Текст книги "Развод. Мусор вынес себя сам (СИ)"

Автор книги: Каролина Шевцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23

Я сижу в машине и смотрю в запотевшее стекло. Вижу свое отражение – сжатые губы, хмурый взгляд, волосы торчат из под шапки. Кошмар!

Зато внешне полное отражение того, что внутри, никакого диссонанса. В голове крутится карусель из сегодняшних образов: Боря с его ехидной ухмылкой, его совершенно дурацкое предложение, и то, как он реагирует на Нику Зельбер. На меня то есть… Или не на меня?

Становится до жути обидно – такое ему значит нравится? А может не только ему? Может все мужчины в целом ждут от женщины вот этого. Не личности, а так, набора клише.

Декольте поглубже, сиськи наголо и томным голосом вещай про всякое. Вообще не важно, про что. Любят тебя все равно не за душу. Быть порядочной, верной, поддерживающей – оказалось проигрышной стратегией. Ууу, как это бесит! До тошноты, до дрожи в сжатых кулаках.

Краем глаза замечаю, как и Давид кулаки сжимает. Вцепился в руль так, будто хочет его сломать и сидит напряженный. Таким злым я его еще не видела.

Тишина в салоне становится невыносимой. Я не выдерживаю первой:

– Куда мы едем?

– По делам.

И все. Снова молчит.

– По каким? – поворачиваюсь к нему.

– По моим. – Дава бросает на меня короткий, колючий взгляд. – Хотел спасти тебя от Самойлова, вот и взял с собой. А так, я бы и сам справился.

Я сжимаю губы.

– Не надо было меня спасать.

– Ну, это разумеется, я так и понял.

Он резко давит на газ. Машина дергается вперед и тормозит.

– Ладно, приехали.

Оглядываюсь. За окном – серое трёхэтажное здание, очень похожее на школу, но не она. Слишком глухой забор, слишком далеко от города. – А что это?

– Детское учреждение номер двенадцать, – не глядя на меня, отвечает Давид.

– Детский дом, ты хочешь сказать? – спрашиваю шепотом.

– Именно так и говорю. Он отворачивается, начинает шарить по заднему сиденью, а я выхожу из машины, в которой резко стало душно. Смотрю на забор и все внутри меня немеет от странного чувства тревоги.

– А зачем мы сюда приехали?

– Анис, – Давид выглядывает из окна и смотрит на меня с искренним удивлением, – что ты как маленькая? Новый Год скоро. А мы каждый праздник курируем выбранный нами детский дом. Вот, книжки привёз, подарки.

– Почему сам? Водителя не попросил?

– Брось. Если у тебя столько вопросов, представляешь, что было бы с посторонними.

Какая-то странная, вывернутая наизнанку логика, но спорить нет сил. Просто смотрю, как Дава вылезает из машины и невольно округляю глаза.

На нём – синяя с серебряной оторочкой шапка Деда Мороза.

Следом он вытаскивает синий тяжёлый халат, расшитый мишурой, массивный посох и даже валенки.

– А валенки-то зачем? – вырывается у меня.

– А мне, по-твоему в туфлях туда идти? – он смотрит на меня поверх очков, и в его взгляде читается лёгкое раздражение. – Анис, ну это дети. Они ждут чудо, а не чудика в офисном костюме под банным халатом. Давай, помогай. Проверь, чтобы ничего не торчало.

Молча поправляю ему воротник, пальцы неуклюже дрожат. Мой мир, ещё несколько минут назад состоявший из обид на бывшего и претензий к мужикам в целом, вдруг дал трещину.

Этот человек, этот закрытый, неразговорчивый, совершенно непонятный мне Давид, крутится передо мной, поправляя широкий шелковый пояс на талии, и это сбивает все мои настройки.

– Ага, вот так, – довольно кивает он, когда я заправляю под меховой воротник ворот пиджака. – Возьми ту коробку, она полегче, а я вот эту понесу.

Охранник пропускает нас через массивные ворота, где уже стоит, перемежаясь с ноги на ногу, невысокая рыжая женщина – директор детского дома. Ее волосы убраны в высокий пучок, торчащий на макушке, как маленькая антенка. Это и фантастический, очень редкий в природе цвет волос делают женщину похожей на марсианку .

