Текст книги "Развод. Мусор вынес себя сам (СИ)"

Автор книги: Каролина Шевцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 32

Я сижу в своем кабинете, за своим столом, перед своим компьютером и… улыбаюсь как дура. Просто так. Без причины. Хотя нет, одна причина у меня есть и сейчас я держу ее в руках.

Твердый переплет книги приятно холодит ладони. Я провожу пальцами по тиснению на обложке – Ника Зельбер – и ловлю себя на мысли, что написала не просто эротическую сказку. Нет, я смогла создать что-то гораздо большее. Билет в сокровенный мир женщины, проводник к себе настоящей. И это только начало. Начало чего-то нового, такого радостного, что сердце колотится быстро-быстро, как у девочки. Мой взгляд скользит по стенам, по книгам на полках, и наконец упирается в компьютер. Я ловлю свое отражение в темном экране монитора. И вижу там… себя. Не функцию, которой была раньше, а настоящую женщину, живую, любящую и любимую. Очень сильно любимую. Чувство это до сих пор кажется немного непривычным и оттого еще более ценным. В моем возрасте, с моим опытом и багажом неудач вот так взять и переписать все на чистовик. Немыслимо…

В дверь тихо стучат. Сердце отзывается теплым толчком на этот стук. Это Давид. Пришел забрать меня на обед. Хоть мы почти живем вместе, он до сих пор стучится в мой кабинет. Эта простая, почти старомодная деликатность заставляет меня улыбнуться еще шире. – Войдите! – говорю я, поднимаюсь с места.

А в следующую секунду сажусь обратно за стол.

Дверь открывается медленно, но силуэт в проеме виден сразу и один взгляд на Борю заставляет мой мир перевернуться с ног на голову.

Вид у бывшего мужа… ужасный. Будто его мучительно и долго били. Нет, не так. Будто после драки, его выкинули в выгребную яму, дали отлежаться, а потом пустили на корм пираньям. Костюм помят, взгляд мутный, на лице – такое отчаяние, что я замираю. Никогда, никогда я не видела Самойлова в таком состоянии. Даже в самые тяжелые наши времена он умудрялся держать лицо.

Он проходит мимо, тяжело опускается в кресло. Фактически падает вниз, будто у него отказали ноги.

– Регина уволила меня, – произносит Боря на одном выдохе. Голос пустой, безжизненный. – Наша с тобой дочь сошла с ума и уволила меня.

Он откидывается на спинку и закрывает глаза, словно спит или потерял сознание. Но я вижу, как мелко дрожат его ресницы. Он здесь, просто не в силах справиться с этим.

Что ж. Значит, его гениальный план переписать фирму на дочь оказался не так идеален, как думал Самойлов. Во рту появляется горьковатый привкус. Это не злорадство. Что-то другое, такое же паршивое.

– Обидно, наверное. Разведись ты со мной честно, я бы оставила тебе хотя бы половину, – говорю я спокойно, будто обсуждаю серию фильма или сюжет прочитанной книги. Потому что не может все это быть по-настоящему! А потом вспоминаю унизительную подачку в виде квартиры в Анапе, и такая злость берет, что не могу сдержаться: – А вот у Регины, видимо, зубки поострее. Узнаю твою породу.

Боря резко открывает глаза. В них вспыхивает знакомая, старая злоба.

– Генетика может и моя, но воспитывала-то ее ты! – его голос срывается на хрип. – Это все ты допустила!

Ах, вот как. Снова виновата я. Старая песня. Я парирую этот выпад с усталой усмешкой.

– Согласна, Борь. Саботаж чистой воды, – киваю, делая вид, что всерьез обдумываю его слова. – Вместо колыбельной, я пела ей: «Стань стервой и забери папочкино издательство». Но, если без шуток, – откидываюсь на спинку кресла, смотрю на бывшего с сомнением. – чем ты так допек Регину, что она решила избавиться от любимого папы?

Он отводит взгляд, смотрит в окно.

– Запретил ей встречаться с Тепляковым.

– С Сашей?! – а вот здесь мне даже не приходится играть, я действительно в шоке. – Какой кошмар!

