Текст книги "Город с запахом шоколада (СИ)"

Автор книги: Кейт Андерсенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 22
Не бойся, я прикрою

Темноты боятся скелеты в шкафу,

Рвётся от нагрузки всемирная сеть.

Нам двоим достался один парашют:

Значит, прыгнем вместе и будем лететь.

Би-2. Лайки.

Вартислав.

– Вернуть в камеру? – Адлер даже расхохотался. – Так быстро передумал, Ветров?

Вартислав поиграл бровями насмешливо. Пилюли антипирина сделали свою работу – хоть что-то хорошее в этом веке, вроде Марииного порошка – и боли его больше не донимали. Настроение сделалось бодрое и даже азартное.

– А вам удалось получить от Бороды хоть какие сведения?

Комиссар помрачнел. Поводил карандашом по узору пустой пепельницы. Все, как Вартислав предсказывал. Купец купца видит издалека. Невыгодно сдавать информацию тому, кто все, что может – кулаками махать.

– Значит, хочешь внедриться как свой?

– Есть у меня зацепка, – Вартислав стащил китель через голову и бросил на стул. Разлохматил волосы. Сунулся в шкаф, где сложил свои старые вещи. – Верните Бороду в общую камеру часа через два-три. А ближе у концу… службы заберите меня на допрос. Да вышлите кого погрубее. И… – он заглянул в то самое зеркало, перед которым прихорашивалась Жаклин, – ударьте меня пару раз по лицу, что ли.

Адлер покачал головой.

– Отчаянный ты, Ветров. Неужто какао того стоит?

– Какао – приятный довесок к главной цели. Я лишь не хочу ходить по улицам, оглядываясь.

– Но ты и так теперь будешь ходить по улицам, оглядываясь. Теперь ты из полиции. Потенциально ненавистный горожанам член общества. Знаешь, сколько в городе бунтовщиков?

– С этим уж разберусь как-нибудь.

Достаточно, чтобы Мария могла. Бог мой, он и вправду думает о ней как о сестре. Только о кровных заботятся, не щадя собственного живота.

– И контрабандистов всем одним махом не выкорчуешь.

Варт упрямо стиснул зубы.

– Вы меня отговариваете, комиссар?

– Господь сохрани. Ты переоденься, а потом тебя раскрасим… для правдоподобия.

Варт кивнул, а Адлер пробормотал:

– Идейный ишь какой…

* * *

Маша.

Фрау Фрунзе – конечно, золотой человек. Без лишних слов – вернее, она, конечно, что-то ворчала и причитала, но по-немецки, так что для Маши большого смысла сказанное не имело – поставила кипятить воду.

Краузе их оставил одних, как и обещал. Убрел к приятелю, бедняга, как его ни жаль. Маша мечтала под одеяло и спрятаться, но фрау не разрешила – приказала всю одежду снять прям сейчас – жестов, не терпящих возражений, было достаточно – до сорочки, и ту стыдно задрала да давай проверять кости одну за другой.

Маша пыталась брыкаться, да куда там! Ей сунули в рот кусок сдобного хлеба и велели не дергаться. Хлеб неожиданно оказался теплым и добрым, и слезы солоно поползли по опухшим щекам. Где-то фрау Фрунзе надавила, где-то Маша подпрыгнула, и немка поцокала языком неодобрительно. Затем отвела ее в ванную комнату, открыла кран набирать воды, влила горячей, велела залезть и скребла ее, доливала горячей воды, скребла еще. Волосы полоскала до белого каления, в чем-то, что пахло не то розмарином, не то полем… Мыльный корень?.. И снова доливала, и снова скребла, до тех пор, пока Машу уже почти не развезло совсем, а холод из-за грудины не сдался.

Тогда и лицо посмотрела, и тряпочкой попромакивала, и мазью легонько покасалась, и ребра перебинтовала, дала новую сорочку – большую безразмерно – и какой-то пахучий халат завернуться, волосы замотала в полотенце…

Маша никогда бы не согласилась дать кому-то ее мыть. Это унизительно, это неприлично, так нельзя, но сейчас… почему-то она себя так не чувствовала.

Фоау Фрунзе состряпала между делом кашу вариться на чугунной квадратной печке и усадила за стол. Поставила пить чай и есть кашу.

