Текст книги "Тебе меня не получить (СИ)"
Автор книги: Катерина Снежинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
Впрочем, если вспомнить Великих мучениц, то не она первая так страдала. Помнится, кого-то из дев за отказ выйти замуж за чёрного атьера из Грязных Домов то ли на костре сожгли, то ли собакам отдали. Впрочем, могли и заживо закопать – в истории Роен была не особо сильна.
– Ну вот, доченька, – довольное гудение папашиного голоса выдрало Ору из мученической задумчивости. – Знакомься, значит. Этот вот атьере…
Старший Роен так саданул одного из экзорцистов по спине, что бедолага покачнулся.
– Просто Грай, – поправил отца пошатнувшийся, всё так же вежливо улыбаясь. – Устав нашего ордена запрещает использование мирских имён.
– Грай, значит, – радостно гыкнул папаша, засовывая за пазуху довольно объёмный конверт. Ора разглядела сургучный оттиск, а на ней оттиск монеты – таким знаком обычно помечали свои печати банкиры. Надо думать, в конверте лежало платёжное поручение, не иначе как выкуп за невесту. – А винца выпить ваш устав не запрещает?
– Не запрещает, – экзорцист не то кивнул, не то дёрнул головой.
– Эй там, кто-нибудь! – рявнул отец. – Тащите сюда вина! Такое дело обмыть надо.
– А невеста будет участвовать в обмывании? – холодновато поинтересовался… Грай?
Откровенно говоря, прозвище ему на самом деле подходило. Нет, он совсем не каркал, наоборот, голос у экзорциста был довольно приятным, может, чуть низковатым – здоровяком его не назовёшь, хотя и хлюпиком тоже. А вот физиономией «жених» и впрямь на ворону смахивал: очень смуглый и чернявый. Гладкие волосы, забранные в короткий, но толстый хвост, ещё темнее, чем у Роенов, брови до того густые, что срослись на переносице, а вместо носа натуральный клюв – богатый такой профиль. Правда, всё вместе это отталкивающим почему-то совсем не выглядело. Не красавчик, конечно, но имелось в нём что-то такое, трудноопределимое.
–… тогда её стоит развязать, – закончил экзорцист, едва заметно усмехнувшись.
Он даже не усмехнулся, а только дёрнул-дрогнул уголком рта, умудрившись очень чётко дать понять: рассматривания Оры заметил и, видимо, оценил произведённое впечатление. Ну а Роен очень захотелось провалиться сквозь пол, ведь в подвале темно и уютно, там точно никто не заметит её кончики ушей, вспыхнувшие огнём.
– Вы позволите? – эдак галантно поинтересовался «жених», вытаскивая из ножен, спрятанных в голенище, немалый тесак.
И опять-таки вроде ничего такого в его голосе не было, лишь сплошная вежливость, но и пастуху понятно: издевается.
Ора хотела уже ответить, но только воздух втянула сквозь стиснутые зубы – получилось очень громко. А что тут поделаешь, если экзорцист, всё время державшийся вполоборота, наконец, к ней лицом повернулся. И слева трети этого лица попросту не было, лишь бугрящаяся каша странно бледных шрамов, словно на висок, скулу и подбородок ему кислотой плеснули. Но ниточки метин тянулись к брови, глазу, носу, губам, будто кожа ещё и треснула.
– Извините, – промямлила Ора, опомнившись.
– Ничего, я привык, – равнодушно ответил Грай, разрезая верёвки на её запястьях.
– Мне всё-таки не стоило… Просто я от неожиданности, не разглядела…
– Я же сказал, ничего, – поддав в голос льда, процедил экзорцист и отошёл, предоставив девушке возможность самостоятельно распутывать узлы на ногах.
– Ну да, демона мы как-то и не заметили, – ехидно, ну просто капая ядом, протянули у Оры над головой, как раз когда она на корточки присела, сражаясь с узлом, затянутым, между прочим, на совесть.
Роен подняла голову, рассмотрев пыльные сапоги до колен – странные, с крючками и сложной шнуровкой на боку – от самой стопы до верха голенища. Потом изучила серые брюки, заправленные в эти самые сапоги, серый же мундир без всяких украшательств, не считая вышитой эмблемы ордена, под конец оставив физиономию. Очень неприятную, кстати говоря. Экзорцист был даже не рыжим, а, скорее, красным. Кожа очень бледная, в голубизну, как снятое молоко, все венки и жилки видно, будто у младенца. Глаза узкие и слишком уж приподнятые к вискам, да ещё и прищуренные. Нос тонкий, хрящеватый.