Она разговаривает с Давидом так, будто давно его знает. Что-то спрашивает, о чем-то шутит, он отвечает сдержанной улыбкой и парой общих фраз, но я не вслушиваюсь, о чем они говорят. Механически иду за Дедом Морозом и его спутницей с рыжей антенной на голове, смотрю по сторонам, мельком подмечая недоделки в ремонте, старые потертые обои, истончившуюся ковровую дорожку. Здесь, как принято говорить – бедненько, но чистенько. Наверное, женщина с Марса хорошо управляет детским домом, но средствами они не избалованы. Становится обидно, что из всех знакомых мне бизнесменов, включая бывшего мужа, один только Давид помогает таким вот домам.

И делает это по настоящему, тихо, не на показ.

В то время как другие просто тратят.

колько денег стоили все эти благотворительные вечера, в которых мы принимали участие и пустые конференции, созданные только чтобы потешить эго владельцев издательств и типографий? Да даже если взять Борю и Регину, сколько денег они тупо слили из-за своих ошибок? А ведь их можно было не тратить так бездарно, а помочь, так как помогает Давид.

Но, кажется, так не все могут. Господи, да никто так не может, ну ведь правда – никто!

– А вот здесь ремонтик закончили, – разливается медом директор детского дома, – каждый день вас мысленно благодарим, Давид Георгиевич.

– Бросьте, ерунда, – отмахивается Дава и, повернувшись ко мне, подает руку, чтобы провести в актовый зал, в котором все еще едва уловимо пахнет краской.

Здесь полно детей. Они сидят на стульях, на подоконниках и просто на полу. Когда в поле их видимости появляется Давид в костюме, зал взрывается криками, смехом, аплодисментами. Такой искренней радости я давно не слышала.

Давид поднимает руку, шум стихает и звучит какая-то новогодняя песня из советского мультфильма – ее играет милая девушка на синтезаторе. Новом, и очень дорогом на вид. Не удивлюсь, если и его тоже оплатил Давид.

Смотрю на старого приятеля и вижу его совсем по-новому.

В голове сама собой всплывает фраза Бори: «Дава постоянно молчит, потому что не хочет выглядеть глупым. Он боится показать всем свою внутреннюю пустоту». Какая чушь! Этот человек не пустой – в нем спрятана целая вселенная, только увидеть ее дано не каждому. А еще, в отличие от моего бывшего мужа, и многих, многих других мужчин, Давид растрачивает силы не на слова, а на дела.

Стою у колонны, стараясь не мешать празднику и наблюдаю. Голые, только выкрашенные стены, дешевый линолеум, скромная, застиранная одежда детей – все это говорит о жизни, которую я не знала и не понимала. Но именно здесь, в этих стенах сейчас происходит что-то настоящее.

Вот Давид подходит к самому маленькому мальчишке и легко подкидывает его в воздух. Тот визжит от восторга, обнимает Даву за шею, прижимаясь розовой щечкой к его бороде. Не из ваты, а самой настоящей. Потом они все вместе водят хоровод – Давид ловко притоптывает в валенках по кругу, а детвора счастливо визжит, когда он выходит в центр.

Вдруг ко мне подлетает девочка лет семи и молча берет меня за руку. Ее ладонь маленькая, но очень теплая.

– Пошли, тетя, с нами танцевать будешь!

Кружусь с детьми в хоровоже и не свожу с Давида восхищенных глаз. Вот он садится на корточки рядом с девочкой в инвалидной коляске. Что-то шепчет ей на ухо, и та сначала стеснительно опускает глаза, а потом вдруг улыбается – такой светлой, открытой улыбкой, что у меня комок встает в горле.

Смотрю за тем, как он аккуратно принимает детские письма, складывает их в уже пустой мешок, как внимательно выслушивает каждого. Смотрю и чувствую, как мои утренние переживания, проблемы с бывшим мужем, сложные отношения с дочкой, усталость и обида, как все это вдруг лопается подобно мыльному пузырю. Все, что было там, за этим высоким забором кажется таким мелким и незначительным. Потому что все важное спрятано здесь, в мешке моего волшебника!

– Аниса, поможешь?

Голос Давида возвращает меня в реальность. Он по прежнему стоит в центре зала, но на этот раз держит не мешок, а книгу.