И второй глаз неожиданно увидел лучик света. Даже раньше, чем предрекал Вартислав. Маша зачерпнула ложку вкуснющей горячей пшенной каши на сливках, проглотила и… расплакалась.

Фрау ее обняла, погладила по спине… Что-то приговаривая и напевая, как делал Варт в лавке… Маша обняла фрау в ответ.

– Danke, frau Frunze… danke… schon…

Она говорила неправильно, ужасно неправильно. И непростительно мало. Но фрау не обиделась. Отстранила ее легонько, взяла щеки в ладони. У нее была сморщенная обветренная кожа, некрасивые черты лица – слишком броские, и глазки маленькие, с выцветшими ресницами, а нос картошкой. Редкие почти совсем седые волосы скручены в узел на затылке, так туго, что виски перекашиваюся. Да и все сама по себе – нескладная, прямо-таки квадратно-круглая. Но во взгляде ее лучилось тепло, добро, и этого внутреннего света души было достаточно, чтобы посчитать ее самой красивой на свете фрау Фрунзе.

– Alles wird gut, Marie, – сказала женщина ласково. – Alles wird gut.

И легонько поцеловала ее в лоб, как дочку. А после показала на кровать за приоткрытой дверью – не Краузе, а ее собственную, как мило! – и вернулась в ванную, прибирать.

* * *

Вартислав.

Будь благословен тот, кто изобрел конные трамваи. После службы и не первой бессонной ночи он бы просто не долез до Фалькен штрассе. Болело все, в камере тоже силами помериться пришлось.

Проезд стоил всего три пфеннига, так что торговаться он не стал. Отвесил денег усачу в сером теплом кителе и забрался по лесенке в салон. Уселся у окна, подпирая рукой так и съезжающую голову. Комиссар Адлер сказал выходить у Брандебургских ворот. Их-то уж он не проворонит…

На прочих пассажиров и то, как изменилось все, где прежде была стена и лес, а теперь кони тянут вагончик по рельсам, ему было плевать. Спать. Где угодно – хоть на полу во дворе, кабинете, камере, между крыс и вонючих мужиков.

Но прежде он должен увидеть Марию. Это будто правильно просто… Возвращаться домой спать, даже если на несколько часов, а не куда-то на пол во дворе, где и не знает никто – это правильно, где горит огонь, и она рассказывает очередную чудную сказку…

Кони заржали, что-то дернуло, и шею ему тоже дернуло. Кажется, Варт успел задремать.

Зато он узнал многое. Правильно забросил крючок для начала.

Дмитрий Лемешев – у Бороды посредник: бунтовщик, торговец, проныра, по всему городу трется, про всех все знает. Бороться не мастак, а вот в разговоре скользкий, и Варт успешно всучил ему все, чего тот хотел: куски собственной истории. Да он бастард – терять ему нечего, товаром разжиться не успел – полицаям обвинять его не в чем, и, кажись, они это сообразили наконец. Вся беда в том, что с Бородой схлестнулся. Вот и заподозрили. Теперь освободят, вероятно. Женщин уже отпускают понемногу. Но в трактире переворачивают каждую досточку.

Как он до «Коромысла» добрался? Да терся в порту и искал колониальный товар – есть у него лодчонка, собирался толкнуть где по Балтике. И новую жизнь начать. Много уметь тут не надо – когда кому горит, всегда узнать можно. Жаль неудавшейся сделки, да пойдет, другая авось выгорит…

Сочувствую, херр Лемешев: одна из ночных бабочек наплела, что вы правая рука главаря. Сам слышал. Так что вас, наверно, еще потрясут. Как и самого главаря.

Когда основательно Бороду бросили в общую камеру, бороды при нем больше не было, и оброс медведь красками от синего до розового. Тем не менее – народ его узнал, обрадовался. А Дмитрий полез доклад держать. Варт притворился спящим – хотя тут и притворяться было не нужно. Заснул быстро, проснулся – еще быстрее. От пинка по старой ране.

Безбородый Борода потребовал меряться силами. И коли выиграет залетный бастард – покалякать по душам, так и быть. Утонет, не дай бог, на лодочке-то в море Балтийском, коли не помочь. Ох и пошвыряли они друг друга по всей камере… Сломанные ребра давят так, что не выдохнуть. Кажется, на три больше прежнего.