– Говорю, его шрамы сложно не заметить, – напомнил рыжий, скрещивая на груди руки и явно нарываясь на скандал.
– Вися на седле вниз головой сложно рассмотреть детали, – процедила Ора, поднимаясь.
– Коне-ечно, – улыбнулся экзорцист, откровенно не поверив.
Усмешка у него была припоганийшая.
– Оставь, Лис, – негромко приказал первый, который Грай.
Лис на самом деле её тут же оставил, отошёл, напоследок одарив взглядом: «Я тебя насквозь вижу». Чтоб ему пусто было, прозорливцу такому.
– Не обращайте на него внимания, – посоветовал гость, стоящий неподалёку от ревевшего лосем в гоне отца, который всё ещё требовал вина. Пока на его призывы никто не откликался. – Лис всегда злой, когда голодный. Правда, сытый он ещё и ленивый, а поэтому становится только злее.
– А во сне он ходит и закусывает невинными девами? – мрачно спросила Ора.
Экзорцист рассмеялся. Смех у него был подстать внешности: хрустальный, серебристый и бес знает какой ещё. Или так только про женский смех можно говорить? Правда, Роен лишь в книжках встречала дев, выдающих смех как «колокольца на ветру». А этот вот сумел изобразить подобное въяве.
– Я Олден[1], – представился мужчина, отсмеявшись, и протянул руку раскрытой ладонью вверх.
– Не удивительно, – пробормотала Ора, легонько царапнув его когтями по запястью.
Видимо, хамство в уставе ордена всё-таки прописано не было и являлось исключительно индивидуальной особенностью. У одного-то хватило воспитанности её поприветствовать, правда, несколько панибратски, но хоть так.
– Хотите сказать, я такой же круглый? – выломил бровь экзорцист.
– Нет… – Ора поколебалась, выбирая между «блестящим» и «дорогим». Честно говоря, олдены она тоже встречала только в книжках. Ими разбрасывались роковые красавцы, скупая бриллианты для соблазняемых дам. – Такой же золотой, – определилась, наконец, Роен.
И, кажется, попала впросак, потому что красавец опять развеселился.
– А можно я буду таким же недоступным? – спросил, отсмеявшись, да ещё и подмигнул.
– Ты доступнее полуфера[2], – буркнул Лис, далеко так и не отошедший.
– Да иди ты к демону в задницу, – безмятежно отмахнулся блондин, гипнотизируя Ору синющими очами. Гипноз работал, потому как уши Роен непонятно с чего снова стали горячими. – Лучше сволоки с окна Барса. В конце концов это невежливо, надо же представиться атьере.
Рыжий экзорцист в ответ только злобно зыркнул исподлобья и, конечно, с места не двинулся. Ну а четвёртый из гостей, блаженно растянувшийся на низком приступке оконного проёма, скрестивший ноги в щиколотках и, кажется, блаженно задремавший, в их сторону и ухом не повёл. А уши у него были знатные, едва не вдвое больше нормальных, они торчали из-под волос, почти как у настоящей кошки. Кстати, шевелюра у него тоже отличалась оригинальностью: тёмно-каштановые и совершенно белые пряди, каждая шириной с три пальца, чередовались, будто его краской обмазали.
– Да принесут нам, наконец, вина или нет? – в очередной раз рявкнул успевший побагроветь отец. – Или меня в этом Доме уже за хозяина не считают.
Грай вежливо улыбнулся, отворачиваясь. Лис презрительно хмыкнул. Безукоризненная морда Олдена слегка вытянулось, будто он с трудом сдерживал смех . Барс, чьего лица Ора толком не рассмотрела, остался безмятежен. Ну а сама Роен вздохнула, постаравшись сделать это понезаметнее.
Судя по началу, её супружество обещало быть странным. Это как минимум.