– Тут сказку прочитать просят, а без тебя никак.

Не дожидаясь моего ответа, он поворачивается к детям:

– Так, товарищи дети! Снегурочка у меня взяла отпуск, и ее замещает старшая сестра – Аниса Снежная. Годится?

Разноголосый хор дружно выдыхает: "Го-ди-тся!"

Давид смотрит на меня через зал. Не улыбается, но больше и не злится, просто ждет, что я сделаю дальше. И я решаюсь. Отрываюсь от стены и иду к нему – навстречу этому незнакомому, но такому настоящему чуду.

Мне в руки ложатся новогодние сказки современной российской писательницы. Яркие иллюстрации и простые истории в которых обязательно случаются чудеса: белочка успевает сшить шубку на карнавал, к ежику после пожара приходят на помощь друзья и вместе они строят ему новый дом, а зайка, наконец, находит маму.

На последней сказке чувствую, как собственный голос дрожит. Нельзя писать так трогательно. И нельзя читать такое детям, у которых этой самой мамы нет! Или можно? Или такие вот истории, такие праздники и Дед Мороз как самый главный символ чуда дарит не только конфеты из мешка, а что-то куда более ценное – надежду?

Давид, слыша волнение в моем голосе, осторожно сжимает мою руку и, кивнув, принимается читать за меня, давая тем самым возможность немного успокоиться.

Я дышу. Перевожу взгляд на полные счастья лица детей и понимаю, что все мы делаем правильно. Что без надежды и без вот таких сказок было бы очень трудно жить. И маленьким и взрослым.

В конце, когда от эмоций и чувств меня просто не держат ноги, мы прощаемся с ребятами, и после еще одной песни нас провожают на выход.

Та самая женщина марсианка с огненно– красной морковкой на голове. Она снова уводит Даву вперед и идет с ним, пока я плетусь сзади. Идеальный ракурс, чтобы следить за тем, как директор детского дома лужей растекается перед директором дома издательского. Вот кто бы точно не отказался стать Снегурочкой для такого Деда Мороза. Она и за локоть его возьмет. И рассмеется, жеманно прикрыв рот ладонью. И декольте поправит. А уж как марсианка на него смотрит – ни одной земной женщине такое и не снилось.

И что-то нехорошее, что-то знакомое, но не правильное поднимается изнутри. Старое забытое чувство, которым хорошо маяться в двадцать, терпимо в тридцать пять и совсем нелепо в мои пятьдесят. Смотрю за тем, как Давид вежливо придерживает нам дверь, и закипаю от ревности.

Даже крепкий декабрьский мороз не остужает меня.

Даже то, что сам Давид ни разу не дал повода марсианке думать, что он тоже не прочь слетать на ее родную планету. Все его поведение – дань вежливости и только. А все равно печет и давит где-то под ребрами.

Может просто марсианка ему не зашла?

Может Ника Зельбер больше пришлась бы по сердцу?

Как и моему бывшему мужу. Как и другим мужчинам, которые не просто таращатся на меня, стоит только переодеться и выйти куда-нибудь на ужин, для поддержания легенды. Нет, они же пишут мне на почту! Они предлагают встретиться! Они умоляют просто разрешить ухаживать за собой!

– Аниса, спасибо, что согласилась почитать, – раздается чуть хрипловатый тихий голос.

– Ерунда, хорошо, что сказки, а не Нику Зельбер, – вырывается против воли.

Давид хмурится.

– А это тут при чем?

Он либо действительно не понимает, либо просто куда более хороший актер, чем Боря.

– Да ни при чем. Просто раздражает такая поверхностная особа, как эта писательница женской порнушки.

Давид поправляет меня, указывая, что не порнушки, а эротики. И такой жанр тоже очень нужен в литературе, особенно когда это написано так чувственно и толково. Грамотным русским языком!

О, еще один языковед нашелся.

– Ты что, читал? – ахаю возмущенно.

– Я издатель. – спокойно разъясняет Давид. – Я должен понимать, какие тренды зайдут на рынок, а Ника это даже не тренд, это… бренд. Конечно, я читал ее текст, очень здорово написано и совершенно не поверхностно. Кажется, что эта Зельбер умная женщина.