Варт особенно это почувствовал, когда соскочил с подножки трамвая у ворот. Побрел по Фалькен штрассу, припадая на напухшее колено и поскальзываясь то и дело, как последний фланер, меж светящихся окон к заветному своему. Хорошо, что жесткий китель не стал надевать. Комиссар наказал хранить честь мундира и в следующий раз так не перерабатывать.

Крепко побитый Безбородый наказал отыскать, как отпустят, Петра, конюха в трамвайном депо. И передать «Орион развязал свой пояс, Роберта отпусти». Если верить догадке Мари, отпустить Петр должен как раз какао-бобы. А Варт тут и поймает.

Он настоял, что пойдет сам. А если комиссар считает, что нет ему веры…

Но чертов комиссар, конечно, считал, что есть. Насчет оплаты Борода лишь таинственно усмехнулся в покореженный кулак. И сказал, что Петр все разъяснит. Как бы опасно это ни звучало, завтра он пойдет к конюху.

Вот он. Дом. Взобраться бы еще на этаж…

* * *

Маша.

Под одеялом можно было разнежиться, даже когда проспалась, и все ужасы смазались. На тумбочке нашлось теплое молоко на горячем кирпиче с полотенцем, зажженная еле-еле керосинка и… ее сумочка. Маша уселась, сделала глоток, размазывая пенку языком – мм, стопилось слегка, хоть ряжанку делай! Повернула колесико лампы, чтобы стало светлее, и начала рыться в личных богатствах. Телефон, что как умер, так и все… Крем для лица и мазь на удары и раны. То, что надо! Выскочила из-под одеяла к зеркалу взглянуть… гм… жизни в лицо.

Лицо у жизни было крепко покоцанное.

– Ничего, – прошептала Маша самой себе, выдавливая на пальцы мазь и осторожно накладывая толстым слоем на нос и пострадавшее веко, – организм наш сотворен так, чтобы регенерировать даже без мази… А тут и фрау постаралась, и я. Все будет хорошо. Как там она говорила?.. Alles wird gut, Marie. Ты и сама это знаешь. Просто порой надо, чтобы напомнил кто-то посторонний. И как хорошо все же, если такой посторонний есть. А ты хотела сбежать по старой привычке…

Нашелся ресфедер – выщипать лишнее на подбородке и здоровой брови – и тоналка, замаскировать ужасы войны. И бальзам для потрескавшихся губ, и волшебная камфорная «звёздочка» намазать виски и избавиться от головной боли. Карамелька за щеку. Даже заряженный повербанк отыскался, и телефон послушно включился и согласился сыграть любимые песни… Прежде, чем поддаться искушению и нажать «плей», Маша накинула пуховой платок и осторожно выглянула в гостиную.

Фрау жила на третьем, последнем этаже, и на чердачок с квартирой Краузе подниматься следовало уже из ее гостиной. В доме тихо, только тихо потрескивает уютный печкин огонек, а на столе пряники.

Никого нет дома.

Волшебная фраза.

Бачата, Испания. И можно потанцевать вокруг обеденного стола в обнимку со стаканом молока, устроить театр теней на стенах и вымахивать легким платком крылья орла.

И будто ничего не было… Будто ничего не будет.

В дверь постучали с лестницы.

Маша замерла. Испанский плейлист безмятежно дрожал «мятежным ангелом». Но резко выключить – значит спалиться, что она здесь. Она потихоньку уменьшила громкость до нуля, и только потом коснулась квадратика «стоп».

Стук повторился.

Спрашивать по-русски «кто там» как-то неудобно, по-польски – тоже, а как по-немецки?..

Маша двинулась бочком к печи – сбоку стояла кочерга. Мало ли…

– Frau Frunze! – раздалось приглушенное.

Голос Варта она узнала без колебаний. Внутри что-то затрепетало. Она запрещала себе думать о нем и всем внешнем мире, запрещала и думать снова позволять ему заботиться и помогать, но вот он пришел, и словно последний кирпичик довольства жизнью встал на место.