***
От разрыва сердца, а, заодно, и от несмываемого позора, главу Дома Холодной Росы спасла вторая дочь. Мира вплыла в зал, скромно потупив глазки, благонравно придерживая двумя пальчиками подол платья из дешёвой шерсти, зато богато украшенного затейливой вышивкой. Присела, приветствуя присутствующих – ну просто воплощение воспитанной атьеры – и отошла в сторону, будто и ни при чём вовсе, просто так зашла, потому что мимо гуляла.
А следом за ней слуги потянулись: шестеро втащили здоровенный стол, предусмотрительно накрытый скатертью – и правильно, нечего гостям знать, что обычно он на кухне стоял, другой такой громадины в родительском доме Ора не помнила. Воровато и с явным любопытством озирающиеся мальчишки, сильно смахивающие на тех, кто обычно при скотине ходит, потому внутренних покоев господского дома никогда не видавших, внесли стулья. Дальше подтянулась кухонная прислуга – от кухарки до девчонки, обычно чистящей камины. Эти несли еду.
При виде такого шествия атьер Роен захлопнул рот, но только для того, чтобы его снова открыть, но ничего сказать Тан так и не решился, лишь яростно поскрёб бороду и махнул рукой в сторону стола, мол, присаживайтесь, гости дорогие.
– Тебя кто просил? – прошипела Ора на ухо сестрице, до сих пор скромно рассматривающей пол.
– Законы гостеприимства? – тоже шёпотом пропела Мира, перебирая кончик косы, переброшенной на несуществующую грудь.
– Скажи лучше, хочешь продемонстрировать, какая ты замечательная хозяйка.
– Зачем? – сестрица мотнула головой, перебрасывая косу через плечо. – По-моему, тут и без демонстраций понятно. Особенно по сравнению с тобой.
Оре до зуда в клыках захотелось ущипнуть родственницу, да побольнее, с вывертом. И сдержалась-то только потому, что она права была. Сравнение с милой, скромной, мигом решившей все проблемы, аккуратно причёсанной и наряженной в платьице Мирой, старшая сестра, всклокоченная и взмыленная, в одежде не по размеру и не по случаю, к тому же едва успевшая от верёвок избавиться, проигрывала. Вот только драку учинить и не хватало! Тем более младшая наверняка и это бы в свою пользу повернула, ей прикинуться бедной слабой овечкой ничего не стоило.
Даром что не каждый деревенский парень решится выйти против неё хоть на кулачках, хоть на ножах. На мечах бы тоже решился не любой, но у крестьян таких штук отродясь не водилось.
– Да ладно, не переживай, – хмыкнула «овечка». – Это ты пристроилась, даже пальцем не шевельнув, а остальным надо самостоятельно лапами молотить. Лучше скажи, этим экзорцистам жениться можно? – Ора нехотя кивнула. – Вот и отлично. Ну а то, что они все настоящие атьеры и так видно. А что, хороший вариант. Работа у них опасная, мрут, думаю, часто, а мне вдовство пойдёт.
Мира решительно кивнула, словно сама с собой соглашаясь, и пошла-посеменила к столу, наверняка на цыпочки привстав, чтобы походка особенно плавной казалась. Получалось у неё не плохо.
– Эй, дочь! – рыкнул родитель, кажется, обращаясь к старшей, – Тебе особое приглашение нужно или как? А ну иди сюда, поухаживай за женихом.
И заржал стоялым жеребцом, восхищённый собственным юмором. Пришлось подчиниться.
– Что вам предложить? – не слишком любезно буркнула Ора, усаживаясь по левую руку от папеньки и по правую от Грая. – Может мясного пирога?
– Благодарю, я сам, – всё так же равнодушно отозвался экзорцист.
Впрочем, вопрос и впрямь казался глупым: здоровенное медное блюдо, стоявшее перед ним, было полно и даже с горкой. Стесняться «жених» явно не собирался и ел с аппетитом, активно так. Правда, в отличие от папаши Роена, аккуратно, не капая соусом, не чавкая и не засовывая в рот куски, которые глотал с трудом.
– А предложите мне, – встрял златокудрый красавчик.
– Уймись, Олден, – посоветовал Грай негромко. – Вы что-то хотели спросить, атьера?
– Меня зовут Ора. Хотя вам это, наверное, не слишком интересно.
– Главное, чтобы интересно было вам, – чуть пожал плечами экзорцист. Его движения Роен ловила лишь краем глаза, потому что очень старалась не смотреть на мужчину, хотя шрамы уродовали левую половину его лица, которую девушка сейчас видеть не могла. – Я слушаю.