– Да вы же о ней ничего не знаете, – выпаливаю, поражаясь тому, как низко у мужчин находится мозг. Где-то в паховой области, не иначе. Умная? Нет, ну в смысле Ника конечно умная, но она ведь нигде этого не показала. На всех фото – томный взгляд из под ресниц и губы уточкой. Это там где лицо видно, а в основном же меня снимают так, что только контуры да тени. Где там ум разглядеть? В декольте? Тогда да. Целых два ума, я бы сказала – умища!

Давид смотрит на меня и цокает языком:

– Я читал ее интервью, довольно толковое, не смотря на глупые вопросы журналиста. Видно, что человек умеет произвести впечатление на окружающих.

Вспоминаю, в каком бреду писала ответы на вопросы и правда не очень умного журналиста, надеясь поскорее закончить и лечь спать. Последнее, о чем я тогда думала – как произвести на окружающих впечатление.

Вспоминаю и ужасно злюсь! На то, как спокойно, даже непрошибаемо Давид об этой Нике говорит, будто знает ее сто лет!

Но ведь нет, не знает! И меня, судя по всему – тоже не знает!

Не выдерживаю и разрываюсь тирадой:

– Знаешь, порой даже удивляет, до чего вы все по одной инструкции собраны, Дав.

– Поясни, – он даже бровью не ведет в ответ на мой выпад. И это непоколебимость злит еще больше его интереса к Зельбер.

– Поясняю. Перед вами попу обтяни, губы поярче нарисуй, и вы дышать забудете. Эта Ника простушка. И книга ее тоже простая. Линейный сюжет с двумя действующими персонажами, у которых конфликт так и не поднялся в вертикальную поверхность, потому что они все время проводят лежа! Диалоги – да она их пишет за пять минут! Редактуры ноль! Вся ее работа – чистый примитив! А весь образ так и кричит: посмотрите на меня, обратите на меня внимания, вот она я какая! И за такими как Ника совсем не видно обычных, простых женщин! Ну неужели ты этого не понимаешь?

Давид смотрит на меня, слегка наклонив голову вниз, и прищурившись. Долго смотрит, и кажется, что я слышу, как крутятся у него в мозгу шестеренки, что-то складывая:

– Никогда не видел тебя такой. Знаешь, мне даже интересно познакомиться с человеком, который вызывает в тебе такие сильные эмоции. Так что я ей напишу, предложу деловую встречу.

Он берет телефон, снимает блокировку и прямо сейчас, не отъехав от детского дома даже на метр, принимается что-то писать.

Я сижу потрясенная.

Во-первых, я сама от себя не ожидала такой реакции. Зачем так орать, зачем так подставляться? То, что вначале казалось призрачной тенью ревности, сейчас нависает надо мной как Годзилла над небоскребом и пугает своим объемом.

Во-вторых, неужели Давид и правда напишет Нике?

И если да, то, что с этим делать?

Он что-то сосредоточенно набирает в телефоне, а я сижу не шелохнусь, боюсь спугнуть.

Вдруг он просто по работе? Или… ну не знаю, заказал удочки на маркетплейсе, а те пришли с браком, вот и решил человек отзыв накатать. Да, прямо сейчас. Это все равно лучше его угроз свяазаться с Никой!

Я еще надеюсь, что сейчас он закончит, и мы просто вернемся домой, забыв об этом глупом разговоре, как вдруг у меня пиликает телефон, сообщая о новом письме на мэйле.

Я холодею. По спине бегут мурашки, потому что мобильная почта подвязана именно на адрес Зельбер, и если в ящике что-то и лежит, то это точно от Давида.

Он же совершенно спокоен. Откладывает свой мобильник на подставку, поворачивает ключ зажигания, и произносит, глядя на меня из под очков:

– Тебе сообщение пришло, почему не читаешь?

Глава 24

Я сижу перед зеркалом и в который раз поправляю парик. Сегодня не просто деловая встреча. И не обычная рабочая ситуация.

Пальцы нервно дрожат, когда я перебираю содержимое чемоданчика Раи: помады, карандаши, тени всех цветов радуги. Сама не замечаю, как открываю упаковку с чем-то рассыпчатым и очень блестящим и пачкаю ладонь стразами.