– Варт, – обрадованно воскликнула Маша. – Это я, Маша! Погоди… я разберусь только, как оно тут открывается…

Кочерга громыхнула на пол в полной тишине дома на Фалькен штрассе. Замок был простым, не то, что огромное их количество и разнообразие… Он, должно быть, устал, как же она скучала, как много она должна ему сказать, рассказать и попросить прощения, и найти способ…

Наконец. Поток ледяного сквозняка влетел под шаль и сорочку. Варт со своей трепещущей шевелюрой криво улыбался, лицо его было покоцано не меньше ее, и сам бледнющий в сине-красные узоры, зато на плаще горит отблеском брошь…

Он сделал шаг внутрь и кучей осел на пол прямо на пороге.

– Дома… – прохрипел почти что счастливо.

Что, простите?.. Он… чем занимался вообще?.. Маша ахнула и закрыла ладошками рот.

– Варт… – присела рядом, ощупывая его руки и ноги, как с ней проделывала фрау Фрунзе. – Ты…

– Ребра… не трогай… и колено, – усмехнулся Варт разбитыми губами, поймал ее щеку ладонью, повернул к себе в свете керосинки – осмотрел. Удивился: – Это что?.. Как?.. Ты исцелилась?

– Просто тональным кремом замаскировала… Хотела красивой быть, – Маша сняла его руку, встала, закрыла дверь. – Тебе понравиться.

Спокойно. Раз дошел – значит, и жить будет. Варт умеет перевязывать раны, знает, что можно пережить, а что нет, что можно и чего нельзя. И не безрассуден, в отличие от некоторых здесь присутствующих.

– Глупая… – хрипло засмеялся Варт. – Ты и так… красивая. Самая.

Ну, Ромео и есть Ромео. Маша сокрушенно покачала головой, присела рядом, расстегнула брошь и осторожно отложила на стол, чтоб не потерять, не дай бог. Распахнула полу плаща и обалдела. Он в своем уме – в таком состоянии ходить и работать?.. Смотрит на нее. Осоловелый.

Маша строго спросила, тыкая в замызганную кровью и всю в дырах до волос рубашку:

– Насколько все серьезно?

– Я?.. – покосился Варт на данный предмет одежды, который теперь уже совсем не предмет. – Пустяки. У меня есть китель. В кабинете.

– Тогда начнем с ванны.

Маша встала и подбоченилась, осматривая гостиную и оценивая возможности. Воды вскипятить нетрудно – все равно фрау Фрунзе оставляет на печке в углу кастрюли, так что это дело быстрое, может и вообще возиться нечего. А холодная есть в водопроводе, к счастью. Справится.

– Что?..

– Мыть я тебя не буду – уж прости, но воду организую. Заходи вон туда, – кивнула на ванную комнату, и пошла открыть кран. – Снимай одежду, всю. Ее постирать теперь надо. После крыс и всего остального. Я имею в виду все, кроме рубашки.

Ее вещи сохнут на чердаке в сушильне, неизвестно когда починенные. В шкафу у Краузе должен быть его дублет, надо покопать – может, и штаны найдутся, и рубаха какая. Свитерок остался в «Грифоне»… Не по размеру совсем.

Пока он будет отмокать, она сготовит… чего? Каши, супа – что она, не справится?

Проверила температуру в кастрюлях – подойдет. Обернулась, а Варт где был, там и валялся, спиной к косяку, прикрыв глаза.

– Подъем, – постучала босой ногой по подошве сапога. Он приоткрыл глаз, покосился недовольно. – Я тебя не дотащу. Ну же… – протянула ему руку. – Станет легче – обещаю. Alles wird gut… Bartie.

* * *

Глава 23
Вальс танцуют в паре, ведь один в поле не воин

Me gustaría inventar un país contigo

para que las palabras como patria o porvenir,

bandera, nación, frontera, raza o destino

tuvieran algún sentido para mí.

(мне бы хотелось вместе с тобой изобрести страну,

в которой слова о родине, будущем, нации, флаге, границах, расе и судьбе

имели бы для меня значение).

Geografía. Le Orejo de Van Gogh.

Вартислав.

Она была права. Вода немного восстановила силы, заставила обратить взор на испещренное синяками и кровоподтеками тело и заняться им. А эта чудесно теплая вода тяжелой струей, и как она мило отворачивалась, когда приносила… И слегка краснела, но делала вид, что все в порядке, взрослая и старшая. Тридцать три ей.

