Текст книги "Город с запахом шоколада (СИ)"

Автор книги: Кейт Андерсенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 24
Скажи мне, кто ты, и я скажу тебе, кто я

Если ты не поверишь, если ты не поймешь,

Мы не сможем быть вместе. Как же много «если»!

Wallace Band. Если

Маша.

Фрау Фрунзе и инженера, и утром не обнаружилось. Зато на печи обнаружилась турка с кофе, свежие булочки, опять каша.

Может, вообще показалось, и ночью хозяйки тоже не было? Может, и ночи в обнимку не было?..

Нет, нет – была, конечно. Подушка рядом не зря смята.

Варт тщательно ровнял свою бородку-каемку в ванной. Прямо своим средневековым кинжалом, который, видимо, уже в тайниках Краузе откопал. Привычно и обыденно, будто нет опасности горло себе случаем надрезать. И так весь в царапинах уже… В общем, смущаться насчет одного одеяла оказалось вроде как не к месту. Маша решила не рассусоливать всякие обыкновенные для себя глупости, накинула шаль и принялась накрывать на стол. Одновременно ощущая, что ей жуть не хватает ритуала чистки зубов для полного ощущения правильного утра.

Отправилась на разведку в ванну, когда он уже смывал волосы с шеи, и даже помогла. Из латунного крана лилась вода ледяная, голову пришлось совать в раковину, но суровый княжич не жаловался. На полке в стакан оказалась воткнута сомнительного вида щетка – наверняка для зубов, но по виду больше подошла бы обуви – и мятный порошок в баночке. Щетке Маша поморщилась, проверила щетину – жесть! – и в баночку полезла пальцем. Припрягла Варта сделать то же самое. Грифич долго плевался.

Но утро вышло добрым и домашним, без лишних недомолвок или объяснений, зато с улыбками и ногами на стуле прямо в «пижамах». Будто всю жизнь душа в душу жили. Набросились на завтрак тоже по-домашнему, по-свойски.

Заряженного вполовину «менестреля» Маша оставила на крайний случай.

Ну, а во время кофе сам собой случился обещанный разговор.

Маша невзначай спросила, так что ему за дело поручили и почему – он ведь обещал рассказать. Варт уклонился от ответа, заявляя, что уговор его с комиссаром – дело тайное, и будет много знать – скоро состарится. Она справедливо завозмущалась, что, вообще-то, может помочь и уже знает немало, рассказала в лицах пару детективных сериалов про дам-сыщиков, да все как об стенку горох. Варт возразил, что, может, некоторые дамы и достаточно для того рассудительны, но Мари сего качества не хватает, а ему не хватает рук – всякий раз ее выручать и следить, держится ли она совместного плана. Маша отвечала, что не надо ее выручать, она сама ему помочь собиралась, и ночная выходка должна была закончиться не так, она же не думала… А Варт перебил, что иногда ему кажется, что она вообще не думает.

И все же – оба они сдерживались, не повышали тонов, не ссорились. Печурка трещала, как ночью, и осквернить криками нежное воспоминание казалось кощунством. Да и вышло бы по-детски: это оба понимали. Они в одной упряжке, и теперь нужно придумать, как действовать сообща, в чем бы то ни было.

– Признаю – доверься я тебе, не было бы облавы и тюрьмы, и твоего кителя. И мне искренне жаль. Но знай я про Отто – а ты не нашел нужным мне рассказать – я нашла бы способ подать ему знак, что Василий опасен. И всего этого удалось бы избежать. Так что ошибка не только моя. Ты тоже не сотрудничаешь.

Он пожевал губы, тяжело вздохнул. Но вынужденно кивнул. Маша разровняла пальцами скатерку.

– Знаешь, есть такая песня «я опять уйду одна», – упрямо мотнула она головой. – Как-то так сложилось, положиться было не на кого особо, и я даже этим немного гордилась… Что иду свой путь одна. Да, тоскливо иногда и страшно, зато и риски тоже все мои личные – все честно, ответственность я ни на кого не перекладывала. И вдруг – появляешься ты и берешь ее на себя. А мне остается чувствовать себя глупой и виноватой. Не хочу сказать, что я против… Ты… великолепен. Но я слишком привыкла, понимаешь, – развела руками, – действовать самостоятельно.

