Текст книги "Развод. Мусор вынес себя сам (СИ)"

Автор книги: Каролина Шевцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

А теперь вот мучаюсь. Надо было поднять на уши всех врачей Москвы и разобраться, в чем проблема. Глядишь, я бы родила. И, разделив свое время, силы и любовь на двоих, не воспитала бы в дочке такую эгоистку.

И возможно сейчас не чувствовала бы себя такой одинокой, когда все вдруг оказались против меня! В кабинете становится тихо. Боря медленно подходит ко мне. Его взгляд тяжелый, давящий. – И зачем? – тихо спрашивает он. Я пожимаю плечами. – А что не так? Пускай знает, что ее ждет. Капает тебе на мозги, страдает. А ты даже не сможешь никак ей ответить, потому что доверенность на управление фирмой можно в любой момент отозвать. Придется пресмыкаться перед собственной дочерью.

– И что, счастлива теперь?

– Очень! Или ты думал, что только ты меня можешь обижать? Извини, но это работает в обе стороны. Он качает головой, на его губах появляется кривая ухмылка.

– Стерва. – Произносит это без злости, скорее с восхищением. – Непривычно видеть тебя в таком амплуа.

– Не зря говорят: хочешь узнать жену -разведись с ней. Самойлов берет мою руку и подносит ее к губам, оставляя легкий поцелуй на тыльной стороне ладони. – Всего доброго, Аниса. В этот момент дверь открывается, а на пороге появляется Давид. Боря не выпускает моей руки сразу. Держит ее даже крепче и поворачивает голову в сторону выхода, пытаясь рассмотреть, кто вошел вот так, без стука. – Давид, как здорово, что ты зашел. Хотел попросить тебя присмотреть за моей женой.

Слово «моей» звучит сейчас как издевка. Или вызов. Более демонстративной эта сцена могла бы выглядеть, если бы Боря выгнулся дугой, обоссал территорию по периметру, помечая каждый угол и с диким мяуканьем вылетел из кабинета.

Зачем он так сказал?

И зачем так смотрит, то на Дэвида, то на меня.

Слава Богу, Дава не ведется на провокации. Просто кивает, будто не услышал ничего такого. Боря, сразу успокоившись, отпускает мою ладонь и выходит, несколько раз оглянувшись на прощанье. Я же наоборот, отворачиваюсь к окну, не хочу чтобы меня в таком состоянии видели. Ни бывший муж, ни близкий друг.

Стою, смотрю на улицу, и тру ладонь о шерстяные брюки, как будто хочу уничтожить следы Бори с моей кожи. – Пойдем обедать, – слышу тихий голос. – Спасибо, но я не голодна, – отвечаю на автомате. – Да и неудобно, я столько времени провела с Борей и Региной. Надо сказать, чтобы больше не приходили без повода.

– Не стоит. Тогда Боря будет искать повод специально, лишь бы позлить тебя. Или не позлить. Ты точно уверена, что у вас все?

– Более чем. Давид, сейчас мы друг друга ненавидим!

– А от ненависти до любви, как сама знаешь, – философски замечает Давид, но замолкает, видя недовольную гримасу на моем лице. – Ладно, не хочешь есть, тогда просто составь мне компанию.

– Давид, – почти умоляю я, – ну как я поеду в ресторан в таком виде?

– С радостью. И предвкушением. Потому что я зову тебя в лучший грузинский ресторан в нашем Городе.

Давид снимает с вешалки мое пальто и протягивает его мне, показывая, что нужно просто засунуть руки в рукава, а остальное за меня сделает он. И пояс завяжет и в машину погрузит и отвезет куда надо и даже покормит с ложечки.

Это странно, но впервые в жизни мне хочется согласиться и почувствовать себя беспомощной глупышкой. Богиней. Которой не нужно ничего решать, которой достаточно просто томно улыбаться.

И я улыбаюсь. И впервые за сегодня делаю это искренне.

Глава 18

О том, что мы едем не в ресторан, я понимаю, только когда Давид глушит мотор своей машины, остановив ее на крохотном пятачке возле своего дома. Смотрю на знакомый подъезд, и что-то болезненно острое сжимает сердце. Я не была здесь лет пятнадцать, наверное.

– Прости, что обманул, – говорит Давид, помогая мне выбраться на улицу. – Хотя какой обман, лучше, чем моих хинкали, ты вряд ли где-то поешь. И лобио. Знаешь какое я готовлю лобио? Ооо, это песня, три куплета, три припева и отыгрыш – все как полагается.