Смешно.

Одежду притащила, кто знает откуда. Штаны, льняной спальный кафтан.

– Это халат, – пояснила, будто извиняясь. – У Краузе рубашки все узкие совсем. Но он короткий – почти как рубашка тебе будет.

И сбежала. Вот правда – смешная.

Усталость не сняло рукой, как пилюлями антипирина, но смазало незнакомое и куда более настояще ощущение дома и безопасности. Обработать раны оказалось не все просто – парочку ссадин на спине он еле выгнулся, чтобы добраться. Мазь, которую всучила трясогузка – и велела использовать только на лицо, потому что ее мало – оказалась почти без запаха и прозрачной, в странном податливом тубе, на который следовало давить.

Чудеса. Становилось легче сразу.

Из кухни в щель приоткрытой двери тянулся топленый запах молока и крупы. А еще – он еще на лестнице услышал что-то такое, но решил, что бред от усталости. А теперь… она что-то мурлыкала себе под нос, и в гостиной звучала музыка – определенно.

Вартислав высунул лицо из ванной комнаты, накидывая рукава шлафрока:

– Что это?

Мария с деревянной ложкой вместо свирели танцевала в своей сорочке, просвечивающей до силуэта, едва девица оказывалась между ним и лампой, и выглядела совершенно умиротворенной и счастливой. Даже хотелось сморгнуть – не сон ли это? С ним не бывало такого никогда.

– А? Ой, ты уже все? – спросила она легко и подлетела на босых ногах к двери. Осмотрела лицо критически, пробежалась пальцами по ссадинам…

Он их перехватил. Дух тоже перехватило. Этот домашний запах, невидимый хор и диковинные незнакомые слова, треск огня в печурке, такая неземная Мари… Адский день и вся несуразица нового века будто растворились в ощущении тепла, которое несло ее присутствие.

Сжал эти пальцы, не отрывая взгляда. А она смутилась, но не сбежала, только сказала, как всегда, невпопад:

– Это… это испанские песни, бачата. Ты знаешь… что такое бачата?

– Не знаю.

– Такой танец… Хочешь, покажу?

Она отступила назад, будто приглашая его за собой, на нагретый дощатый пол, чуть неловко улыбаясь, словно увлекаемая нотами. Вартислав замешкался, и Мари осеклась, отпуская его руку:

– Хотя тебя накормить надо, напоить, спать уложить… И мне – извиниться… Я так виновата перед тобой, я не должна была выходить – знаю, я просто хотела… ну, найти твою брошь. И боялась сидеть одна там. Легче пойти и делать, и пострадать, чем не делать ничего… Я слишком… неусидчива. Прости, Варт. Я даже не могу обещать, что исправлюсь, так привыкла… сама.

Но он поддался магии, сделал шаг следом. И снова взял ее руку в свою. Потому что это правильное место – он знал откуда-то.

– Покажи. Что такое бачата.

* * *

Маша.

– Вперед, вбок, приставить, назад – с левой! – так… Постой, я перемотаю на начало… это очень хорошая песня.

Это оказалось весело. С бачаты они через сальсу плавно перешли на вальс, потому что заиграла Hijo de la Luna, и Маша то и дело возвращала к началу, чтоб он уловил, как… И Вартислав согласился на все, что она ляпнула, и сказать ему отпустить вот это ее талию – когда он держит так крепко и так довольно – невозможно ж просто. Неправильно и нельзя. Вот.

Кружиться под треск огня в пустой квартире на последнем этаже в дрожащем свете керосинки…

Утомившийся Вартислав оперся о стол и отпил чаю, что она приготовила. Сгрыз пряник, с любопытством наблюдая, как она разблокировала экран, оттянула ленту воспроизведения к началу…

– Твоя волшебная свеча еще и менестрель?

– Есть такое, – она улыбнулась и метнулась обратно к партнеру, подставляя руки. – Готов? На раз, два, три… квадратом!

– В мое время сказали бы, что это вопиюще неприличный танец, – сказал Варт, решительно прижимая ее к себе.