Варт продолжал кивать.

– Понимаю. Я тоже привык. Идти один. И брать риск и ответственность на себя. За тех, кто под крылом. Я же тебе обещал – ты не будешь одна. Так зачем?

Настала очередь Маши кивать и вздыхать.

– Технически да, но практически…

– И не привык, что кто-то из-под крыла… полезет на рожон, даже если убиться может!

Глаза у него так и горели – то ли возмущением, то ли восхищением, то ли тем и другим сразу. Маша пригубила свой кофе, медленно выдохнула и едко парировала:

– Ты тоже мог убиться, а на рожон полез. Разве нет?

– Я мужчина, Мари! Мужчина должен, – Варт даже кулаком по столу стукнул, но поморщился – рука болела после драк.

– А почему женщина не должна? Женщина – тоже человек, к твоему сведению. С чувствами, знаниями, умениями и прочим багажом жизни. Она не приз, не ваза на пьедестале, не та, чей удел – прятаться под чужим крылом, даже если взяли!

Вартислав глотнул слишком много кофе и обжегся. Замахал ладонью у открытого рта, пытаясь остудить небо. Маша молча встала, налила воды в стакан и протянула ему.

– Знаю. В семнадцатом веке такие суждения никому и в голову не приходили. А я вот смотрю фильмы про дам и кавалеров того времени – не феминисткие которые – и думаю: ну как, как она могла сидеть сложа руки и плача или вышивая цветочки, когда ее любимый на волосок от смерти висел и надрывался⁈. Что за любовь такая?.. Хотя я и не феминистка.

Варт отдышался и уточнил, отставив стакан:

– Так вот почему ты без дела сидеть при мне не хочешь?

– Конечно!

Понял наконец!

– Я – твой любимый?

Ох, что за лукавая рожа! До глубины возмущенная Маша задохнулась, схватилась за древко ложки, но та была в каше, пряник запустить – жалко пряника, вилки нет, плескать кофе – слишком драматично и жалко эту набитую физиономию… Поджала губы и уткнулась в чашку:

– Мой любимый брат. Отвали со своими подколами, гусь хрустальный.

Он расхохотался.

– Почему «гусь хрустальный»?

– Не знаю. Город такой в России есть.

Надкусила пряник, половину с размаху.

– И что с ним не так?

– А потшэму даужно быть не так?

– Потому что ты так называешь меня всякий раз, как недовольна.

– Не когда недовольна. А когда выпендриваешься. Ладно… – она отставила кофе, отерла рот от крошек и встала. – Хватит шуточки шутить. Не хочешь делиться тайнами следствия – не делись, я не стану тебе под руку лезть, дел у меня и своих в лавке до…

Но он ей так просто уйти с поля сражения не позволил. Подхватил под локоток и дернул на себя. Маша с писком завалилась прямо в мужские объятия, на грудь, на которой проспала всю ночь и даже почти не постеснялась, но что было ночью – всегда проще, чем-то, что при свете дня.

Варт стиснул крепко и смотрел прямо в глаза. Ждал, когда она перестанет трепыхаться и сделает то же самое. Только морщился, когда слишком больно билась в ребра. Но Машины ребра тоже болели, как и вся дыхалка. Проще было притихнуть и послушать… что он имеет такого сказать.

Ох и красавцы они сейчас оба.

– Душа моя, – о, как это прозвучало из его уст! – я же говорил давеча: я переделаю паспорт. И выучусь кириллице. И тогда – перестану быть тебе братом. Совершенно точно.

Эхм. Если бы прежде в ее жизни был такой мужчина. Впрочем, наверно, хорошо, что не было. Тогда не встретила бы этого. И он… хороший. Лучший. И вообще, он в самом настоящим «прежде» и дожидался. Тронутая Маша прочертила пальцем шов халата на его плече, но не смогла не съязвить:

– А до тех пор… значит, мы можем спать в одной кровати? – и фыркнула.

Он тепло засмеялся и покачал головой.