Рая смотрит на меня с ухмылкой, но молчит. Просто протягивает мне салфетку, чтобы вытерла руку. Мудрая женщина. Видит, в каком я состоянии и не нарывается. – Успокойся, – наконец говорит сестра, и поворачивает меня спиной к зеркалу, так что я больше не могу видеть свое отражение. – Он тебя не узнает.

– Ты не можешь этого гарантировать, – бормочу я и кривлюсь, когда она наносит мне на веки густые черные тени.

– Могу. Во-первых, я лично выбирала ресторан. Там темно, как в пещере тролля. В тарелке-то еду не разглядишь, не то что лицо дамочки напротив.

Она смеется, а я пытаюсь не моргать, чувствую какую-то тяжесть на ресницах. Ненавижу эти накладные мохнатки. Со стороны очень эффектно, но сколько с ними возни!

– А во-вторых? – спрашиваю, чтобы не концентрироваться на странном ощущении ширмы на глазах.

– Во-вторых, макияж. Смоки всегда отвлекает внимание от лица. Это как гипнотические круги у панды. Смотришь только в глаза, а они у тебя такие, что фиг узнаешь. – Рая с довольным видом откладывает кисти и берет с тумбы гигантскую цепь. – И в-третьих – детали. Вот, пользуйся.

На шею опускается непривычная тяжесть металла.

– Это закос под Тиффани, – не без гордости замечает она. – Из личных запасов. Знающие люди оценят.

– А все остальные подумают, что я обворовала каторжника и повесила на себя его кандалы, – фыркаю я.

– Будешь умничать, я на тебя еще и боа нацеплю, – бурчит Рая себе под нос и крепит мне на парик нечто невообразимое – шляпку с белыми перьями, по форме напоминающую голубя.

– Что это? – замираю я. – Птица? Ты надела на меня птицу?!

– Все. Допросилась. Это боа в непереработанном виде, – невозмутимо парирует она. – Его изначальная форма.

Мы смотрим друг на друга – она с вызовом, я с ужасом. И через секунду обе не выдерживаем и ржем. Это нервное. Каждая из нас жутко напряжена. Я от ожидания сложной встречи, Рая от работы с таким въедливым клиентом. Она говорит, что даже с актрисами, которых красила на дорожку, не испытывала такого стресса как с сестрой.

Отсмеявшись, смотрю на свое отражение в зеркале – да, вещь ужасная. Но как работает – взгляд цепляется за эту мечту таксидермиста и полностью теряет меня из внимания.

Осторожно, почти благоговейно, поправляю шляпу-птицу, стараясь не задеть голубиной морды. Мало ли, вдруг это какой-то раритет, за который потом придется расплачиваться.

И когда я уже думаю, что худшее позади, Рая выносит из гардеробной настоящего монстра. Блестящий как новогодняя елка пиджак. Господи, а я еще обрадовалась, когда в качестве наряда сестра выделила мне простой, свободный комбинезон черного цвета. Подумала, что хоть раз Ника Зельбер будет выглядеть как человек!

– Нет, – качаю головой я. – Нет, Рая, я не могу. Я не надену это.

– Можешь и наденешь. Чем больше ярких деталей, тем меньше шансов, что за ними он увидит тебя. Это система, Аниса. Каждая деталь работает на маскировку.

Мы спорим недолго, потому что обе понимаем, что мне придется уступить. Надеваю пиджак. Он на удивление мягкий и даже удобный.

– Ладно,– вздыхаю я. – Признавайся, в каких съемках участвовало это чудо? В сериале про стареющую рок-звезду?

Рая хмурится, вспоминая.

– В сериале да, но, кажется, там было что-то такое про эскорт. Точно! – Она взмахивает рукой вверх. – Он был на одной проститутке. Ее еще убили в первой серии, а труп весь сезон не могли найти.

– Очаровательно.

Не знаю, смеяться мне или плакать. Птица с ближайшей голубятни, цепь, снятая с велосипеда и пиджак безвременно почившей шлюхи. На негнущихся ногах иду к зеркалу, чтобы увидеть там монстра Франкенштейна, но замираю на середине комнаты. Уже отсюда мне видна не Аниса, а Ника. И эта женщина... эпатажная, гибкая, дикая... мне нравится! В ней есть сила и свобода, которых так не хватает обычной мне.

Рая стоит позади и любуется результатом своей работы.