В памяти сразу всплывает долговязая фигура мужчины и пустой как у рыбы взгляд. Знать, что Регина влезла в чужую семью, было больно. Но теперь, когда я понимаю, в какую именно семью она полезла – просто противно. Аж помыться хочется. Я незаметно вытираю вспотевшие ладони о ткань брюк. Боря, разумеется, не замечает моего волнения. Он, как и раньше, зациклен только на себе.

– Ты не выглядишь удивленной! – Самойлов вдруг впивается в меня взглядом. – Или ты все знала?

– О романе – да. Но то, что это зять Теплякова… Господи, – я закрываю глаза на секунду, представляя масштаб катастрофы. – А если все это всплывет…

– В смысле «если»? – он фыркает, и в его тоне снова появляются нотки привычного превосходства. – Конечно, всплывет! Я уже лично позвонил Теплякову и рассказал, какую сволочь они для дочки подобрали! Я не верю своим ушам. Он не мог быть настолько глуп. – Ты рассказал ему? – переспрашиваю, чтобы убедиться. – Зачем?

Очевидно же, что сделал он это не из благородных побуждений, а из шкурного интереса. Но Сергей Дмитриевич Тепляков – человек мстительный. Тупой. И скандальный. Я бы ни за что не стала ворошить это гнездо.

Боря встает с кресла и начинает ходить по кабинету, из одного угла в другой.

– Конечно, рассказал! – Он снова нервничает. – Мне нужно как-то отвлечь Регину! И пока она будет занята решением своих проблем, я верну себе фирму.

Я смотрю на него с нескрываемым изумлением. Великолепный план. Надежный, как швейцарские часы. Одно не понимаю.

– Отлично, Борь! – говорю вполголоса.– Только мне все это знать зачем?

Он останавливается напротив меня, и смотрит как на несмышленого ребенка.

– Как зачем? Чтобы ты мне помогла! Это же наше издательство!

– Твое, – поправляю я его, не моргнув глазом. – Нашим оно было только в моих фантазиях. А на деле ты переписал все на Регину, и теперь пожинаешь плоды своей жадности.

– Это в прошлом! – он машет рукой, отмахиваясь от неудобного факта. Действительно, такая мелочь. – Это было раньше, до того как я все понял! Но теперь все будет по-другому! Аниса, пожалуйста, помоги мне, и клянусь, я исправлю все свои ошибки.

Я удивленно приподнимаю бровь.

– Как же?

– Для начала… извинюсь. Прости, я правда был не прав. Я идиот, который обидел самого дорогого мне человека, свою любимую женщину. И готов искупить свою вину. Потом, после того как ты меня простишь, мы снова распишемся…

Он делает паузу, давая мне осознать сказанное.

– …составим брачный контракт. Никаких пополамов, все будет твоим. А потом, когда с бумагами будет покончено, мы восстановим все, что потеряли. Вместе.

Я смотрю на него, пытаясь найти хоть что-то, на чем держался наш с Борей брак. Но не получается. Ладно, пропустить измену, бывает. Но не увидеть, с каким махровым нарциссом я жила? Это конечно феномен!

– Звучит супер, – откашлявшись, произношу в сторону. – Но с чего ты взял, что мне всё это интересно в принципе?

Он замирает, будто я сказала что-то на английском. Типа, слова услышал, смысл не догнал. Потом его лицо озаряется внезапным пониманием, таким нелепым, что меня передергивает.

– Потому что… ты любишь меня?

– Любишь! – продолжает Боря с внезапным жаром, приближаясь. – Иначе не стала бы играть в недотрогу Зельбер! Я сразу всё понял, но решил поддержать игру.

– Какую игру?! – у меня перехватывает дыхание.

Я понимала, что Боря узнает. Но надеялось, что это случится после релиза книга, не сейчас. Рано, какой-то недели не дотянули.

– Нашу! он улыбается, и от этой улыбки по коже бегут мурашки. – Я ведь всё понял. Твои взгляды, твои сигналы. То как на показ ты игнорировала меня, то приближаясь, то отдаляясь вновь. Ты хотела меня проучить, да? У тебя получилось. Ты все сделала как надо. Я, наконец, разглядел и научился ценить тебя настоящую. Он делает шаг в мою сторону, но я инстинктивно подаю корпус назад.

Боря досадливо кусает губы:

– Рано? Я понимаю. Нам снова нужно привыкнуть друг к другу.