– Нет, я буду жить здесь, у фрау Гертруды.

– А… а… как это?

Все слова вдруг растерялись. Ну верно… что он выдумал такое⁈. Только что твердил, что будет рядом хоть бы хны и надо слушаться, а теперь…

– Ты же говорил, что мне одной опасно, что нельзя…

– Ты не будешь одна.

Он откровенно потешался! Но Маша не понимала скрытого смысла, и ничего не могла с собой поделать.

– А лавка?.. Я ее бросить не могу, это же «Грифон»!.. – потрясла указательным пальцем ему перед носом.

Варт хмыкнул весело.

– Будет тебе «Грифон».

– Он, вообще-то, тебе был… Как память.

– А я приду на третью чашку какао, лихо одноглазое.

– «Душа моя» – звучало лучше.

– Тебе не к лицу.

– Сам ты одноглазый… – надулась Маша, отворачиваясь, но с коленей не слезая – тепло слишком и безопасно там. Потом заерзала, обернулась обратно – ведь кто владеет знанием, тот владеет миром: – Так что ты такое придумал, что и оставить меня тебе не страшно, и сам вот это отдельно… я надоела тебе, да?.. Тем, что на рожон лезу?

Так всегда было… Пятки и душа зайцем в них на миг похолодели. Хоть нутро и посмеивалось над сомнениями: ежу понятно, что не поэтому.

– Нет, но так будет правильно, – твердо сказал Варт. И не поспоришь. – А в лавке тебя ждет Жаклин Дюссолье.

– Жаклин⁈ Ты ее…

Пф, она так в вальсах и тепле разнежилась, что и забыла про француженку, а та вчера для нее живота не пожалела!

– Да. Она умеет варить шоколад и научит тебя всем премудростям. А я пойду добывать какао. Навещу вас вечером.

Он поцеловал ее в висок и легонько подбросил коленом, давая ненавязчиво понять, что пора и честь знать, красавица лихо одноглазое. Она, вообще-то, ему зеленого света не давала… на такое обращение…

Но княжича это волнует разве? И вроде это и хорошо, что ли. Взбрыкнуть хочется, а тут же ощущение, что ты не бесхозный больше и не бездомный, и не только себе теперь принадлежишь, и не ты решаешь, и помыкать уже не выйдет, как ни старайся, как ни ярись…

И так и должно быть. И так и хорошо. Будто бросаешь якорь в чужом сердце, и оно держит крепче всего на свете. Там, где ты должен быть.

Она сама себе казалась невесомой, со стола собирая.

– Постой, надо посуду помыть, чтоб мы базар-вокзала не оставляли. Сейчас найду миску… и зола еще нужна – наскребешь? И бери полотенце – будешь вытирать чистое. Так все… примерные братья и сестры в кино делают.

Маленькая невинная ложь. Но он не стал возражать. Потому что никогда не смотрел кино и не знал, что так делают примерные супруги.

Варт помог ей собрать вещи, оделись в сухое и чистое каждый в своем углу, осмотрелись. Не оставили ли гостеприимным хозяевам беспорядка?

Правда, его рубаха так и осталась рваной, но Варт махнул рукой:

– В кабинете переоденусь в китель.

На лестнице уже велел, хозяйски всучивая монетки из кармана:

– Поедешь трамваем. Вот тебе три пфеннига. Так безопаснее. Выйдешь у собора, а там будет близко. До остановки провожу.

– Скажите пожалуйста, он уже и про трамваи, и про остановки знает… И расписание, может?

– Каждый двенадцать минут.

Да… четыре века все же дают классную фору.

– Постой… а тоналка? Волшебный крем? – зарылась в сумочке. – Ты ведь хотел.

– Дай в карман. Он позже мне нужен будет.

– Держи…

Ну прям муж с женой на работу расходятся. И она, как жена, хочет знать, чем он будет занят… А он гуся строит. Хотя даже самым лучшим женам мужья ведь не рассказывают все. Есть конфиденциальное, есть просто не для их ушей, есть… есть своя жизнь даже у мужа, так чего она от Варта хочет, который… ей типа все же пока брат?..

