Вартом дело. Нас соединяет запутанная история, и так просто… я не могу вам рассказать. Буду признательна… если вы пока сохраните наш секрет, Фриц.

Ох, если треснет по швам все его благородство на этой ноте, она его поймет. И даже простит. Но что из этого выйдет – предположить страшно. Фриц выдохнул, хлопнул себя по коленям и поднялся.

– Пойду помогу Барту… Машенька, а что там какао? Не сгорит?

О нет! Конечно сгорит, mamma mia!

* * *

Вартислав.

Варт пыхтел, очень пытался дотянуться до корыта, одеяла или просто в воздух, только тело служить отказывало. Клинило болью в боку, болью в груди и… все. В глазах плыло.

А Краузе ей рассказывал стихи! Он… он тоже помнить что-то должен. Клара Мария перед замужеством вечно читала что-то такое, да прятала томик под подушкой, он совсем отроком был, любопытствовал…

Да только не помнит ни черта.

Зато Краузе и Мари перешли на повышенные тона. Как же до одеяла дотянуться, срам прикрыть хотя бы… Застонал – шлепнулся совсем неудачно, ребра хрустят, в груди будто штырь, и пригвоздило…

Ввалился инженер, скрипя дверью, прикрыл осторожно, да плотно. Прислонился спиной к двери, будто его только что побили. Хм, а жизнь не так уж и плоха. Варт злорадно хмыкнул. И тогда Фриц про него наконец вспомнил.

– Барт! – всплеснул руками, будто он ему тут валяется враскорячку и встать не может – как дитя малое.

Чувствовать себя беспомощным младенцем – то еще удовольствие.

– А что ты сонеты ей поешь, – пробурчал Вартислав Грифичев. – Подняться помоги, – потянул руки в воздух – только они его сейчас и слушались. Все остальное – совершенно вышло из-под контроля.

– Не сонеты. Это поэзия Серебряного века.

– И что, понравилось трясогузке?

– Я начал, она закончила.

О небо. Как он безбожно опоздал. С Клариными сонетами.

– Научи меня читать кириллицу.

– Что, прямо сейчас? – расхохотался Краузе, схватил за руки и одним рывком поднял его на ноги.

Вартислав так и рыкнул – от боли и от злости. Впрочем, Краузе тоже схватился за спину, где укол кинжала пока не затянулся. Поднял мокрое покрывало. И ткнул прямо в след от копыта.

Ох вырвался сам собой.

– На, в одеялко завернись.

– Беру… ох, слова назад. Ты – не добрый, Фриц.

– Ты тоже так себе. Совесть не мучает жить на горбу девушки? Впутывать в свои истории и компроментировать⁈ – даже кулаки хлюпик сжал, а в глазах вся мировая скорбь.

– Для народа мы – примерные брат с сестрой. Даже посуду моем вместе. А ты не болтай. Я ножом колоть умею куда точнее.

– Брат с сестрой, – вздохнул инженер, но плечо подставил. Иначе уже на первом шаге Варт снова бы шлепнулся в лужу. – Еще и моими стараниями, черт ты полосатый.

– Я – гусь хрустальный, – выпятил Варт грудь гордо и снова охнул: ребра.

Он, кстати, тут не старался особо. Но не говорить же, что все трясогузка со своими талантами болтовни женской.

– Хрустальный?.. Скорее, чугунный! Такой же тяжелый, непробиваемый и непроходимый…

Вартислав свел брови, Фриц свел брови…

– Эй, – постучала Маша в дверь костяшками пальцев. – Вы как там?.. Живые?

Поняли оба: кто знает, на каком эта ведьма-колдунья говорила – русском или польском. Успели отшатнуться, кашлянуть в сжатые кулаки. И крикнуть одновременно:

– Живы!

– Входзу.

Дверь скрипнула и медленно отворилась. Варт так и потянул по чреслам одеяло повыше, а Фриц поспешил ему помочь, задевая больно ребра. Вот кто черт полосатый⁈. А!

Но зоркий глаз Мари, сунувшей свой длинный нос в открывшуюся щель, таки углядел что-то непотребное:

– Варт⁈

Он покраснел, Фриц покраснел, продолжил его драпировать безжалостно и туго, и вправду, аки младенца.

– Хватит! – воскликнул, отнимая одеяло.

Но Мари подошла, сузив глаза, отодвинула с грудной клетки края одеяла, ткнула пальцем в след подковы.

– Это еще что такое⁈

Дернулся, проследил за ее пальчиком, зарывшимся в волосы на груди. Попустило. Все ж негоже, чтобы девица, пусть и такая, как трясогузка, видела его без… облачения вот так.

– А, так это… с конем столкнулся.

Семь потов сошло!

Маша прикрыла глаза рукой. И топнула ногой:

– Я с вами с ума сойду! С обоими! А ну марш на оттоманку и не вставать! Сейчас врач придет! Доктор то бишь. Идите, ну⁈. Fritz, tebia tozhe kasaetsa! А я пол вытирать за вами буду…

Сама тоже мокрая, как курица. И дышит тяжело, и, кажется, истерика близко. Напуганный Фриц потащил его прочь.

– Помоги, – велел Варт немцу вполголоса. – Я не могу – видишь.

* * *

Маша.

В кухню без стука влетел довольный Михась.

– О, пани Маша Алье-ксан-дроу-на! А вы какао там варите, да? Мне… вы обещали ведь вторую кружку, да? Доктор уже идет!

– А мне, – напомнил срочно обвисший на Краузе Варт, хищно потягивая носом, – третью!

– Машенька, я ничего не понимаю, – развел руками с робким смешком Краузе. – Но давайте, я помогу? Вы устали.

Еще как устала. Но во всем этом ворчании и суете тревога каким-то образом втопталась вникуда, и так устало, но хорошо, живо, уютно. Но пол все равно вытирать не хочется.

– Мне пора учить немецкий, – усмехнулась Маша и отдала ему швабру, прихваченную из гостиной. – Тогда все на одном говорить будем. Буду признательна, Фриц. И заходите – я сварю какао на всех. Эти… спиногрызы просят, – засмеялась невольно.

Когда-то она успела сделаться хозяйкой шоколадной лавки, хоть и казалось это невозможным. И ее Щецин наконец пахнет шоколадом.

* * *