– Ну как же красиво... Уверена, Давид увидит тебя и забудет зачем вообще пришел. Будет сидеть и слюнями истекать.

– И докажет, что он один в один как Боря, – подхватываю ее мысль, хотя самой ужасно обидно. – Падкий на все яркое и доступное. Но так даже лучше.

– Действительно, – Рая хитро прищуривается,– Ты ведь за этим и идешь? Убедить себя, что Давид не принц на белом коне, а обычный мужик, которому ничто человеческое не чуждо? Тебе же так будет легче, да, Аниса?

Ее слова бьют точно в цель. Я чувствую, как краснею. И если бы не тонна тональника, это бы заметила и Рая.

– Да что ты такое говоришь! У нас просто деловая встреча. И потом, ну влюбится Дава в эту Нику... Мне с того что?

Рая делает шаг ко мне, ее голос становится тише и мягче.

– Ну как... тогда ему придется забыть про Анису. А ты этого совсем не хочешь.

Я замираю. Это права. Ужасно, мерзко, но ведь – правда. Мысль о том, что он будет смотреть на кого-то другого так как на меня, что будет подкармливать кого-то другого хинкали, или обсуждать с кем-то еще новости за чашкой кофе или просто заглядывать по утрам чтобы поздороваться… НЕ хочу! Все это вызывает во мне панику!

И плевать, что Ника Зельбер и Аниса Самойлова один и тот же человек. Потому что мы разные, это очевидно!

Чувствую, как Рая обнимает меня за плечи. Так крепко, что не вырваться.

– Он ее даже не заметит, глупая, – шепчет она мне на ухо. – Завалит тебя цифрами. Обсудит какие-то дела и все.

– Почему ты так думаешь? – с трудом выдавливаю я.

– Потому что он умеет смотреть глубже, – просто отвечает Рая.

Такси подъезжает к ресторану, гда я сразу вижу его. Давид ждет у входа, опираясь на дверь своей машины. Выглядит безупречно, даже смешно, как мы будем смотреться вместе – я в своем канареечном пиджаке и он, в костюме тройке черного цвета.

Когда я выхожу, он делает шаг навстречу. Легкий наклон головы, едва уловимая улыбка.

– Ника, я рад, что вы нашли время. – Темный взгляд проходится снизу вверх, от туфель до макушки и вдруг спотыкается о шляпку. – Вы выглядите... незабываемо.

О да, Дав. Хорошее слово подобрал. Такое увидишь – не забудешь. Но стоит отдать Давиду должное, он безупречно держит себя. Я даже подумать не могу, что со мной что-то не так, когда рядом такой мужчина.

Он подставляет руку, чтобы провести меня в ресторан. Моя рука лежит на сгибе его локтя, пальцы холодные и дрожат. Внутри все сжимается в тугой, трепещущий комок. Я – Ника. Я должна быть дерзкой, уверенной, чуть циничной. Но все мое существо кричит от странного волнения. Зал внутри и правда темный, все как сказала Рая. Но мне все равно страшно, что вот-вот Давид приглядится и увидит меня. В смысле, Анису Самойлову, меня настоящую. Хватаюсь за меню как за рыцарский щит и прикрываю. им лицо

– Что здесь стоит заказывать? – спрашиваю, стараясь, чтобы звучать немного скучающе. По сучьи. – В этой вашей модной корейской кухне я не разбираюсь. Он даже не притрагивается к меню.

– Честно говоря, я тоже. Мое сердце принадлежит кавказской. Грузинской, если точнее. – А есть разница? Она же вся одинаковая, – сама не понимаю, зачем ввязываюсь в это. Хочется задеть Давида, ковырнуть побольнее, чтобы он просто закончил нашу встречу и поехал домой. И больше никогда, ни при каких обстоятельствах не писал Нике Зельбер.

Но не выходит. Когда Дава говорит, его голос становится глубже, в нем появляется та самая страсть, которую я слышала, когда мы беседовали о книгах, о Грузии, о жизни.

– Еда никогда не бывает просто едой. Как музыка не может быть набором звуков, а танец – дерганьем в такт. Это всегда история. Вы, как мастер рассказывать истории, должны меня понять.