Хоть бы кириллицу быстрее выучил, что ли…

Машуля! Покраснела, что помидор, трамвайчик с конем тронулся, еще и завалилась на кого-то… Ох, фантазерка…

Но, может, и верно это: довериться и сотрудничать. Так это делается? Если он сказал, что не время… то не время?.. Поверить, что он знает, что делает, и пойти узнать, что делать предстоит ей.

* * *

Вартислав.

Трясогузка помахала ему из конного трамвая, едва не свалилась на рабочего, увлеченного чтением газеты, едва кони по заледенелому тракту тронули. Скорчила изумленную рожу, засмеялась. И постепенно исчезла из виду, хмуря лоб и что-то замышляя.

Мда. Не было печали тащить в свою избу такую девицу, что без якоря несется за ветром. Но он любит ветер.

Варт наподдал камушек носком ботфорта и едва не свалился на льду. Ночной мороз спадал, но все ж не до конца. И от Брандебургских ворот во все стороны до горизонта лежал снег, слегка прикрывая гололед. И серое небо. И никаких баррикад. Ха. Барон Осман был не промах.

Варт оставил плащ в гостиной фрау Гертруды. Вместе с запиской, которую его заставила писать Маша. О том, что будет снимать комнату и о том, как благодарны они за гостеприимство на одну ночь и какую кашу она ей сготовила, и еще много всего восторженного и доброго. Хорошая женщина порадуется, ему не жалко. И Маша – это имя шло ей больше, чем «Мария» – была счастлива. В дублете было прохладно, но – увы – приходилось от него избавиться. Вартислав зашел к портному и предложил обмен. Дублет был отличный, кожаный с мехом черного лиса. А полученная куртка – простой, пусть и домотканой да хитроумно стеганой. И неожиданно теплой. В нагрузку удалось сторговать шарф и кепку за пару пфеннигов сверху. И выглядел Вартислав уже почти как местный работяга или контрабандист. Что и нужно, чтобы сойти за своего при встрече с Петром.

И все ж – попросил портного дублет слишком быстро не продавать. Если свезет, к середине месяца обратно выкупит. Таки память.

До трамвайного депо идти недалече – он еще вчера по карте проверил. По Фалькен Штрассе прочь от Брандебургских ворот, за бывшие крепостные стены и еще верста. Там западный край города, не ошибешься. Так и написано на трамвае: Вест Энд.

* * *

Глава 25
Где твои семнадцать лет?

Где твой черный пистолет?

На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет?

На Большом Каретном.

В. Высоцкий. Большой Каретный

Вартислав.

– Петр? Ну, есть такой.

Стойла и стойла – вот что в первую очередь это депо. Солома, навоз, поилки и грязь. Вагоны трамваев тоже есть: в кирпичном сарае, в который убегают две нити рельс. Но большинство в работе. Две линии: трамваи и вправду каждые двенадцать минут, по ним время отмерять можно.

– Поговорить надо, – Варт облокотился о стенку занятого стойла, надвинул кепку на глаза и больше не заботился личностью обрюзглого сторожа, которого спросил.

Между зубов сунул случайную соломинку, а руки в карманы – так было принято среди рабочих и бандитов. Это он подметил в порту, «Черном якоре», «Коромысле», тюрьме. Так и теплее-де. Перчатки тоже пришлось дома оставить – слишком не подходят его роли.

Следовало ждать.

Сторож покрутился на месте, покрякал, да и пошел звать Петра. Конь ткнулся Варту в ухо с фырканьем, и кепка едва не свалилась в расхоженное болото под ботфортами.

– Спокойно, малыш, – похлопал Вартислав лошадиную морду ладонью, не оборачиваясь. – Alles wird gut.

И перекинул соломинку в другой уголок рта.

Он получит какао и отправится в контору. Все просто. На бОльшее в настоящем состоянии здоровья рассчитывать не приходится.

– Cho zval? – крикнули еще издалека.

Варт глянул из-под козырька, не вынимая рук из карманов.

Патлатому худосочному Петру было от силы годов семнадцать – молоко на губах не обсохло. И – приближенный Бороды?.. Не сходится что-то.