– Я так и не поняла, как вы меня с ног сшибли, далеко же были, – подумав, спросила-таки Ора, постаравшись, чтобы голос звучал не слишком заинтересовано.
Грай отложил нож, вытащил из-за обшлага мундира платок, тщательно вытер пальцы и только потом достал из нагрудного кармашка оловянный шарик, размером с ноготь большого пальца, катнул его по столу к девушке.
– Обычно я пользуюсь свинцовыми, – пояснил Грай любезно, – но вас убивать не собирался.
– Из рогатки, что ли, стреляете? – не поверила Ора.
– Зачем? Их и без неё можно метнуть так, чтобы череп проломило.
Экзорцист снова пожал плечами и взялся за нож. Роен помолчала, перекатывая шарик на ладони. «Жених» её не торопил.
– А вы этого атьера Ноэ хорошо знаете? – решилась Ора, в конце концов.
– Не слишком, – не сразу ответил Грай, поигрывая ножом.
– Но мне сказали, что вы его друг.
– Да нет, скорее, он мне не друг. – Он так и сказал, не «недруг», а «не друг». – Просто нам некуда друг от друга деваться. Так получилось.
– Он хороший эльд?
Кто-то из экзорцистов, фыркнул. Кажется, это был Лис, вроде бы не интересовавшийся ничем, кроме еды.
– А кого вы считаете хорошим? – спокойно ответил Грай, на фырканье никак не реагируя.
Ора промолчала, понятия не имея, как бы конкретизировать. Не будет ли он её бить и морить голодом? Не отошлёт ли в какую-нибудь глушь? Не станет ли унижать? Будет ли хоть немного уважать её мнение? Всё это звучало одинаково глупо, да и не к месту. Такие вопросы не задашь мужчине, которого в первый раз видишь. Впрочем, знакомому тоже не задашь.
– Ну что, гостьюшки, – Отец деликатно отрыгнул в кулак. – Я думаю так. Фламика-то у нас своего нет, придётся с Сурочьей пустоши везти, а это дело нескорое, дня три понадобится, не меньше. Потому располагайтесь, значит, как родные. Ешьте, пейте, на охоту с вами выберемся, можно рыбки половить. Рыбка у нас тут прям медовая, нежненькая и жирненькая. А только перед Шестерыми и Одним надо прям шас брак объявить, я так думаю. Обряд обрядом, но всё должно быть правильно.
Роен, кажется, и сам не заметив этого, похлопал себя по левой стороне груди, там, куда засунул заветный конвертик.
– Сегодня не стоит, – неожиданно подал голос тот, кого блондин представил Барсом. Ора глянула на него благодарно, потому что у неё самой в голове стало пусто, как в дырявом котле. А орать «Нет!» и «Ни за что!» сейчас казалось не самой лучшей идеей. – Новолуние. В такие ночи не стоит взывать к богам. Неизвестно, кто ответит.
– А, бред это всё, – отмахнулся Роен, пламенея из-под бороды налитыми щеками. Видно, выпить он успел изрядно. – Бабкины сказки. Так, господа хорошие, – он встал, опираясь обеими ладонями о стол. – Чего-то я подзабыл, кто из вас по доверенности-то женится? – Грай поднял два пальца, привлекая внимание. – Ага, очень, стало быть, хорошо. Я, как глава Дома и отец жены… В смысле, невесты… Короче, настаиваю! Вы как?
Экзорцист равнодушно пожал плечами. Кажется, этот жест у него был не только любимым, но и универсальным.
– Ну и ладненько! – Роен потёр руки, заметно покачнувшись. – Иди сюда, дочь.
– Папа, замуж выходит она, а не я, – мило улыбнулась Мира, указав пальчиком на сестру.
– А какая разница? – гоготнул отец, – в постели все кошки серы. Ладно, Ора, давай тебя выдавать. Иди к папке!
Роен встала, не чувствуя вообще ничего. С ней так уже раз было, когда она, катаясь на лыжах, ногу сломала и едва не отправилась в Закатное небо, почти уснув в сугробе, не сумев выбраться. Тогда вот также мерещилось, будто ниже шеи всё тело пропало – видишь, как рука двигается, а её саму совершенно не ощущаешь.