– Борь, очнись, – говорю, чувствуя, как во мне нарастает паника. – О каком привыкании речь?

– Ну как же, мы так давно были друг без друга. Да и ты отвыкла без мужчины, я всё понимаю.

– А вот тут тебя ждёт сюрприз! – Нервно смеюсь, оглядываясь по сторонам. Черт, сумка висит на вешалке, а в ней и телефон. И как связаться с Давидом непонятно. Ну не звать же мне на помощь, в самом деле. – Борь, я в отношениях. И очень счастлива.

– Врёшь, – он улыбается, но улыбка кривая, неуверенная. – Ты не могла.

– Я свободная женщина, – пожимаю плечами. – Я могу всё.

Он качает головой, отказываясь верить:

– Допустим. Ты отомстила мне за мою ошибку, но я прощу тебя. Мы простим друг друга и начнем все сначала. – Не утруждайся.

Черт и не встать же за сумкой. Как не изгаляйся, все равно столкнусь с Борисом. Кабинет слишком тесный для нас двоих и мне ни за что не обойти монументальную, как памятник, фигуру бывшего. В этот момент ко мне снова стучат. И мы с Самойловым, как по команде, выкрикиваем хором:

– Войдите!

– Нельзя!

Дверь открывается, на пороге появляется Давид. Он одним взглядом оценивает обстановку: мое напряженное лицо, Бориса, стоящего в позе оскорбленного монарха. Его взгляд скользит по мне, спрашивая: «Всё в порядке?»

Я отвечаю кивком. Со мной все отлично. По крайней мере теперь, когда ты здесь.

– Борь, какими судьбами? – спокойно спрашивает Давид.

– Я пришел за своей женой, – рычит Самойлов, начиная терять остатки самообладания. – Благодарю, что присмотрел за ней, но теперь она возвращается обратно.

Давид поворачивается ко мне. В уголках его глаз танцуют смешинки.

– Аниса, милая, ты возвращаешься обратно? В издательство Самойлова? – переспрашивает он, иронично изогнув бровь.

– До этой секунды не планировала, – отвечаю я так же легко. – И потом, как можно менять работу на голодный желудок?

– Точно, – кивает Дава, подходя ко мне. Он берет мою руку и нежно целует костяшки пальцев. – Я как раз зашел сказать, что забронировал нам столик в ресторане.

– Что здесь происходит?! – шипит Боря, переводя взгляд с меня на своего бывшего друга. Самойлов все еще не понял, что случилось, но лицо покраснело так, будто его сейчас инфаркт хватит.

Он ошалело смотрит на нас. А я… я обнимаю Давида, прижимаюсь к его груди, утыкаюсь носом в ворот пиджака. Ой, плевать. Плевать, что подумает Боря. Его мнение, его проблемы – всё это уже не моё. Давид гладит меня по спине, а потом обращается к Борису, и я счастлива, что рядом со мной есть такой спокойный, такой уверенный мужчина, которому не составит труда решить все самому.

– Я сделал Анисе предложение, и она ответила согласием. Мы планируем пожениться. – Это неправда, – шепчет Борис. Взгляд у него сейчас совсем безумный. – Аниса, скажи, что это неправда!

Я поднимаю на Даву глаза. Стою, замерев в объятиях, молчу и смотрю так, что даже без слов можно все понять. Прочитать как книгу, куда более сложную, более глубокую, чем Анна Каренина.

Прочитать мою любовь и уверенность, которых мне так не хватало в браке. Мое осознание собственной ценности. Мое нежелание потакать чужим прихотям. Мое настоящее «я», с которым Боря жил, но так и не смог примириться.

Я так и не ответила на вопрос Самойлова, но это и не нужно, он всё понимает.

Сейчас мой бывший муж выглядит до того потерянным, будто у него из-под ног выбили последний кирпич, и сейчас он летит в пропасть.

Но мне его не жаль. Совсем. Недавно я сама пережила подобное падение. Но встала, отряхнулась и стала только сильнее.

– Вы… вы все об этом пожалеете, – бормочет он, уже отступая. – Я не позволю так с собой обращаться! Слышите меня?

Мы слышим. Но не обращаем на эти угрозы никакого внимания. Борис часть моего прошлого, которое закончилось, и которое не затянет меня обратно.