– Пояс Ориона развязался, – сквозь зубы процедил он парню ровным тоном по-немецки.

Петр вскинул брови в искреннем удивлении. Не тот?.. Но парень мигом скользнул ближе и почти прошипел:

– Какого дьявола Борис русского не послал?

Значит, Бороду зовут Борис. А паренек не так прост, как на семнадцать лет – дьявола вон поминает.

Варт наклонил голову и вынул соломинку изо рта, покрутил в пальцах. После чего пристально просверлил парнишку взглядом: тот и так выглядел дерганым.

– Кто был под рукой. И Роберта придется отпустить, сынок.

– Да отпущу, с удовольствием, – со злостью зашептал Петр, воровато оглядываясь по сторонам. – Только не здесь он. Перепрятывать пришлось. Слишком долго Борис тянул! Меня едва не накрыли.

– С купцом Борису не повезло. Хочешь зарабатывать – приходится рисковать, Петр.

И похлопал того по плечу, да так, что конюх зашатался. Поймал взгляд того самого сторожа – старик стоял с вилами поодаль, но определенно прислушивался.

Значит, здесь и вправду склад. А что – сколько в его время всего прятали в сене? Испокон веков отличное укрытие. Где? В стойле? Маловероятно.

Но неужто Борис Безбородый поручил бы ценный груз сопливому конюху?

– А ты, выходит, купец? – скривил веснушчатую щеку сопливый конюх.

– Выходит, купец.

– И кто тебе морду надрал?

– Обстоятельства. Зато твоя рожа больно чистая, Петр. Не дуришь меня?

Чтобы задать вопрос, Варт наклонился поближе к лицу парня, и тот вздрогнул. Решил поерничать, цену себе набить? Но Петр выровнял тощие лопатки, щеку закусил и отважно поинтересовался:

– Как звать-то?

– Варфоломей.

– Пф. Повезло.

– Как нарекли уж.

– Тоже в каталажку угодил, значит, Варфоломей?

– А тебе в том какой интерес?

– Борис там сидит?

– Может, сидит. Может, уже только лежать может. Не ведаю.

– А Мясник?

Варт усмехнулся. Лемешев.

– Чья судьба тебя еще заботит, кроме Бороды и Мясника? Спрашивай.

Петр загнанно оглянулся по сторонам снова. Провел подрагивающими пальцами по деревяшке стойла, потрепал холку высунувшего голову любопытного коня.

– Ладно… Еще этого надо почистить перед сменой и отведу тебя, погодь, Варфоломей.

Вартислав позволил парню войти в стойло. Но что-то было не так. Слишком он… дерганый. Сначала переживал за товар – понятно, передержка, опасность, но теперь, коли купец нашелся, и избавить его от контрабанды готов, зачем все эти вопросы и дрожь…

Если только он не хочет забрать товар, пока банда сидит…

Хорошая мысля приходит опосля – парень вскочил коню на спину, шарахнул пятками по бокам, и Варта впечатало копытом в грудь, а тылом – в грязь.

* * *

Маша.

Жаклин была уже там. Вместе с Михасем. Что за картина. Мальчишка стоял на верхней ступеньке лестницы и придерживал деревянную вывеску «Грифон» аккурат над дверью, а брюнетка, на две ступеньки ниже, с гвоздями в зубах, прибивала ее молотком уголок за уголком.

Никакой техники безопасности! Да Дарья Машу прибьет, если увидит, и прикопает в дворовом нужнике, если малец навернется!..

Маша с разгону подбежала, поскользнулась, едва не сметая лестницу, и вцепилась в нее намертво, страхуя.

– О? Доброе утро, Мари! – весело поздоровалась Жаклин сквозь гвозди и зубы. – Как спалося?

– Пани Маша Алье-кса-дроу-на! – счастливо помахал и Михась сверху своей ручонкой. – Нам еще три гвоздика!

– Бамс, бамс, бамс! – лупила по гвоздям Жаклин.