Но из сугроба её брат вытащил, на руках домой отнёс. А сейчас кто спасёт?
Вольно орать на отца и ногами топать, мол: «Не выйду замуж!». Но когда уже и выкуп получен, куда деваться? Только молиться, что чудо всё же случится и фламик скажет, что у договора нет силы. Очень горячо молиться.
***
Грай, как и все, время от времени видел сны. Случались у него и кошмары, но он всегда знал, что спит, реальность с миражом не путал, в любой момент мог проснуться по собственному желанию, а потому смотрел намороченное богами со стороны, запоминал и анализировал. Ведь сны – это всего лишь отражение реальности, собственных мыслей.
Чаще всего ему мерещились демоны с бесами, что не удивительно. Реже по ночам являлись неузнаваемые женщины без лиц, намекая, что у тела есть свои потребности. Иногда приходил бессвязный бред, лишённый начала, конца и сюжета. Но он никогда не «пересматривал» то, что случилось в реальности. И Юэй тоже не видел. А тут разом случилось и то и другое.
Он снова стоял в мрачноватом, неуютном в своей убогости зале Дома Холодной Росы. Опять чувствовал раздражение, а ещё тяжесть в желудке от плохо прожаренной оленины и запах кислого вина. Знал, что за спиной стоят братья: Лис справа, Олден слева, Барс чуть позади. Впрочем, это как раз успокаивало. А вот коленопреклонённая девушка перед ним почти до бешенства доводила. Особенно трясущиеся руки, хотя она и стиснула кулаки до побелевших костяшек, только Грай-то знал, что они едва не ходуном ходили. И закушенная губа, и побледневшее лицо, и опущенная голова злили тоже.
Но сильнее всего раздражал спотыкающийся бас главы Дома, путающего слова, но очень старающегося говорить весомо, внушительно: «Колесом и Разделённым кругом, Началом и Концом, Ею и Им заклинаю… Взывая к каждому: Деве, Матери, Мудрой, Юному, Отцу, Старцу и Одному, что сам начало и конец… говорю вам так: эта женщина да будет отдана мужчине, коего тут нет, но он есть в лице другого… Брак нерушимый с сейчас и до того, как лопнет обод Колеса… Она ему и он для неё…»
Чтобы спокойно стоять уже требовалось немало сил. А уж чтобы не врезать по налитой кровью бородатой морде, ещё больше. Желание же поднять девушку, встряхнуть хорошенько, лишь бы не была такой покорной, жгло не хуже калёного железа. А Грай неплохо знал, как раскалённым прутом прижигают, ему было с чем сравнивать.
Но он всё-таки сдерживался – этот абсурд необходимо довести до конца. Потому и приехал сюда, верно?
А затем зал вдруг исчез и он очутился в Храме Высокого Неба. На месте истёртых каменных плит оказался отмытый и отполированный до зеркального блеска мрамор, узкие щели окон превратились в застеклённые двери, за которыми покачивались, кивая, ветки цветущих яблонь. Вместо вони старой сажи, пыли и мышиного дерьма пахнуло цветами. Лишь девушка у его ног так и осталась стоять на коленях, только вместо потрёпанной одежды на ней было нежно-розовое платье. И волосы не чёрные, а пепельные. И кулаки она не стискивала, прикрывала ладонью ландыши, лежащие на подоле. И губу не закусывала, смотрела на него снизу вверх, не очень успешно пытаясь сдержать улыбку, отчего на круглых щеках протаивали две ямочки.
А слова звучали почти те же: «Колесом и Разделённым кругом, Началом и Концом, Ею и Им заклинаю… Взывая к каждому: Деве, Матери, Мудрой, Юному, Отцу, Старцу и Одному, что сам начало и конец… говорю вам так: эта женщина да будет отдана этому мужчине!» Но выговаривали их чётко, громко, торжественно и хор детских голосов, выводивших что-то сентиментально-щемящее, будто поддерживал сказанное, сразу унося к кому и обращались.
Лишь ощущение троих за спиной осталось совершенно прежним.
