Текст книги "Город с запахом шоколада (СИ)"

Автор книги: Кейт Андерсенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 32
Черная метка Виадруса

Скрыться-бежать хочется очень, но не смеши меня:

Хоть под кровать темной ночью, в шкаф – при сияньи дня,

Я отрезаю пути отступленья – встреть меня как мужик!

Что ж так боишься, слабнут колени и отнялся язык?..

Канцлер Ги. Полярный лис.

Маша.

Стульев не было – все остались в зале, а их и было-то два да оттоманка и сундуки. Надо будет больше. И столов. И парочку кресел, непременно. Потому что они вязали и вели непринужденный разговор, а Михась переводил и помешивал шоколад.

О ценах на сахар, и о погоде, и о временах былых и будущих. Про всякое.

– Она говорит, что ее внучка потолстела, – переводил Михась, – и она принесла тебе немного одежды.

– «Потолстела», Михась – не очень вежливо, – поправила Маша. – O, danke schon, frau Frunze!

– Но она так сказала!

– Есть более вежливые слова, фрау использовала именно такое – я уверена.

И так далее. Благодаря фрау Фрунзе с ее баулами появились такие вещи, иголка, нитки, спицы, всякие лоскутки, мыло и даже – ахах – зубная щетка, напоминающая обувную и мятный порошок.

Маша учила новые слова, Михась то и дело проверял пальцем шоколад, фрау Фрунзе помогала рассчитать набор петель на обхват груди Варта.

И эта деталь смешивала все мысли в липкий прах.

А потом Михась просил сказку про чай или про шоколад, или про кофе или что угодно на свете, а пани Маша Алье-ксан-дроу-на – лучшая!

Как оправдываться перед Дарьей за весь этот детский труд и совращение на путь простого счастья – Маша не была уверена. Но утренней выручки хватит, чтобы заплатить ему марку-две. И купить стулья. И стол. И, может быть, даже кресло. И ночной горшок, в конце концов.

Потому что с утра она просто сорвала джекпот! Даже тот мужик с любовью к лимонам заходил. Звали его Иван, как оказалось. Съел омлет с луком и выпил снова чаю с лимоном. Пришлось Михася гонять в лавку колониальных за углом…

Было очень хорошо. И связать Варту свитер после всего… Вершина счастья. У нее уже было десять рядов спинки. Из овечьей шерсти с фермы сестры фрау Фрунзе.

А потом пришел черед подсушить пару пробных конфет из той массы, что коншировал – что за заумное слово! – Михась. Первые пусть будут без начинки – для пробы и тренировки. Маша расстелила старые газеты на противень и аккуратно выкладывала ложкой загустевшую массу, оформляя сердечками.

Людям нравятся сердечки.

Всем нравятся сердечки. Когда они бьются живыми и настоящими. Блин, Машуля!

А потом к приглушенным голосам Краузе и Варта в гостиной добавился еще один, резкий и властный. И Варт ее позвал. Так что Маша попросила прощения у своих собеседников и пошла посмотреть.

* * *

Вартислав.

– Комиссар?..

Варт искренне удивился. Мари говорила, что передала ему, где его, Варта, искать, но он не думал, что тот… и правда решит прийти. Отчитать, что упустил Петра? Вряд ли. Объективно – это не он сорвал операцию, а появившиеся шуцманы. Которых он просил не выставлять вокруг депо, как пугала на огороде.

Поспешно перевернул на столе газету с русскими буквами и «люблю», сел ровно на оттоманке. Предложил жестом свободный стул:

– Желаете чаю? Какао? Кофе?

Инженер Краузе с интересом воззрился на них обоих, пересел на стул в углу, кивая на тот, что ближе к Вартиславу, но уходить не стал. Комиссар поиграл седыми бровями, словно сомневаясь, но сел.

– Чай. Покрепче.

– Мари! – позвал Вартислав, не отводя от начальника взгляда.

Ее мордашка с ушками на макушке выглянула из благоухающей ароматами кухни. В руках трясогузки болталось диковинное рукоделие, белое, большое, похожее чем-то на узкий колючий свитер Краузе.

– Да?.. – увидела комиссара, напряглась: – Комиссар Адлер⁈. Ви. вилькоммен!