Жить вчерашним днем неблагодарная глупость, особенно когда собственное будущее стоит рядом, смотрит так проникновенно и не отпускает мою руку.

Глава 33

Как мне нравится музыка Таривердиева. Кажется, она будит в каждом из нас что-то волшебное. Ты просто слышишь знакомый мотив, а в душе уже праздник. Прямо как сейчас.

Я застегиваю серебряную заколку в волосах и ловлю собственное отражение зеркале. За спиной – наряженная елка, единственный источник света в гостиной. Красивая, натуральная. У меня сто лет не было натуральной елки, и эта новизна вызывает особенное чувство в груди.

В квартире пахнет хвоей и мандаринами, эта знакомая праздничная смесь почему-то отзывается по-новому. Спокойно. По-домашнему. В холодильнике ждет своего часа фаршированная рыба, которую мы вчера готовили вместе, смеясь над тем, что Давид даже сюда умудрился приплести хинкали.

– Не понимаю, что не так. Лучшее дополнение к любому блюду, – причитал он, пока я хохотала, распластавшись на стуле.

Мы решили встретить Новый год вот так, без шума и гостей. А на Рождество – прийти к Рае, она нас как раз приглашала. После всех лет, когда мой дом на праздники превращался в проходной двор, эта тишина кажется самым дорогим подарком. С кухни доносятся его шаги. Давид подходит, и все мое существо настраивается на его присутствие, как на верную ноту. Вот он, мой новый год. По настоящему Новый, и действительно волшебный.

Когда я – только для него. А он – только для меня.

Вот только в глазах Давы не привычная нежность, а беспокойство, он протягивает мне телефон и почему-то шепчет:

– Тебе звонят… На экране имя, которое я не ждала увидеть.

Она не звонит.

Никогда. Мысли мгновенно становятся острыми и холодными. – Выключи, пожалуйста, музыку – прошу Даву и беру трубку. – Регина? Тишина в ответ, а потом … – Мам… Мамочка, мне так плохо. И вот… Все, что было между нами – все обиды, все претензии, та стена из невысказанного – рассыпается в прах. Одна слезинка твоего ребенка оказывается сильнее всех ужасных слов, которые мы пытались задеть друг друга. Один всхлип стирает все. Остается только пустота, которую надо немедленно заполнить действием. – Где ты? – вопрос звучит резко. Я уже не здесь, я уже там, где она. – Куда ехать? Ответ доносится сквозь рыдания. Я кладу трубку, поворачиваюсь. Давид уже держит мою сумку и ключи от машины. Ни единого лишнего слова. и Господи, как я благодарна ему за это.

Через пять минут мы мчимся по городу. Огни уличных гирлянд расплываются в темноте за окном. В голове прокручиваются самые невероятные и самые ужасные варианты. Автомобильная авария. Несчастный случай. Что-то еще хуже. Она не могла оказаться в больнице просто так. Просто так Регина бы мне не позвонила. Значит, случилось нечто, выходящее за рамки всех наших ссор и конфликтов. Нечто настоящее.

На четвертом этаже, у входа в отделение, нас встречает врач. Долговязый худой мужчина без каких-либо эмоций на лице. Судя по глазам, он не спал целую вечность. Его лицо на секунду оживает, когда он узнает, к кому я пришла, но потом снова становится серым и безучастным. Он говорит четко, без сантиментов: сложный перелом, но благодаря молодому возрасту пациентки, все срастется. Ушиб ноги не вызывает никаких опасений. А лицо, так его и намулевать можно.

Он так и говорит – намулевать.

– Девчонки в моей школе дрались жестче. Это так… потолкались. Дверь в палату поддается бесшумно. Комната погружена в полумрак, и в этой темноте выделяется единственная койка, на которой, скрючившись, лежит Регина. Загипсованная рука, забинтованная нога, темное пятно синяка под глазом и ссадина на губе.

Да, девчонки может и дрались у кого-то в школе, но моя дочь впервые столкнулась с физическим проявлением насилия.

Она поворачивает голову. Глаза распахиваются.

– Мам…

– Тише, моя хорошая, – слышу я собственный голос. Такой ровный и тихий, будто кто-то внутри взял и выключил все эмоции. – Все в порядке. Ты в безопасности, в больнице, здесь тебе помогут. Ничего плохого не случилось.