Он вымылся тем же мылом, что фрау Фрунзе отскребала ее, и еще влажные волосы его пахли тем самым розмарином. Хотелось положить голову княжичу на грудь, дать себя кружить и дышать глубже, чем могут легкие за синяками на боках, вылетая в окно душою, потому что рядом с ним ничего не страшно…

Ох, Машуля. Фантезерка. Она выскользнула из его объятий самой себе наперекор, прокружилась по комнате вокруг стола и была искусно и естественно поймана обратно.

– Его и посчитали вопиюще неприличным, когда он вошел в моду, – кивнула, запыхавшаяся, довольная, малодушно тая в его ладонях. – Из австрийских деревень.

– Все хорошее приходит из деревень.

– Угу. Например, Варфоломей Ветров.

– Не смей так меня называть! Вот уляжется все, и я поменяю паспорт.

Варт путал шаги, припадал на правую ногу, но вел, главным образом, своей харизмой и внутренним чувством жизненного ритма, так что ей оставалось лишь слепо поворачивать следом. Да она в вальсе или бачате никогда и не была профи.

Только в ритме жизни.

Но вот угрозы про смену паспорта смешно.

– А как тебя называть? – лукаво задрала она лицо, растворяясь в акварельных трелях фортепиано.

Он усмехнулся, не отвел взгляд, рассматривал будто бы каждую черточку ее разбухшего носа, хотя и сам не красавец, вот… Прижал чуточку сильнее, и пришлось отклониться чуть сильнее, прогнуться в его руках. Но все равно его дыхание долетело до лица, Маша покраснела. А Варт вместо ответа спросил:

– Завтра дашь мне тот крем красоты тоже?

– Завтра? А что у тебя завтра?

– Служба, – вздохнул княжич, и прилетели заключительные аккорды. И почему-то телефон заткнулся. – Синяки китель не красят.

– Так ты правда записался в полицию… Так можно?

Маша осторожно высвободилась из его объятий – стоять, обниматься и смотреть друг на друга было уже… неправильно. Танцевать – да, но застывать, когда они тут одни, и эта печурка, и тусклая керосинка… И прочая романтика, ага. Подхватила легкий платок со спинки стула, завернулась.

Варт улыбнулся почти грустно, тяжело опустился на стул.

– Оказалось можно.

– Ой, верно, ты садись… – засуетилась Маша. Она тут со своими танцами, а он же голоден, ранен и спать хочет! – Я каши наложу, а то ты совсем вот это… Ведь китель – это хорошо, это определенность. Но ты не выглядишь довольным.

– Просто устал, наверное… Ты хочешь остаться завтра здесь или пойдешь в лавку?

Она так и застыла с миской и ложкой в руках.

– А можно?.. В лавку?..

– Будто бы, – хмыкнул Варт, – ты сделаешь, как я скажу, Мари.

А вот это обидно. Она бухнула полную тарелку перед ним.

– Вот возьму и сделаю. Ты ведь – на минуточку – не просил меня не выходить тогда. Ты просил не лезть в дела контрабандистов. И я честно не лезла – просто попыталась брошь вернуть.

– И лучшего времени, чем ночь, не нашлось?

– А что – днем на казенные территории лезть, чтоб меня засекли?

– Не могла меня подождать?

– Я и ждала. Ты сказал, вместе займемся Бородой. А сам нарушил слово и полез один! И не шел, а я места себе не находила, вот и решила…

Даже губы задрожали от того, как это несправедливо. Хотя в конце концов огреб Вартислав не меньше, и вообще неизвестно, кто тут прав, а кто виноват, или правы и виноваты оба. Но все равно…

Взгляды их встретились. Маша вздохнула, Варт вздохнул. Все слишком запуталось, обижаться ни к чему. Взрослые принимают жизнь как она есть.

– Нам… наверное, надо поговорить, да?

– Да. Очень надо. Только, Мари… ты можешь подождать еще… до утра? Я сейчас упаду носом в кашу, если не посплю. Обещаешь… что не станешь глупить?

Конечно, она обещала. Она так привыкла одна и одна, а теперь вот… Как так вышло? Что теперь их вдруг двое? И вот как с этим жить теперь, скажите? Сценарий переписывать, и никто не подскажет, каким образом. Популярная психология появится только через сто лет.

* * *

Вартислав.