Но и Храм пропал, остался коридор – бесконечный, повторяющийся в бредовом кошмаре одними и теми же дверьми, одними и теми же простенками. Грай бежал, задыхаясь, грудь жгло, будто в лёгкие перца сыпанули, воздуха болезненно не хватало. Но та самая дверь, до которой пытался добраться, не становилась и на палец ближе, словно атьер стоял на месте, а коридор скользил мимо.
Грай не знал – чётко видел, что там, в той самой комнате. Он разделился надвое: один бежал, спотыкаясь, шатаясь, хватаясь за стены, обдирая ногти о гобеленовую обивку панелей – нежно-розовую, с ветками цветущих яблонь. А другой стоял на пороге, глядя на смятые простыни, расцветшие маками кровавых пятен, на безвольную очень белую руку, свесившуюся до пола. На колыбель, над которой раскачивалась, тихонько позвякивая, серебряная погремушка. В комнате остро пахло ландышами, а за распахнутым окном, то ли в саду, то ли дальше в огороде, кто-то тянул тоненьким голоском: «Милый мой, не дам целовать, не дам обнимать, не дам на ушко шептать. О нет, милый мой…»
Из этого бесконечного коридора, из залитой солнцем и кровью спальни выдраться оказалось очень тяжело. Грай раз за разом приказывал себе проснуться, а сон не желал прекращаться, только становился тусклее, терял цвета, но всего через удар сердца снова засасывал одуряющей реальностью.
Но он всё-таки сумел вырваться, рывком сел на постели, вытер простыней лицо – мокрое, будто только что из воды вынырнул. Дышал экзорцист на самом деле как загнанная лошадь, даже с присвистом. И сердце колотилось, словно всерьёз решило раздолбать себя о рёбра.
Жиденький рассвет сывороткой сочился через оконный проём без рамы, стёкол и даже ставней. В комнате и без того не отличающейся удобством, было промозгло и холодно так, что волоски на руках встали дыбом. От простыни, вроде бы чистой, остро несло болотом.
Грай скомкал покрывало, отшвырнув его в изножье, встал, зябко передёрнув плечами – ступать на ледяной каменный пол было неприятно, натянул штаны, подошёл к окну, зачем-то выглянув наружу. Мир плавал в серо-сливочной дымке предрассветного тумана. А на галерее, опоясывающей весь верхний этаж старого дома, кто-то стоял: через пласты предрассветного марева был различим лишь тёмный силуэт.
Экзорцист поскрёб когтём за ухом и, недолго думая, махнул через подоконник, спрыгнув на галерею. Приземление отозвалось в пятках тупой болью, камень, из которого тут, кажется, даже кухонные горшки резали, пренебрежения не простил – всё-таки от окна до галереи было высоковато, роста три, не меньше.
Грай поморщился, выругался сквозь зубы, помянув всех демонических матерей скопом, пошёл, на ходу растирая плечо, нывшее от сырости. Противная грубость и шершавость рубцов вкупе с улиточной гладкостью шрамов елозили под ладонью, заставляя желудок судорожно сжиматься. Но если сустав не размять, то к полудню рука вообще откажется подниматься.
– Помочь? – негромко спросил Барс, в сторону командира даже головы не повернувший, зато его ухо развернулось совсем как у тёзки, жутковато и неестественно торча из полосатой шевелюры.
– Справлюсь, – буркнул Грай. – Ты чего тут делаешь?
– А ты?
– Я тебя в окно увидел.
– Найдёшь тут хоть одно окно, покажи.
– Не зуди.
Барс, стоявший низко наклонившись, опершись локтями о выкрошившиеся блоки парапета, только плечами пожал.
– Красиво, – сообщил он по-прежнему тихо.
Тут уж плечами пожал Грай: созерцательного романтизма Барса он не понимал, а, соответственно, не ценил. Хотя, пожалуй, в пейзаже и вправду было… что-то.
Озеро, окружавшее дом, гладкое, на самом деле зеркальное, даже поблёскивающее свинцово, едва заметно мерцало. Густота тумана редела над самой поверхностью, отчего казалось, будто молочные пласты отражают глянцевую воду. Узкий перешеек – двум конникам едва разминутся – соединяющий остров и матёрую сушу, чернел стрелкой. А дальше зубчатой крепостной стеной темнел лес. И почти не звука, лишь сонно поскрипывает где-то колодезный журавль, да озёрная вода даже не плещет, а, скорее, шуршит как листва.