– Не случилось? – Регина с ужасом смотрит на меня. – Мам, эта… она напала на меня! На парковке! Избила, понимаешь? – Понимаю, – говорю я. Это слово кажется пластиковым, ненастоящим. Ужасный поступок, да! Но я хочу сказать, что ему предшествовал другой, не менее отвратительный. Что нельзя безнаказанно врываться в чужие жизни. Нельзя вести себя так, как вела моя дочь и думать, что тебе за это ничего не будет. Но вместо нотаций, говорю: – Все наладится. – Ничего не наладится! – она почти рыдает. – Саша меня бросил! Это так нечестно! Она плачет о предательстве мужчины, о несправедливости. Ее мир рухнул, но он был таким хрупким, таким ненастоящим. И теперь она не видит, что все разрушилось не само по себе, а из-за фундамента, который она сама и заложила.

– А ты рассчитывала на другую реакцию? После того, как вошла в чужую семью?

– Да никакой там семьи нет! – вспыхивает Регина, в ее глазах загорается знакомый огонь. Господи, как же она похожа на своего отца, даже страшно. – Он женился по залету! Она его на ребенке держит! – А он позволяет себя держать, – парирую, чувствуя, нарастающую усталость. – Если мужчина остается с женщиной без любви, ради денег и комфорта, то как это назвать? В мое время было отличное слово – проституция. Ты такого мужчину себе хочешь? Продажного, слабого? – А где, скажи, взять сильных? – Она вскидывает на меня заплывшие глаза и щурится от света лампы. – Может адрес дашь, где таких раздают? Тебе вот везет, развелась и… опять. Да не хмурься, уже все знают про дядю Давида. Видимо, кому-то просто дано, а на мне природа отдохнула. И буду я теперь одна. Она произносит это с такой обидой, словно у нее игрушку отобрали. Я вижу не боль от потери человека, а уязвленное самолюбие. Полезный опыт. Жаль, что он пришел так поздно и такой ценой. – Я ее засужу, мам! Эту клушу! – заявляет Регина, после небольшой паузы. – Нет, – отвечаю я просто и четко. – Не будешь. Камеры на парковке наверняка случайным образом окажутся неисправны. Охрана ничего не видела. Свидетелей нет. Ты ничего не докажешь, только опозоришься.

– Я жертва! Жертву не могут опозорить!

– Ты жертва в моменте, но ведь если начнут копаться в этой истории, там всплывут другие, более пикантные детали? Станет известно и про твой роман, и про то, как рискуя интересами издательства, ты отдала перспективные книги Тепляковым. Как это отразится на твоей карьере? Ты теперь не просто женщина, ты еще и руководитель компании.

– Тогда я уничтожу отца, – упрямо выдвигает подбородок Регина. – Это все он, это все из-за него! Отворачиваюсь к окну, чтобы не смотреть на дочь. Мне самой противно от мысли, что этой истории дал ход именно Боря. Как то оно мелочно и не по-мужски. С другой стороны, а был ли когда-то мужчиной мой бывший муж? Сейчас я в этом не уверенна.

– Делай как знаешь, останавливать не буду. Но я бы и тут мараться не стала.

– Я никогда с ним больше не заговорю! Никогда не прощу! – обиженно шепчет Регина. В этот момент мне ее почти жаль. В один день потерять и любимого мужчину и отца.

– Твое право, – говорю еле слышно.

Мы молчим. В тишине слышны шаги в коридоре, чей-то разговор по телефону, скрип кровати за стеной.

Не знаю, о чем сейчас думает Регина, я лично о том, как же я так ошиблась в воспитании. Ведь я пыталась, правда пыталась отдать всю себя дочери. Любила, оберегала, старалась понять и принять, что она другой, не похожий на меня человек. Но вместо ответной любви получила такой махровый эгоизм, что даже сейчас нельзя пробиться через его броню. – Мам, – всхлипывает Регина. – Больно. Так больно. – Где? – поворачиваюсь, всматриваюсь в опухшее от слез и ссадин лицо. Мне сказали, что ей колют обезболивающее, поэтому болеть не должно. – Тут, – она прижимает ладонь к груди. – Мамочка, что же так больно?

И плачет. Горько. Навзрыд. Хрупкие плечи дрожат от рыданий, пока Регина причитает: «Что же я наделала, как я все это допустила!».