– А мы сегодня чай будем продавать? Вас вчера не было почему-то…

А за спиной собирались зеваки, пытаясь прочесть Машину накорябанную кириллицу «Грифонъ» кто по слогам, кто выдумывая на ходу. По-немецки. Михась кричал ей по-польски, Жаклин – по-русски со своим нелепым легким акцентом. И приехала сюда она на трамвае, запряженном конями, на деньги, которые ее фальшивому брату дал речной бог. Просто театр абсурда. Может, пора перестать удивляться?..

Наверное, это правильная политика.

– «Грифон», – поправила прохожих Маша и вернулась к тому, чтобы держать содрогающуюся от молотобойных работ лестницу. Надпись на стене затерли – вот повезло ей с добрыми людьми, не меньше, чем с лихими. Даже больше. – Как вы вошли, Жаклин?

– Инспектор Барт предупредил, что ключ за притолокой, и я позволила себе вольность. Надеюсь, вы простите!

– Бамс!

– Вуаля! – повернулась к народу довольная Жаклин, салютуя молотком.

Народ зааплодировал, как в театре, что-то там выкрикивая и подбрасывая шапки. Грациозно придерживая юбку и сверкая чулками, француженка начала спуск, будто на подиуме. Наслаждаясь каждым шагом и возгласом фурора. Маша уже поймала Михася, ловкого, как обезьянка.

– Больше не забирайся на последнюю ступеньку, – попросила она, целуя мальчишку в макушку. – Маму удар хватит.

– Мама сегодня с папой на смене. Я один дома, – гордо заявил Михась.

Вот оно как.

Жаклин тащила с каким-то мужиком лестницу прочь. Обернулась лукаво:

– Я мигом!

Нет слов.

– Пойдемте, пани Маша Алье-кса-дроу-на, мы ж там такое приготовили! – заявил Михась. – Жаклина – просто огонь-девка, правда?

Машу аж перевернуло на пороге.

– Михась! Что за выражения?

– А что? Папа говорит так про всяких красоток… Правда, маме не нравится, но вы ж не ханжа, Машалексанна?

Нет, она, конечно, не ханжа.

– Просто, Михась, – сказала она осторожно, присев рядышком и заглядывая в глаза: ох, уже испачкался где-то… Оттерла щеку манжетом, аж скрести пришлось: – Жаклин тебя старше и заслуживает уважения. А слово «девка» – совсем не об этом. Других можно за все хорошее уважать, а можно это хорошее пользовать. Ты же хочешь, чтоб тебя уважали?

– Ну, хочу, конечно…

– Тогда и сам уважай, и говори так, чтоб никто не засомневался в этом. Это не ханжество, это уважение.

– А нельзя и пользовать, и уважать?

– Уважать – значит помнить чужие границы. А пользовать – на них плевать.

Михась задумался, морща лоб. Да, хардкор… Но, может, полезный. А то после из малышей, повторяющих за отцами всякую ересь, вырастают такие же мужчины и отцы, и поколение вырождается. И потом такие, как Варт, остаются в дремучем прошлом. Без фанатизма, конечно, но…

Маша вошла внутрь лавки и обомлела. Прилавок и полки – да, они были, их сделали Карл с Отто. Но на полках появились совершенно замечательные стеклянные баночки. Даже пустые – совершенно атмосферные. Кастрюли и кружки и даже пара чашек с блюдцами! На прилавке же стояла и мерцала зажженная керосиновая лампа. И, пусть на улице и позднее утро, все же пасмурно, серо и холодно, а тут, внутри… Тепло и уютно от этого света.

Два сундука по внутреннюю сторону прилавка, будто с корабля. Грубых, с печатями и надписями, но совершенно в Машином стиле! На таком и сидеть удобно, и вместо стола…

Обеденный стол сдвинули к окну, что выходит на собор. На нем Машина салфетка-макраме, простенькая старая ваза и пыльный сухоцвет. И тоже лампа. Оттоманка с одной стороны, два старых стула – с другой. Камин весело грызет уголь, и на нем стоят две сковородки и две статуэтки фарфоровых собак.

На статуэтках челюсть Машу и вовсе покинула.

– Нравится?

Дрожью прошило от головы до пят. Жаклин обошла ее со спины и вышла на середину комнаты, подбоченилась.

– Я в дома не живу, решила поделиться.