– Сделаешь комиссару чай, душа моя? – попросил Вартислав, пользуясь тем, что присутствующие не понимают польского. – Крепкий.

Маша покраснела, но игру поняла. Ровным голосом и вежливым тоном ответила, втыкая спицы в камин:

– Как дам подзатыльник, милый, так и узнаешь, какая я тебе душа на людях.

И пошла на кухню греметь кастрюлями. Гроза. Его женщина.

– Машенька, – поспешил Краузе помогать.

Варт прикрыл отяжелевшие веки и, казалось, резко отозвались все раны разом.

– Чем обязан, комиссар? Хотите ткнуть меня носом в мою неудачу?

– Хочу ткнуть тебя носом в факт, что упущенный тобой свидетель, Ветров, явился вчера поздно вечером сам. С повинной.

– Что⁈.

Это в голове никак не укладывалось.

– Что⁈. – выглянула чуткая Мари на его вскрик.

– Chto?. – влез и Фридрих Краузе из-за ее плеча.

В каждой дырке гвоздь.

– Со? – высунулся Михась.

Такой же. Только менее вредный.

– Was? – фрау Фрунзе завершала парад любопытных.

Адлер пожал плечами и откинулся на спинку стула, раскурил трубку не спеша. Пустил колечко дыма. Наслаждаясь всеобщим смятением.

И соблаговолил пояснить:

– Петр пришел сдаться в полицию.

– А это кто⁈.

Теперь заинтересовался и Краузе, но Маша поспешила к столу и плюхнулась на опустевший стул, облокачиваясь о стол, наклоняясь вперед, горя всем своим существом: И попыталась изъясниться на немецком:

– Комиссар… как… это есть? Что Петр? Fritz, sdelaete chai?.. Pozhaluysta!

Адлер перевел взгляд с нее на Вартислава.

– Ваша сестра тоже желает работать в полиции?

– Нет, она… Просто волнуется.

– Видел я вчера, как она волнуется. На блюдечке преподнесла нам мелкую пешку, свидетеля и товар. А в лавке командует, как бюргер… Хорошо. Это касается вас обоих. Чует мое сердце, не все с вами так просто, Ветровы. Прямо как с посылкой какао.

* * *

Маша.

И поведал комиссар им историю – не без страстно обожаемого толмача ею понятую – странную, как снег летом. Петр, пытавшийся укокошить Варта во вчерашний полдень, глухой ночью пришел в участок с просьбой видеть комиссара. Конечно, комиссара ему не дали, так что сидел парень до утра в приемной. Дремал, просыпался, вздрагивал, хватался за плечи и снова засыпал. Несло от него самогоном, говорят, так, что и дежурные пьянели.

А утром, едва комиссар на службу пришел, так к нему в кабинет ринулся. И поведал тогда, что есть он Петр Диаконов, и что это он инспектора ихнего по голове ударил – не хотел! Случайно вышло!..

И черная метка у него… хотя, скорее, зеленая.

Комиссар вытащил из кармана, сомнительно крякая и разровнял на столе со всем тщанием… купюру в сто злотых из двадцать первого века. Конкретно подмокшую в свое время, но…

Но ту самую.

У обоих вырвалось одновременно:

– Виадрус⁈.

– То есть, хочешь сказать, – обратилась Маша в Варту и откладывая все страсти окончательно в дальний ящик, – он поймал Петра и заставил прийти с повинной?

– Это не я хочу сказать, душа моя. А ты.

– А ты что хочешь сказать, милый? – подняла она бровь нетерпеливо.

– Что про вмешательство бога в наши дела нам придется молчать.

Комиссар спросил о чем-то Варта, властно тыча в бумажку. Краузе притащил заварник, Михась – вымытые кружки. Оба вытянули шеи – рассмотреть деньгу. А Варт пояснял что-то пространно и пожимая плечами.

Дескать ничего не знаю, и хата моя с краю.

– А это кто, пани Маша Алье-ксан-дроу-на? – ткнул Михась пальцем в профиль Ягелло.

– Der schwarze punkt, Sohn, – серьезным тоном ответил Адлер, снова пуская колечки дыма.

Черная метка?.. Маша рассмеялась. Вот так Виадрус, выпендрежник номер один в их троице!..