Грай, подумав, пристроился неподалёку от Барса, так, чтобы вытянув руку, можно было его плеча коснуться, но ни на палец ближе, тоже облокотился о камень.
– Мне Юэй приснилась, – сказал, налюбовавшись видами, экзорцист. Следопыт обернулся к нему. Глаза со змеиными зрачками поблёскивали точь-в-точь как озеро. – Никогда не снилась, а тут… Понимаешь, раньше вообще ни разу.
– Говорил же, это нехорошая ночь, чтобы к богам взывать, – напомнил Барс. – Не угадаешь, кто отзовётся. И как напакостит.
– Я снова не успел.
– Теперь ты уже никогда не успеешь.
– Спасибо, утешил, – хмыкнул Грай, разворачиваясь к парапету спиной и снова опираясь на него локтями.
– Не думаю, что тебе нужны мои утешения.
– Правильно, думать вообще вредно.
– Всё исправимо, командир. Всё, кроме смерти.
– Это ты сейчас к чему?
Экзорцист покосился на следопыта, который снова глубокомысленно созерцал озеро.
– Ты всё ещё думаешь, что это можно исправить, – не сразу ответил Барс.
Лицо его ничего не выражало, вообще ничего. Но это как раз было нормально. Те, кто не в курсе дела, считали, что жутковатого брата боги просто обделили чувствами. Те, кто в курсе, а таких в этом благословенном мире осталось всего трое, знали: свою безэмоциональность атьер приобрёл там же, где и полосатую шевелюру со змеиными зрачками. Подумаешь, частичный мышечный паралич! Губы шевелятся, глаза моргают, что ещё надо?
– Нехорошая ночь, – повторил Барс, откидывая рукой за спину длинные, гораздо ниже лопаток, волосы.
Жест вышел совершенно женским, кокетливым, вот только жеманным он почему-то совсем не выглядел.
– Значит, хорошо, что она уже закончилась, – неохотно отозвался Грай.
– А закончилась?
Барс снова глянул через плечо.
– Заткнись, – беззлобно проворчал командир.
Экзорцист не слишком любил, когда следопыта пробивало на предвиденье. Впрочем, кто такое любит?
– Она там.
Барс мотнул головой, указывая куда-то в сторону башенки, которая явно задумывалась элементом декора, но сейчас выглядела как гнилой зуб. Грай приподнял брови, мол: «А надо?» Следопыт опять пожал плечами, и этот ответ в расшифровке не нуждался. Каждый выбирает сам – вот новая, а, главное, оригинальная идея. И единственное напутствие, которым боги удосужились одарить созданных ими же детей.
Как раз перед тем, как на них плюнуть.
***
В спальню матери, где ей ночевать полагалось, Ора всё-таки вошла, тем более опыт у уже был: днём заскакивала сюда, чтобы переодеться. И тогда вволю намаялась в коридоре, то берясь за дверную ручку, то отпуская её. Тогда же и успела убедиться: ничто, ну вот даже мелочь какая-то, тут не напоминает ни крипту, ни забранную решёткой чёрную нишу. Собственно, от мамы тут ни капли и не осталось. Ну да, кровать та же, но занавеси полога и покрывало другие. Маленький изящный столик, робко жмущийся в углу, будто напуганный тяжеловесностью дома Холодной росы. Но нет ни бронзового ларца с дриадами на крышке, ни тонкостенного, радужного стекла графина, ни сухих букетов – атьера Роен почему-то обожала засушенные, а не живые цветы. Зато есть дряхленький орин сундук и ещё новые, блестящие лари.
В общем, комнаты она не боялась и даже в постель лечь сумела, а вот уснуть никак, хоть ты убейся! Изворочалась, сбив перину и простыни в ком. Поднималась, подходила к окну, дыша «ночной свежестью», то есть сыростью, которой тянуло с озера. Очень хотелось выпить горячего молока или травяного настоя, но для этого надо было спуститься в кухню, а, значит, рисковать кому-то на глаза попасться.
Поэтому Ора опять ложилась и снова вскакивала, расхаживала, обгрызая ноготь на большом пальце до мяса, обкусывая кожицу.