Я молча иду за Давидом, захожу в его квартиру и замираю на пороге. Кажется, время здесь остановилось, и все осталось как прежде.

Бежевые стены. Льняные шторы. Огромные фикусы в кадках, полки, ломящиеся от книг. Деревянная мебель, и не поймешь, что это перед тобой, раритет или современная стилизация. Да и какая разница, сколько лет этому огромному креслу, если при виде него, хочется сесть поуютней, укрыться пледом и читать, разговаривать, пить сухое красное.

Улыбаюсь, оглядывая все вокруг.

Это не интерьер, а портрет. Портрет Давида. Очень старомодный, но такой уютный, будто и он сам, и его жилище сошли с картин Яблонской. Здесь так же светло, просто, но очень по-настоящему.

А как здесь пахнет! Не модным парфюмом, а жизнью, самой обычной, такой, какая она есть. Пахнет газетами, которые кто-то до сих пор читает по утрам, свежемолотым кофе, специями, табаком, апельсинами, обувным кремом.

Смешно, у меня дома в каждой комнате стояло по флакону дифуззора, которые я купила за большие деньги в интерьерном магазине, и пахло у нас соответствующе, по-магазинному.

А тут ничего такого и близко нет, но пахнет… как надо. Как дома…

– Анис, располагайся пока, а я стол накрою, – кричит Давид из кухни.

Я осторожно заглядываю в гостиную, обхожу его спальню стороной, боясь нарушить личное пространство и иду в кабинет.

Высокие книжные шкафы под потолок, запах кожи и старой бумаги. Массивный письменный стол, заваленный рукописями. Настольная лампа под зеленым абажуром, стоит ее включить, отбрасывает теплый круг света на глобус.

Удивительное чувство покоя охватывает меня здесь. Если мне, гостье, здесь так легко, представляю, каким свободным чувствует себя тут сам Давид.

Мой взгляд останавливается на небольшом портрете в деревянной раме. На фотографии красивая женщина с темными волосами, большими, карими глазами и упрямой линией рта. Невольно улыбаюсь, и глажу женщину по щеке, будто старую подругу.

А она и была мне подругой. Или очень близкой приятельницей. Мы ведь так и встречались, что называется, семьями. Боря и Давид, я и Лиана – Давида жена.

Меня накрывает волна воспоминаний. Я обожала эту ее тихую улыбку, и талант слушать других, будто ей и правда интересно все, что я рассказывала. Сама она говорила мало, и никогда не рассказывала ничего по настоящему важного. К примеру, о ее диагнозе мы с Борей узнали, когда все стало совсем очевидно и совсем страшно.

Мы предлагали Давиду помощь, но он отказался. Взял отпуск, полетел с женой на лечение, делал все, что только мог, но болезнь оказалась сильнее. Лиана сгорела меньше чем за год.

Мы не могли поверить в то, что случилось. В тридцать или сколько нам тогда было, кажется, что плохое случается с кем-то другим, не с нами. И тем более не с таким хорошими людьми как семья Давида.

Помню, каким подавленным он был. И как я надеялась, что когда-нибудь все наладится, что мы начнем общаться как прежде. Не случилось.

Через месяц после похорон Лианы Дава и Боря крупно поссорились. Давид выписал целый тираж детских книг в онкологическую больницу для самых маленьких, не предупредив об этом нас. Боря вспылил, кричал что-то о «нецелесообразной благотворительности», а Давид, обычно такой сдержанный, впервые в жизни проявил характер – хлопнул дверью и ушел. Он создал свое издательство, занялся учебной литературой. И даже потом, когда Боря и Давид помирились, не передумал, не вернулся.

– Аниса, все готово! – доносится с кухни знакомый, хриплый голос.

На столе дымится хачапури с расплавленным сыром и яйцом, в миске темнеет ароматное лобио с грецкими орехами. Пахнет чесноком, кинзой, аджикой.

Мы садимся. Едим молча. Мне так вкусно, что говорить, набив рот этой божественной едой, кажется кощунственным. Но я все равно немного смущаюсь от неловкого молчания между нами. Никогда раньше я не оставалась с Давидом наедине и сейчас просто не знаю, как нужно себя вести.

– Ты все еще отправляешь книги в детские дома? – спрашиваю как будто между прочим, а получается все равно слишком вымученно.

Давид просто кивает, не отрываясь от тарелки.