– Нет. Варт, скажи комиссару… что в «Грифоне» нельзя курить. И пусть про Петра уже рассказывает, а не про… метки.

* * *

Вартислав.

– Много бы я дал, чтоб узнать, что это за метка… Люблю диковины… – пробормотал Адлер, откладывая со вздохом трубку, а купюру опуская в карман. – Но сейчас не о том говорить надо. Что вы скажете Ветров, если груз, который мы взяли у фрау Айрин Гордеевой – это только прикрытие?

– Прикрытие для контрабанды⁈. Но зачем?

Взорвавшаяся вопросом Мари обзавелась целым дуэтом верных переводчиков: романтик-Краузе и Михась. И потому активно участвовала в разговоре.

– Слишком маленький доход, – пояснил трясогузке Варт.

Нет смысла так рисковать и включать столько людей ради сорока-пятидесяти килограмм какао-бобов. Выгода несопоставима с затратами.

– Да, я тоже об этом думала, – заявила Мари. – Но что такого можно было запрятать в коробку с какао, чтобы оказалось маленьким и ценным? Опий? Звездную пыль? Тайные планы правительства?..

– Нитроглицерин, – ответил комиссар и сложил губы в трубочку – выпустить колечко дыма по привычке.

Но трубку Мари запретила. Так что Адлер тоскливо глянул на боевую подругу, вздохнул и отхлебнул чая.

Вартиславу слово «нитроглицерин» не говорило ничего. Но прочие ахнули. Кроме трясогузки. Она нахмурила лоб, обращаясь к своей бездонной памяти на всякие истории.

– Нитроглицерин… Это из него делают взрывчатки? Который взрывается от одного удара?

– Петр не знал, кому он предназначался, – пояснил Адлер. – Его работа касалась только передержки ящика. Но покупатель не шел, никто с ним не связывался, и парень запаниковал. Решил перевезти товар, чтобы его не накрыли, и нашел… прозрачные ампулы.

– Ампулы… – завороженно повторил Михась.

– Он же легко взрывается, – встрял Фридрих. – Так как…

– Какао бобы легкие и объемные, надежно хранят от ударов. Плюс тряпки. Пока предприимчивая и упрямая Арина не собралась превращать бобы в порошок, разумеется, никто об их существовании не догадывался. Непонятную стеклянную тару девушка убрала на полку, Петр увидел, ужаснулся и… тут же вспомнил, что прекрасная Лина с фабрики, его белокурая муза, мечтала взрывчаткой проложить путь новым идеям.

– Лина⁈. – подала голос фрау Фрунзе.

Белокурая Лина. Брожение умов. Взрывчатка с помощью бутылочек. Варт переглянулся с Фрицем.

– Хорошо, что я не обратил на нее внимание по твоему совету, – покачал головой ошеломленный инженер.

– Такие девушки тоже рождаются раз в сотню лет, Краузе…

– Судя по тому, сколько теперь бунтов – чаще. Сколько литров, комиссар?

– Петр принес в «Черный якорь» тринадцать ампул, каждая размером с небольшой стакан.

– Беда… Чертова дюжина… Хватит взорвать склад или верфь. – Фриц почесал затылок.

– Переведите мне кто-нибудь наконец – что происходит⁈. – взмолилась оставшаяся не у дел Мари.

– Ох, Машенька, сейчас…

Фрау Фрунзе уронила вязание. Из кухни воняло чем-то горелым. Никто больше не занимался шоколадом.

Вартислав быстро прикинул в уме. Выходит, планируется крупный взрыв. И не по планам, который утвердил бургомистр Хакен со взрывами остатков крепости. Что хотят взорвать рабочие, которых не устраивает заработная плата?

Лина, что вдохновила Петра, что принесла его первую в жизни газету, внучка фрау Фрунзе – она должна знать. Новые идеи? Какие идеи?

Мари ахала, пока Фридрих шептал ей в ухо, что тут, собственно, происходит.

– Вы арестовали Лину Фрунзе, комиссар? Допросили? – тем временем поинтересовался Вартислав, краем глаза замечая, что его будущая домохозяйка от подобных вопросов вот-вот потеряет сознание. – Михась, принеси фрау Фрунзе сундук присесть и стакан воды.