Благословенная Мать и Мудрая! Как же унизительно, до горечи на языке унизительно стоять перед совершенно чужим мужчиной на коленях, вручая собственную жизнь другому, которого в глаза-то никогда не видела. И непонятно, что унизительнее: стоять или вручать. Главное же, не ясно: что дальше? Что дальше-то с ней будет? Вот такая же тесная комнатёнка, какой-нибудь столик – напоминание об отчем доме, а больше о том, чему никогда не сбыться? Сухие цветы? Вечная усталая улыбка пресветлой мученицы?
Из сестринской обители всё выглядело иначе. Вернее, там такое даже в кошмарах не снилось. Не только не верилось, будто с ней такое может никогда не случится, а, вообще, об этом не думалось, даже в голову не приходило.
Почему она – умная, сильная, образованная, самостоятельная – на это согласилась?! Почему другого выхода не нашла?
Оре и раньше очень нравилось выражение «как птица в клетке». Она даже у сестёр иногда так о себе думала. Особенно эдакое хорошо шло под рыдания от вселенской несправедливости. Ну вот, например, когда Ури напишет на классной доске: «Наставница дура!», а свалят всё на Роен, и никак не отвертеться. Но вот сейчас это совсем прочувствовалось: крылья есть, лететь можешь, а… никак. Прутья кругом.
Ора ложилась, вертелась с боку на бок, задыхалась, проваливаясь затылком в слишком пухлые подушки, снова вставала. И в конце концов сдалась: завернулась в простыню, на цыпочках прокралась на третий этаж, вышла на галерею. Наполовину рухнувшая башенка и кирпичи, поросшие вьюнком со мхом, не подвели, уголок давал то, что надо, точно как в детстве: тут её вряд ли могли заметить, зато озеро было как на ладони. И лес. И чернильное небо с едва различимыми брызгами звёзд.
Роен основательно подоткнула простыню под себя, чтобы сидеть было мягче, натянула край на голову, вздохнула: тут на само деле дышалось легче. И как-то очень комфортно, органично так, соскользила в дрёму.
Сон был очень, очень странным. Ора ясно – насколько это слово вообще соответствует сну – понимала: это морок. Но вот возвращаться в реальность не хотелось совершенно. Наоборот, даже страх царапал, как бы ни проснуться.
В окно, распахнутое настежь, тихонько тёк ветерок. Облегчения он не приносил, лишь чуть шевелил тонкие занавески, будто заигрывая с ними. Зато остро пах цветущим жасмином и морем. Ора, никогда этого самого моря не видевшая и не нюхавшая, точно знала: этот медно-горьковатый привкус с душком осенней дыни – оно. Поразительно гладкие простыни льнули к телу, не прилипая горячим компрессом, а, наоборот, охлаждая. И глупый ночной мотылёк бился о плафон чуть теплящегося ночника, бросался на стекло снова и снова в идиотской попытке добраться до огня.
– О чём ты думаешь? – спросил мужчина, сидящий на краю кровати.
Ора тогда и поняла, что он есть, когда неведомый голос подал. А ещё протянул руку, погладив её лоб, словно пытаясь расправить складочки между бровями.
– Я боюсь, что это всё когда-нибудь закончится, – ответила она–не она.
И вот тут Роен осознала ещё одно: стыдную, но почему-то совсем не смущающую тяжесть, эдакую сытость, полное довольство, от которого хотелось потягиваться, тереться лопатками о прохладные простыни.
– Ну и закончится, – дёрнул плечами смутный мужской силуэт – свет ночника вызолачивал только его руку, бок поджарого живота и немного бедро, а всё остальное услужливо прикрывала тень. – Так ведь кончится лишь вместе с нами. Какая разница, что будет дальше?
– Обещаешь, что вместе с нами? – почти мурлыкнула та, которая она.
– Клянусь Колесом, началом и Концом, Шестерыми и Одним, – серьёзно ответил неразличимый, наклоняясь к ней.
Услужливая лампа высветила кончик его носа и скулу, заиграв ореолом.
– Я люблю тебя, – даже не призналась, а озвучила очевидное Ора, проведя ладонью по его щеке, спускаясь на твёрдую, будто доска, грудь и…
И просыпаясь резко, словно соскочив с раскачивающихся почти «солнышком» качелей. Её рука, проехавшаяся по плечу, очень выпуклой, как булыжник груди, по шрамам, скользнула, провалившись в пустоту.