Наверное, нужно как-то помочь ей, но сейчас я даже шага не могу сделать. Стою и не дышу. Потому что боюсь спугнуть. Может быть, я ошиблась? Может, под этой маской стервы и манипуляторши все же есть что-то живое, что еще можно спасти? – Пройдет, – тихонько глажу Регину по руке. – Обязательно пройдет. Она успокаивается, отворачивается в сторону и, судя по медленно закрывающимся векам вот-вот заснет. Спрашиваю, какие вещи передать, чем могу порадовать ее в Новый Год?

После этих слов Регина резко раскрывает сонные глаза.

– В смысле? А ты… не останешься? Со мной? Я думала, мы встретим Новый Год вместе, вдвоем.

– Нет, – отвечаю спокойно, без каких-либо сомнений, – прости, милая, но у меня другие планы. – А, ну да, – она обиженно поджимает губы. – У тебя же теперь есть новый мужчина, на которого и дочь променять не страшно. Получается, меня все кинули, даже ты. Мам, ты что, совсем меня не любишь? Я смотрю на нее, и думаю, какая же у меня красивая дочь. И какая она при этом дурная. – Люблю, – отвечаю, встав на ноги. Находиться здесь дальше не имеет смысла. – Очень люблю. Просто сейчас ты мне не нравишься. И я не могу поддержать тебя в том, что ты делаешь. Так что, прости.

– Бросишь меня? Конечно, уйти так легко, – губы ее дрожат снова.

Жалко ли мне Регину в этот момент? Очень.

Но есть ощущение, что оставить ее одну в этот момент – лучший подарок, который я могу сделать.

– Ты не права, и когда станешь мамой, обязательно меня поймешь. Уйти от своего ребенка сложнее всего. Но оставшись, я сделаю тебе только хуже. Вещи соберу на свое усмотрение, а ты… отдыхай. Сон лечит. Завтра я обязательно позвоню. Ее лицо искажается в детской, злой обиде.

– Если уйдешь, я тебя не прощу! – кричит, сжимая целой рукой край одеяла. – Значит, нет у меня больше матери, значит я теперь сирота!

Я разворачиваюсь и выхожу из палаты. Не оборачиваюсь.

Дверь впереди – самая тяжелая, которую мне приходилось закрывать за собой. Но другого выхода нет.

Сделать этот шаг было больно, но иначе – нельзя. Иначе я навсегда потеряю своего ребенка.

От волнения, у меня дрожат ноги, я почти падаю, упираюсь спиной в стену и плечо Давида, который тотчас подхватывает меня под локоть. – Как ты?

– Ужасно.

–Тогда дай я отвезу тебя домой, – выдыхает он мне в висок. – Все наладится. Обещаю, уже завтра не будет так плохо как сейчас. Мы идем по длинному белому коридору, держимся за руки, я слышу, как мерно бьется его сердце и как мое, заполошное, суетливое, подстраивает ход своего механизма под него.

Одно только присутствие Давида успокаивает, возвращает меня обратно на землю.

На выходе из отделения, уткнувшись в телефон, что-то печатает тот врач, который встретил и проводил меня к Регининой палате.

Увидев нас, он отложил мобильник, улыбнулся и вдруг подмигнул мне.

– Ну, характер, да? Я как-то в отпуске был в Барселоне, смотрел корриду, но такого даже там не видел.

Он говорит это с таким азартом, что я теряюсь. А потом вглядываюсь в сухую, высокую фигуру доктора, если заменить медицинский халат на красную куртку, он и сам станет похож на мотадора.

– А вы женаты? – спрашиваю, сама не зная, зачем. – Да куда там, – отмахивается врач, – нам больница и жена и любовница, времени вообще ни на что нет. Ну, я пошел? К вашей бесячке, страсть как люблю таких буйных, надо было мне не в травматологию, а психиатрию идти. Там как раз такие. – Удачи, тореодор, – шепчу тихо, сквозь улыбку и только крепче сжимаю руку Давида.

Что ж, кажется, Регина встретит Новый год не одна.

А когда мы выходим на улицу, первое, что видим, летящие с неба хлопья снега. Такого белого, что глаза слепит. И кажется, что эта искрящаяся белизна, шанс и нам стать чуть светлее, чуть чище, и снова поверить в чудо.