Мальчик суматошно закивал и поспешил исполнить приказ.

– У нас не хватает мест в тюрьме, – усмехнулся Адлер, мерно поднимая чашку от блюдца и опуская обратно, точно в паз. – Лина Фрунзе даже не выступала с речами, как другие завсегдатаи «Черного якоря». Там бывают и выступают практически все работники верфи, Ветров. Мы не можем закрыть верфь. Эта объект государственного значения, опора Имперского флота.

– Но кому Петр передал нитроглицерин – разве не Лине? – вернулась к обсуждению Мария.

Адлер хмыкнул.

– Он не помнит. Он напился до беспамятства и не помнит. И в том и проблема. Известно, что случится взрыв, но – никаких зацепок, где. И кто в этой дьявольской кнайпе действительно зачинщик, а кто – массовка. Поэтому нам нужен ты, Ветров. Внедриться как свой – больше никто на такое не согласится…

– И он тоже не согласится! – рассердилась Маша мгновенно и даже бухнула кулаком, вскакивая. – Вы посмотрите на него, комиссар! Он до двери дойти не может.

– Переведите мне, что говорит ваша сестра-фурия?

Вартислав мотнул головой, вместо ответа комиссару нашел нужным возразить разъяренной Марии:

– Я могу, вообще-то! Только антипиринчик принять и…

– Никакого антипиринчика! Боль-нич-ный! – снова кулаком по столу стукнула, и молнии из глаз летят. Главным счетом в него, а потом уж в Адлера. А Краузе достаются уже лишь осколки. – Посылайте кого-нибудь другого, комиссар. Он же концы отдаст. И останусь я одна на белом свете. Fritz, perevedi, bud' dobr!

– Не сгущай краски, – поморщился Варт. – Ничего не отдам я концы.

– Не хочу проверять, дорогой мой.

Но Варт уже не слушал. Сейчас не до страстей, знаете ли. Фриц Краузе тоже вместо полного перевода занялся любопытствованием:

– А того контрабандиста с бородой вы допросили, комиссар? Кому он вез взрывчатку? Собрать из нитроглицерина еще надо уметь, чтобы не убиться.

– Он не скажет, – покачал Варт головой, складывая руки на груди.

Знает уже этого медведя.

И все равно пойдет. Адлер прав. Медлить нельзя. Одно дело взрывать крепостные валы по дотошным расчетам Краузе, другое – когда за дело берутся бродящие умы.

Но куда идти, как действовать, кого спрашивать?.. Лину? Он мог бы попробовать… Она ведь похожа на Хелен Ванн – добиться ее расположения не должно быть сложно…

Адлер тем временем возразил:

– Он не знает. Конечно, ни один мускул на его лице не дрогнул, но могу поклясться – Борис-Борода не знал про нитроглицерин.

– А хозяин «Черного якоря»?

– Божится, что не представляет, кто, не представляет, как… А под действием пива кто чего не болтает только. Мы обыскали кнайпу от подвалов до чердака – ничего.

Кажется, комиссар был в абсолютном тупике. Впрочем, Варт вряд ли справлялся лучше. Если диверсия планируется в скором будущем, он с планами охмурить Лину Фрунзе может не успеть…

– Но ведь он и правда знать не может! – вдруг воскликнула Мари. Села обратно на стул, закивала, поясняя: – Борис-Борода просто доставлял товар: по заказу или без – мы не знаем, но не в том суть. Лемешев описывал и отвозил на передержку, оставляя указания в плаще в подземелье, а покупателя искал кто-то другой – Борода ведь узнавал, кто покупатель, уже на месте встречи – по плащу… Помните? Он так узнал Василия… И если бы он знал, кто покупатель, не нервничал бы, что никто не идет, не был бы готов согласиться на наше абсурдное предложение… Нет, он не может знать… Лемешев! – щелкнула она пальцами.

– Что Лемешев? – всей мужской компанией воззрились они на Мари.

Трясогузка была в ударе.