Трясогузка настояла, чтобы он ложился в кровать, а не на диване. Фрау Фрунзе сказала пользоваться и дескать на полу не отдохнешь, как следует, а «организму для регенерации условия нужны». А она… она к Краузе пойдет… Он тоже к приятелю ушел. Нет-нет, ему по лестницам ползать нечего – и так все танцы хромал – зачем только согласился на ее очередную глупость! Завтра еще неизвестно, что…

Но и он ее даже в пустые покои инженера отпускать не хотел. Не после танцев. И спорить сил тоже не было. Потому он просто взял ее, снова в треволнениях о пустом, за запястье и дернул, чтоб посмотрела ему в глаза. И предложил, пусть и сомневаясь, но не видя иного выхода, указывая на кровать преткновения:

– Будет сильно плохо, если мы ляжем на нее вдвоем? Она большая.

Мари икнула. И пробормотала:

– И завтра у нас обоих большой день… Ты прав. Но только сегодня! – и подняла указательный палец оч-чень серьезно.

Он едва удержался, чтобы не хмыкнуть. Просто потому, что тело кричало, что не выдерживает. Так что кивнул серьезно:

– Только сегодня.

И лег слева, заворачиваясь в одеяло, проваливаясь в бездну сна. А она справа, на самый краешек, почти не дыша. Одно слово – трясогузка. Одеяло узкое…

Пришлось подвинуться и взять ее под крыло

– Закоченеешь, – шепнул, теряя ориентиры.

Он знал, что не станет жить в лавке «Грифон», что снимет тот второй чердак у фрау Фрунзе, где сейчас сушильня. На то и рассчитывал, договариваясь с Адлером. Да – для всех он ее брат, и нет ничего плохого в том, чтобы жить брату с сестрой в одном доме душа в душу, вести одно дело и есть одни блины, но они-то оба знают, что это неправда. Никакие они не брат и сестра.

Поступать с Мари так казалось неправильным. С Хелен было можно, но не только с Мари. Не прежде, чем он научится кириллице, в конце концов, это письмо его предков…

Но как хорошо, что сегодня – только одну волшебную ночь – можно. Упасть в эту перину, слышать рядышком ее дыхание и чувствовать тепло ее тела и маленького взъерошенного мира внутри.

* * *

Маша.

Вартислав уснул одним махом. Но прежде придвинулся едва ли не до предела: чтобы накрыть ее, конечно. Все благородно и чин по чину, но… уснул где-то в процессе этого рыцарского жеста и дышал теперь ей в ухо, а рука так и упала тяжестью поперек живота.

И вздохнуть страшно. Не то, чтобы она тут фантазировала чего или ханжа совсем, просто… просто сон сбежал, негодяишка. Маша тихонько повернула шею, и ноздри аж раздулись от неожиданного испуга – так близко оказалось его лицо. Ему повезло – глаз не заплыл, как у нее сегодня было, но синяк на скуле огромный просто и, должно быть, крепко болит. Угол губ разбит… Чем же он занимался там, в кителе, в образе полицейского?.. И почему его взяли?..

Машуля, тебе всегда говорили, что ты слишком много думаешь. Так оно и есть. Чего тебе думать за всех? Варт решил – значит, решил. И ты решила. Лавку открыть. Бедовое решение – как и все, что ты делаешь, но начала, стартап тебе дали, так что просто берись и делай. И все. Больше не нужно ничего.

Складка у него между бровей… И ссадина на виске. Такой усталый совсем. Завтра она сделает им завтрак – если фрау Фрунзе не…

Из гостиной раздались тихие шаги. Маша моргнула. Должна ли она его будить… Или встать сама?.. Дернулась тихонько, совсем микродвижением, а он засопел, и прижал ее к себе под бок. Ох…

Керосинка показалась в проеме двери. Фрау Фрунзе… Маша прикрыла глаза в щелочки, чтобы показалось, что она спит. Немка удовлетворенно крякнула, покачала головой и тихо притворила дверь.

Чему она крякала?.. И почему вернулась так поздно?..

– Спи, – прошептал Варт в полусне. – Не шурши, Мари.

Ну… сегодня можно и… не шуршать… От него тепло и хорошо, и Маша просто закрыла глаза. Наверное, фрау Фрунзе догадалась, что не брат они никакие и сестра. И… это хорошо… что не… Alles wird gut.

* * *