– Это… так правда можно?

– А pourquoi pas? – рассмеялась Жаклин.

– Почему бы нет… – автоматически перевела Маша. – Варт сказал, что ты умеешь варить шоколад?

– Bien sur, я все вас научу. Но мне должна помочь.

– Помочь?

– Надо много… тащить. Больше главное – пресс.

Михась прыгал рядом, уже оставив все экзистенциальные мысли, но он не понимал ничего.

– Что? Что мы будем делать, Машалексанна?..

Маша взяла ребятенка за руку, потрясла, а сама спросила:

– Жаклин, зачем вам это?

Жаклин пожала плечами, будто все очень просто.

– Если ты делаешь хорошую лавку, будет где есть шоколад, когда я приезжаю к отца. Это инвестиция для родного город.

Слов нет. Как в мультике «а за что? Просто так!».

– Мы, Михась, будем таскать всякие вещи для лавки.

– Ура! Как вчера! Дядя Карл тоже нам помогал! – запрыгал мальчик.

– Постой, это вы все вчера…

– Да, Жаклин пришла после обеда и дала всем задания! Вы еще посмотрите, мы начали делать кухню, там, под лестницей… – потащил мальчик ее за руку внутрь.

На «кухне» – чуланчике с узким окном вверху – гордо стояла чугунная печка. В которую она совсем недавно собиралась вкладываться!

– И что твоя мама сказала?

– Ну, ей не понравилось, что вам так помогают. Но я же говорю – она ханжа.

«Мне должна помочь», как оказалось, не касалось Маши. Это относилось к Карлу, появившемуся на пороге и влюбленными глазами пожирающему деятельную француженку со всеми ее прелестями «огонь-девки», вероятно, и паре его прибившихся к стае дружков. Жаклин Дюссолье – вернее, ее покойный дед шоколатье, как она кратко пояснила – жил неподалеку от фонтана на Конском рынке, так что носить было недалеко.

Но печку тарабанить – это явно была та еще затея.

– На правда, Барт просил меня, – Жаклин накрутила на палец локон. – Помогать его сестра… Он у вас очень завидный жених, Мари. Так что мне приятно поделиться, что знаю и имею. Я бы с ним… задружилась, – и она хихикнула. – Ну, пока я в Штеттин.

Что, стоп? Жаклин положила глаз на Варта⁈. Маша оторопела, замирая с двумя сковородками в руках, которые собиралась отнести на кухню.

Что за непростительная наглость!

С улицы внезапно донеслись крики, шум, свист, цокот копыт и что-то с оглушительным звоном упало. Переглянувшись с неожиданной напарницей, Маша прямо со своей ношей побежала к окну. Жаклин дышала в шею.

Вниз от собора несся всадник без седла. Он гнался за кем-то. За кем-то, кто, судя по всему, произвел толькочтошный шум и грохот. Что? Кепка, прикрывавшая лицо, слетела, и Маша узнала… Вартислава, который и не подумал воспользоваться тональным кремом!

– Quel homme, – муркнула Жаклин и метнулась к входной двери, по дороге напяливая пальто.

О, вешалку на стене Маша не успела заметить: свое бросила на спинку стула.

Разумеется, она помчалась следом за брюнеткой на улицу, спешно роняя сковородки на стол, и ваза на салфеточке обиженно звякнула.

* * *

Вартислав.

Пока он понял, что произошло, Петр из депо уже испарился. А Варту к груди приставил вилы сторож с явно недружелюбной миной. Только откуда-то появились шуцманы, размахивая дубинками, крича, что тут полиция и не вмешиваться, и всем сдаваться!

Сторожу пришлось поднять руки, Варт отпихнул вилы и, прихрамывая, побежал искать коня. На скаку выкрикнул приказ шуцманам обыскать депо, раз уж они тут. Сорвали все прикрытие… Ну, Адлер.

Если дело дойдет до Бороды, не жить ему боле.

Направление он понял уже на длинной Фалькен Штрассе – простоволосый Петр мчал прямо до самых разрушенных крепостных стен, а после резко повернул в сторону реки. Ну что ж. Варт отставать не собирался.