– Он тоже связан с «Черным якорем». Помните, что говорила Жаклин? «Выступал по пятницам там против кайзера». О, Жаклин была бы рада все это услышать… Статья бы у нее вышла, что надо! Василий покупал какао бобы – он о нем только и шумел, да и типаж не тот. Нитроглицерин Лемешев оставил для себя. Другого покупателя на посылку не было. Раздела посылки не было. Он знал, что опасный груз в безопасности в соломе у Петра, и потому не торопился. И он умеет обращаться с взрывчатками – ведь помогает на расфортификационных работах. Нет, если уж спрашивать – то Дмитрия Лемешева.

Надо было видеть, как трясогузка была довольна собой. Потому что они все были ошеломлены в первую секунду.

А потом Варт вскочил, совершенно забывая о колене и ребрах.

– Пойду его допрошу. Комиссар, вы со мной?

Комиссар Герман Адлер медленно проговорил, возвращая себе дар речи:

– Мы его выпустили этим утром. Его отец внес залог… – вскочил, едва не опрокинув за собой стул и чашку на столе. – Ветров, мы немедленно отправляемся в мясную лавку.

– А кто такая Жаклин? – праздно полюбопытствовал Фридрих Краузе.

– Никто никуда не отправляется, комиссар! – подскочила и Маша, переметнулась к Варту, схватила за рукав. – Точнее, может быть, отправляетесь вы, но не мой… брат.

Напряженная тишина возникла лишь на секунду.

И в ней неожиданно раздался отчетливый шепот всеми забытого Михася:

– Вчера… папа и мама принесли домой… связку прозрачных ампул. Таких… размером со стакан.

Мальчонка послушно обмахивал газетой со стола бледную как смерть фрау Фрунзе.

* * *

Глава 33
Я хочу сказать тебе самые прекрасные слова на свете

В дальней стране, укрытой зимою,

Ты краше весны и пьянее лета.

Мельница. Королевна.

Вартислав.

Мясная лавка оказалась закрыта. Соседи сказали, что Лемешев и сын собирались в Берлин, продавать свой вюрст на ярмарке. Поезд отходит… да уже отошел, ровно в полдень же, херр инспектор, сами знаете.

Адлер в доме Михася и Дарьи тоже не нашел ничего. Родители ушли на смену.

Так что оставалось идти на верфь и найти их. Дарья и Филип Прохоровски… И Лину – может быть, ее переубедит состояние бабушки. И девушка расскажет, что и к чему…

Только вернулся в «Грифон» за плащом: внезапно заинтересовавшийся следствием Краузе отпаивал на оттоманке фрау Фрунзе. Обеспокоенная Мари ходила из угла в угол, обхватив себя за плечи.

Встрепенулась, едва он вошел. Схватилась за рукав.

– И что?..

Мотнул головой.

– Лемешевы уехали. Или скрываются.

– И что теперь?.. Тебя… отпустили?

– Дело не в «отпустили». Теперь мне нужно на верфь. Дай, возьму плащ.

– Варт, ты… ну куда ты пойдешь такой на верфь⁈. А если… Если перестрелка будет? Я понимаю… служба, да и ты – воин, но все же…

– Мари, – он взял ее за плечи, заглянул во встревоженные мокрые глаза. Отер непролитые еще слезы большим пальцем неловко. И они все же выкатились на щеки – две большие и прозрачные. – Я не знаю, что будет там… И что такое нитроглицерин, и что с ним делать. Не знаю.

– Вот и не ходи, – всхлипнула Маша. – Как я буду без тебя.

– Ты же понимаешь, что я не могу не пойти.

– Понимаю… – кивнула она, – и от этого еще хуже. А… если ты не вернешься больше?

– Я знаю, что «Грифонъ» остается тебе. Что ты справишься. Что есть те, кто поддержит. Ты не будешь одна, даже если я не справлюсь. Такие девушки, как ты, Мари… рождаются раз в сотню лет. Ты не будешь одна.

– Не говори чепухи! – воскликнула Мари, ударяя его по плечу легонько. – Ты обещал быть рядом, не кто-то другой! Забыл разве?..

Варт тихо засмеялся. Вот же трясогузка… Покачал головой.

– Иди сюда. Мне надо что-то тебе сказать.

Взял за руку и, хромая, повел к стене, где она клеила их вчерашнюю чепуху. Взял уголек и накарябал на проклятой кириллице, прикрывая рукой:

R ТЕБR ЛЮБЛЮ, МАША.