– Угу. И в больницы тоже. Музыкальную литературу, школьные пособия. Не все книги туда подойдут, какой-нибудь учебник по квантовой физике вряд ли заинтересует детвору, а вот шпаргалка по математике очень даже. Болезнь не вечная, Анис, и за ее пределами дети должны и радоваться, и влюбляться, и учиться. В том числе и благодаря мне.

– Это очень благородно.

Давид откладывает ложку и смотрит на меня поверх стакана с водой.

– Не благородно. Просто... так надо. К тому же, – он слегка отводит взгляд, – Лиана перед смертью просила меня не забрасывать это дело и помогать другим, пока есть возможность.

Вспоминаю ее спокойное, волевое лицо на портрете.

– Представляю, каким тоном она это говорила, – тепло улыбаюсь я, – никто бы не решился ослушаться твою жену.

– Так прямо и никто. Я вот выполнил не все ее просьбы, – он усмехается, но как-то по-новому, горько. – Например, я так и не женился снова. Хотя она очень настаивала.

– Да? А почему?

Говорю, и только потом думаю, что за глупость сморозила. Больно кусаю себя за язык. Господи, что за бестактность!

От стыда хочется провалиться под пол, прямо к соседям. Но Давид и так живет на первом этаже, и, подозреваю, падать ниже здесь просто некуда. Кое-как заставляю себя посмотреть на друга, но вижу, как тот улыбается мне в ответ. Не обидно, а искренне, будто я сейчас задала вопрос, на который он и сам давно готов ответить.

– Видишь ли, – Дава отодвигает тарелку, складывает руки на столе. – Моя бабушка готовила невероятное лобио. Лучшее на свете. По-настоящему лучшее, а не то, что я подал тебе. Ради ее лобио к нам в Кобулети со всей страны приезжали. Ну, и чтобы покупаться, разумеется, но бэбия была уверена, что только ради ее стряпни.

Я улыбаюсь, а Давид продолжает, ободренный моей реакцией.

– Настоящее лобио готовится долго, Ты готовила когда-нибудь? Нет, ну не страшно, я научу. Так вот, я был еще ребенком, а все дети страшно нетерпеливы, хотят всего и сразу. Особенно есть. Особенно, когда на плите томится бабушкино лобио, вот просто зачерпни ложкой и жуй. Но я этого не делал, потому что бэбия научила меня важной вещи – ожиданию. Она говорила, что настоящий вкус требует времени. И я ждал, зная, что в конце меня ждет не просто еда, а нечто... совершенное.

Он делает паузу, сглатывает, смотрит в окно, но видит там не серую московскую осень, а яркую сочную весну в родном Кобулети.

– Лиана хотела, чтобы я был счастлив. – Тихо, почти не слышно шепчет Давид. – Но для меня счастье – это не просто состояние. Это когда ты делаешь счастливым кого-то другого. И за пятнадцать лет без нее я так и не встретил такую женщину.

– И что, тебе совсем не одиноко?

– Мне по разному, Аниса. Я человек и сам себе противоречу. Иногда мне кажется, чего проще, берешь и нарекаешь какую-нибудь той самой. Я ведь не монах, и женщины у меня были. И это были хорошие женщины, с плохими я бы просто не смог. Но вот жениться… я бы этим не Лиану предал, а себя. Того пятилетнего мальчика, который терпел голод, не жаловался и ни разу не сдался . Ради того самого первого вкуса, который унесет меня на небо от блаженства. И думаю, что со своим человеком я бы испытал такое же чувство. И менять его на что-то другое, на суррогат просто не захотел. Как у Омара Хайяма: ты лучше голодай, чем что попала есть. И лучше будь один, чем вместе с кем попало.

В комнате становится тихо. Давид смотрит на меня, будто ждет, что я отвечу, но я просто не знаю, что ему сказать.

– Я загрузил тебя, да? Ты так молчишь.

– Нет! – говорю я, глядя в свою тарелку. – Просто я задала очень бестактный вопрос и теперь мне неловко.

– А мне ловко, Анис. С тобой легко говорить. – Он задумчиво крутит стакан в руках. – Но если хочешь, можешь для равновесия рассказать какой-нибудь свой секрет?

Становится совсем неуютно.

Секрет? Какой из? Про то, как пишу по ночам эротический роман? Про то, что храню в багажнике не запасное колесо, а парик для моего альтер-эго? Про два миллиона, которые я сперла у бывшего мужа и радостно просадила на Мальдивы? Почему-то Давиду не хочется рассказывать про все это, особенно последнее. Не хочу, чтобы он считал меня воровкой и разочаровался во мне.