И он начинает рассказывать. О хачапури как о теплых объятиях, о сациви как о тайне, запечатанной в ореховом соусе, о хинкали, в которых отражается вся суть грузин – простых с виду, но таких ярких, самобытных внутри. Он говорит о руках своей бабушки, которая с такой любовью готовила лобио. О горах. О солнце.

Я улыбаюсь, а на душе так паршиво. Он говорит с Никой Зельбер и делает это с тем же огнем, с той же нежностью и уважением, с какими говорил со мной, Анисой. И эта мысль ранит сильнее, чем, если бы он вел себя нагло или высокомерно. Потому что это значит, что его характер, его глубина – не исключение, сделанное только для меня. Аниса не уникальна. Он так же искренен с той, кого считает «мастером рассказывать истории» в жанре, который он, как я знаю, даже не читает.

Мне нужно успокоиться. Вернуть беседу в деловое руслу. Сейчас. Сдвигаю бокал с водой, заставляю себя встретиться с ним взглядом.

– Была удивлена получить ваше письмо, Давид. Мы ведь оба понимаем, что моя литература и то, что продвигаете вы – это два разных полюса.

Он мягко кивает, не отрицая.

– Вы правы. Но я не мог сдержаться и не встретиться с вами. В наших кругах только о вас и говорят.

– Люди вечно что-то болтают, неужели вы их слушаете? – отмахиваюсь, стараясь вложить в голос всю презрительность, на которую только способна. Получается стервозно.

– Вы правы, – он хмурится, заметив перемену в моем тоне. – Я и сам так думал. Но потом я услышал, с каким жаром о вас рассказывает моя подчиненная, и решил, что должен лично вас увидеть.

Подчиненная.

Воздух в зале кристаллизируется, застывает, отчего мне больше не вдохнуть. Вся моя легенда, тщательно выстроенный образ вот-вот будут разоблачены, потому что я не могу держать своих настоящих эмоций!

Он назвал меня подчиненной. Дыши, Аниса. Просто дыши. И улыбайся, змеиной гаденькой улыбкой. Пусть убедится, что все, что Аниса сказала – правда.

– И как? – с трудом выдавливаю я, заставляя уголки губ растянуться в хищном оскале. – Хоть половина сплетен, которые распускают обо мне, соответствуют реальности?

– Не знаю, – Дава наклоняется чуть ближе, его глаза по-прежнему светятся искренним интересом. – Но готов проверить. Расскажите о себе. Я много говорил про еду. А какое блюдо вам готовила ваша мама в детстве чаще всего?

– Что?! – я застываю, раскрыв рот.

– Ничего. Точнее – все. Что маленькая Ника любила есть в детстве? Это расскажет о вас куда больше всех ваших интервью.

Паника. Мы с Раей продумали все – вкусы, манеры, даже фальшивые факты биографии. Но не это. Кто вообще спрашивает о таком на деловой встрече?

– Ничего не любила, – лгу я, чувствуя, как горит лицо.

– Не может быть. Хотите, угадаю? Это блины?

В голове само собой всплывает воспоминание. Блины мама жарить не умела, у нее получались подгорелые лепешки, которые мы с папой все равно уплетали за обе щеки. А еще щи, наваристые, с кислой капустой...

– Хлеб с маслом и сахаром, – вдруг вырывается у меня помимо воли. – И рассол из банки.

Дивид смеется:

– Уважаю. Особенно за рассол. Знаете, эта молодежь придумывает много чего интересного. Научились делать квас, обозвали «комбучей» и продают за большие деньги. Я вот все жду, когда кто-нибудь станет продавать помидорный рассол в модных стеклянных бутылочках.

– А давайте сами создадим такой бизнес? – неожиданно для себя предлагаю я, и смеюсь вместе с Давидом. Не как стерва из сериалов, а как я – настоящая.

– А давайте, – он подхватывает мою шутку, в его глазах – одобрение. – Только чтобы стать деловыми партнерами, нужно получше узнать друг друга. Под какую песню вы танцевали на выпускном в школе?

Мозг лихорадочно ищет ответ. Черт, это было так давно, что я уже и не помню. Что-то лирическое, что-то такое, чего сейчас не ставят на радио.

– Под «Атлантиду», – вырывается первое, что приходит на ум.

– Киркорова? Хорошая песня, знаю такую, – кивает Давид легко. – Тогда следующий вопрос: какого цвета занавески у вас на кухне?