– Вот.

Мари сначала нахмурилась, а потом только издала неопределенный звук, зажала ладошками рот, хихикнула. Застыла, не отрывая взора от его кривой писульки. Только биение сердца. Кажется, он слышал.

А потом сглотнула слезы, отерла кулаками, снова стирая тональный крем и обнажая синяк. И посмотрела на него.

– Я обещала тебе кое-что… если ты научишься читать кириллицу…

И встала на цыпочки, потянулась губами. Варт отстранился, накрыл их ладонью, мягко улыбнулся.

– Но я полагаю, что заслужил немного больше. Я научился не только читать, но еще и писать.

И прижал к себе за ту самую запретную талию, со всей этой ее юбкой из не то бархата, не то шелка, и тонкой блузой в кружева, выскакивающими из коротких волос шпильками, дрожащую, упрямую, горячую и тающую в его объятиях, и поцеловал крепко-крепко, сладко, томительно, страстно, как в первый и последний раз.

Потому что это первый раз, а впереди бой, и он может оказаться последним. Варт – воин. А трясогузка… а трясогузка – колдунья, потому что оторваться от нее он не может, только прижимать крепче и крепче, будто не осталось между ними больше ничего. Ни времени, ни отличий, ни…

– Ээ… они ведь вроде брат и сестра, херр Краузе? – прозвучал где-то за горизонтом голос Адлера.

– Липовые, комиссар. Поверьте, меня обманули тоже. Безжалостно, как нож в сердце… Хотел бы я их ненавидеть, но как-то не получается… Я… пойду с вами, комиссар. Кажется, я знаю, где все случится.

Намеренно или нет, он повторил последнюю фразу по-русски.

И они с Мари одновременно резко оборвали поцелуй, не отпуская, впрочем, друг друга из объятий. Хотя комиссар Адлер был поражен не меньше.

– Где?..

– Фрау Фрунзе?..

Фрау Фрунзе дышала с трудом, по-прежнему обмахиваясь газетой.

– Линни… была против расширения верфи… Постройки военных судов… – приходилось тихо переводить Маше, так и прижимавшейся к нему с доверием. – Она добрая девочка, она надеялась, что с расфортификацией в Штеттине будут мир и наука, и искусство… Как в Париже… А тут этот имперский комиссар приехал утвердить новый план от кайзера на верфь… Моя девочка, во что же ты вляпалась… Говорила ей, дружба с ребятами в «Черном якоре» ни к чему хорошему не приведет, так ведь непослушная!..

Фрау расплакалась и засморкалась в платок. Краузе пояснил:

– Подписание приказа о новом финансировании назначено на сегодня.

Адлер накрыл глаза ладонью и тихо выругался.

– Вы хотите сказать, херр Краузе?..

– Нам осталось взорвать еще несколько объектов у форта Леопольда. Так что в подземелья легко проскользнуть под видом рабочих, да и взрыв никого не удивит. Даже можно списать на просчет инженеров…

– Папа… папа взял лопату утром, – тихо сказал Михась, жмущийся в углу у входа.

Адлер выругался громче и заходил по комнате, хватаясь за голову. Резко обернулся к Фрицу.

– Значит, замок?

– Замок.

– Замок⁈ – вскричал Варт.

Его родовое гнездо! Они хотят уничтожить его дом? Пусть даже не надеются! Там… там будет опера однажды.

– У них ничего не выйдет, – он деликатно отстранился от Мари и, даже не хромая, по-военному, дошел до вешалки с плащом. Одним махом запахнул, застегнул брошь, подхватил дагу за пояс.

Комиссар с подозрением покосился на Варта:

– Так уверен, Ветров? Или как тебя величать, инспектор? Али жену под видом сестры притащил?

– Али жену, – усмехнулся Варт, и все вдруг встало на места. – Так что и зови Ветровым, комиссар. Дашь попрощаться? С женой.

Обернулся к Мари, совершенно не понимающей, что происходит. Снова взял за плечи. Встряхнул.

– Возьмите Михася к себе. О фрау тоже позаботься. Ты ведь сможешь?

– Смогу, а что…

– Веди торговлю, как обычно, будь собой, но как только стемнеет, заприте дверь и не пускайте никого. Поняла?

– Поняла, но…

– Без «но». Просто дождись меня, хорошо? – он поцеловал ее в лоб. – Бунтовщики собираются разрушить мой замок.

– Твой замок?..

– Я должен его защитить. А потом вернусь и женюсь на тебе, трясогузка.

* * *

Маша.

На захлопнувшуюся дверь Маша смотрела, до сих пор ничего не понимая. Как вышло, что ее в течение десяти минут впервые в жизни поцеловали, сделали предложение – даже не спрашивая ответа – поставили в известность, что идут защищать родовой замок, а соседи у нее бунтовщики, а их малолетний сын… Ох, где же он, бедняжка?..

– Михась! – позвала Маша и подбежала к мальчику, так и оставшемуся стоять в углу.

Мальчик держался очень мужественно, старался не плакать, только кулаки сжимал, да глазами блестел, да губы закусывал.

– Михась… – она присела рядышком и его обняла. Тот обнял ее за шею и разрыдался громко.

– Почему… за что они так!

– Ну, мама хорошего хотела, наверное… Не понимала…

Гладила его по голове, а тот и захлебывался в слезах и соплях на ее плече.

– Она говорила, что надо денег больше… И что никто не слушает рабочих… И когда они… принесли эти… ампулы, то были счастливые такие! И говорили… что жизнь изменится наконец, и наконец услышат, что они хотят, и тогда заживем… А-а!..

Фрау Фрунзе подошла тихо, обняла их обоих. И тоже плакала, только тихо.

У фрау в это дело с нитроглицерином вмешалась внучка… Вот так люди стремятся к идеалам, борются за свое счастье, но грубо топчут счастье другого, и что в этом идеального?..

Маша гладила по спине обоих и вспоминала его слова. «Позаботься». «Я вернусь». «И женюсь на тебе, трясогузка».

Это… это так естественно, что она даже не обиделась, что он не спросил, что она на этот счет думает.

– Ладно… – пробормотала Маша, – Михась, давай… давай высморкаемся, ладно? Умоемся… Поможешь мне воды принести? Фрау Фрунзе… alles wird gut… Варт позаботится о том, чтобы все справедливо было… Хотя какая тут справедливость… Вставайте. Надо дальше… жить.

Очень повезло, что приближалось время обеда. И кто-то заглянул в лавку, а потом еще и еще, толпами, яростно и оживленно что-то обсуждая, будто в городе происходит революция или еще чего такого. Между делом надо было и отскрести печку, которая Kochofen, и вытащить запекшиеся первые шоколадки, и предлагать к чаю, и выслать Михася за новой партией яиц, шпика, лука, картофеля, моркови, молока, масла… И припахать совсем растерянную фрау Фрунзе мыть посуду.

Позже зашла Жаклин, и все как в тумане, и Маша рассказала ей все, кроме того, что она выходит замуж… И та, конечно, всем нашла слово поддержки, прислала еще партию всяких мелочей с квартиры своего деда на плечах друзей Карла – того никто сегодня не видел, разумеется – и упорхнула.

Собирать материал для статьи у замка, наверное…

Не только родители Михася, но и его дядя участвует в этом безобразии и безрассудстве! Их заберут на какую-нибудь каторгу, а ребенок что? Конечно, ребенок останется у них с Вартом. Даже обсуждать нечего. Только вот… как-то слишком быстро она обрастает…

И Маша расставляла очаровательнейший французский сервис Дюссолье по полкам, и натирала до блеска венецианское зеркало, и жарила оладьи на ужин, и рассыпала по банкам какао, чай и кофе, и улыбалась посетителям, и даже рассказывала сказки о Париже, Китае и Азорских островах…

А вечером заперла дверь, уложила Михася в кровати наверху, сделала какао для фрау Фрунзе и постелила бедной женщине на оттоманке, поняла, что напрочь забыла про ночной горшок, ругнулась себе под нос злостным ругательством «гадство» и поплелась варить шоколад для конфет на завтра. Сегодняшние-то все расхватали…

А на улицу холодно переться. Перетерпит до утра. Варт выходить не велел.

Уснула, свернувшись калачиком на полу прямо у потрескивающей безопасным теплом печки.

* * *