– Оранжевые, – выдыхаю, представляя яркую, как коробка с леденцами, кухню Раи.

– Любимый город?

– Москва, – отвечаю почти автоматически, и это чистая правда.

– Любимая книга?

– Анна... – открываю рот, готовая произнести «Каренина», но просто не успеваю. Потому что меня перебивает другой голос, знакомый и до зубного скрежета противный.

– Давид, Ника? Какая встреча.

Поднимаю глаза и вижу его. Моего бывшего мужа. А рядом, вцепившись в него, как мартышка в бабуина, блаженно улыбается Лиза Бернадская.

– Не против, если мы присоединимся к вам на ужин? – произносит он, и его взгляд останавливается на мне.

Все внутри меня замирает при виде Бори. Перевожу взгляд на Давида, мысленно ища в нем защиту, а тот… даже бровью не ведет. Большой холодный камень. Лишь на долю секунды в его взгляде мелькает странная брезгливость, будто он увидел что-то не слишком приятное, но ожидаемое.

– Борис! Какая неожиданность.

– Надеюсь, приятная, – ухмыляется Самойлов. И повернувшись в сторону Бернадской, просит: – Лиз, перенеси, пожалуйста, тарелки сюда. По лицу Лизы видно, насколько ей неприятна эта просьба. Но она не успевает ничего сказать, Давид все берет под свой контроль. Легким движением отодвигает свободный стул, освобождая место для дамы и поднимает руку, чтобы привлечь внимание официанта. – Прошу, присоединяйтесь. Официант, будьте так добры, перенесите заказ наших друзей с того стола к нам. Ни грамма спешки, ни толики суеты. Давид ведет себя как хозяин, принимающий не самых желанных, но терпимых гостей. Рядом с его ледяным спокойствием Боря кажется щенком, с придурковатым выражением на морде и вечно высунутым языком. Самойлов поправляет пиджак, покашливает, глаза его бегают от меня к Лизе, и он весь он так напряжен, что хочется стукнуть бывшего по спине и сказать, как в Нашей Раше:

– Не очкуй, Славик!

Но молчу. Даже голос не подаю, просто наблюдая, чем все закончится.

Боря сдается первым, не выдерживает паузы:

– Не знал, что Ника Зельбер и Давид Беридзе работают вместе. Он ставит ударение на слове «работают», и говорит так, будто застал нас за чем-то постыдным. Против воли хочется оправдаться. Мол, это не то, что ты подумал.

Но Давид не ведется на провокацию

– А мы и не работаем, – пожимает он плечами. – Это личная встреча.

Я вижу, как лицо Бори обвисает. Глаза, еще секунду назад полные голодного, злого любопытства, тухнут, и сам он становится похож на ребенка, у которого отняли самую яркую игрушку. Не могу удержаться и добиваю бывшенького. Моя рука ложится поверх ладони Давида, я нежно сжимаю его пальцы и демонстративно, качаю головой. Мол, это наша тайна, Дава. Не надо им всего знать. Месть моя сладка, как самая вкусная конфета. Маска. Или каракум. Боря, нервно сглатывает, и не сводит глаз с наших с Давидом рук. Понимаю, что злорадство никого не красит, но хочется еще и плечом о Даву потереться, как кошка, которая метит территорию. Но это лишнее. Не стоит сил для одного и просто непорядочно для другого.

Побаловались и хватит. Убираю руку обратно и даже отсюда слышу, как с шумом выдыхает Борис. – Ника, позвольте порекомендовать вам коктейли, – начинает он, и его голос звучит фальшиво бодро. – Я здесь частый гость, место хоть и моложеное, но и мы стараемся не отставать, правда, Дав? – он бросает взгляд на Давида, который подняв бровь, наблюдает за коллегой.

– Не знаю, я здесь впервые, и, наверное, больше не вернусь. Мне ближе другой формат заведений, – спокойно бросает он. Напряжение за столом пытается снять Самойлов. Шутит, плоско и неуместно. Нервно поправляет галстук, когда даже Бернадская перестает стоить из себя вежливую и хихикать.

– Кстати, познакомьтесь, это Лиза, моя секретарша, – машет Боря в сторону своей любовницы. Внутренне я хмыкаю.