– У меня нет секретов, – щебечу беззаботно, как птичка. – Я как открытая книга.

Давид смотрит на меня. Не сквозь очки, а поверх них. Его взгляд – теплый, внимательный, с хитринкой в уголках глаз. Он молча улыбается, так, будто не верит мне ни на грамм, но при этом принимает каждое слово, которое я сказала. В нем нет осуждения. Только любопытство и готовность ждать.

– Я люблю книга, Аниса, – просто отвечает он.

Глава 19

Здание, в котором сейчас располагается «Слово» находится рядом с Филевским парком. Это место нравится мне куда больше нашего перегруженного центра. Здесь все идет иначе, даже воздух кажется другим, более плотным и вкусным.

Мы идем по парку, и я ловлю себя на мысли, что вот это – мое лекарство от осенней хандры. Не алкоголь, не работа до изнеможения, не полная корзина на ВБ, а такая вот прогулка в обеденный перерыв. Уже третья на этой неделе, кажется. Или четвертая? Я и не считаю.

Давид что-то рассказывает, а я смотрю, как ветер подхватывает желтые листья, те кружатся в воздухе, точно танцуют вальс. Я говорю ему об этом.

– Вальс? – переспрашивает он, прищуриваясь. – Мне кажется, это джаз. С синкопами.

– Нет, смотри, какая плавность! – настаиваю я.

– Это они только притворятся плавными, – смеется Давид. – А внутри – сплошная импровизация и оторопь. Прям как у меня, когда ты просишь выбрать для обеда НЕ Грузинскую кухню. До сих пор не понимаю, что это за кухня такая.

– Любая, Дава. Любая кухня, где можно заказать что-то помимо хинкали!

– Женщина, не Богохульствуй!

– При чем здесь это?

– При том! Бог сделал Адама, чтобы из его ребра сделать Еву, чтобы она сделала хинкали – все связано, понимаешь? Чтобы ты потом пришла в ресторан, вкусно поела и порадовалась, вот при чем!

Я хохочу. От глупости которую мы несем, от того, что не нужно подбирать слов, от того, что нет страха, что меня не поймут или посчитают какой-то не такой.

Впервые в жизни чувствую себя так легко и просто.

Мы идем, и парк, и город, и весь мир кажутся вдруг чудесными!

А потом я замечаю Лизу. Точнее сначала вижу фигуру, застывшую в нескольких шагах от нас. Краем глаза, еще не поняв, кто передо мной, думаю о том, как хороша эта девушка. Точно статуэтка на свадебном торте. Нет, лучше. Точно Богиня. Ну и на этой мысли внутренний датчик начинает голосить как ненормальный.

Ведь это не просто Богиня. Это Афродита чтоб его Бернадская, та самая любительница раздавать советы, которыми сама пользоваться не спешит.

Она стоит, слегка склонив голову, и смотрит прямо на меня. На ее лице – неуверенная полуулыбка, как у ребенка, разбившего вазу. Стоит и ждет, будет ему за это что-то или нет.

– Аниса... Здравствуйте. Здорово, что я вас нашла, нам очень нужно кое-что обсудить, и желательно сделать это наедине – говорит она своим тонким, как колокольчик, голосом и выразительно смотрит мне в глаза. Я чувствую, как мороз пробирается сквозь ткань пальто, щиплет за бока и больно ввинчивается под кожу. Только что я смеялась, была такой спокойной, а теперь сжалась как пружина и даже пошевелиться не могу. Давид, почувствовав мгновенную перемену в моем настроении, подается вперед:

– Все в порядке?

– Конечно, – вру я. Потому что конечно, нет! Ни черта не в порядке! Но я ужасно не хочу показать Давиду, какая я слабая и запуганная, когда дело касается Бори и его феечки.

Улыбаюсь, неестественно и глупо, как китайская кукла с криво нарисованным лицом. Но это максимум, который я сейчас могу из себя выжать.

– Давид, мы с Лизой поговорим наедине? Ты можешь вернуться в офис, не хочу тебя задерживать.

– Я не тороплюсь, у меня вот… звонок важный. Прошу прощения, дамы, – говорит он мягко, и достает из кармана телефон, – Если что, я здесь, рядом. Он легко касается моего локтя, давая понять этим жестом, что он со мной, и отходит к скамейке, откуда внимательно наблюдает за нами.

От этой его попытки меня защитить становится смешно. Нет, мне все нравится, конечно, но что Дава планирует делать, если наш разговор с Богиней зайдет не в то русло? Разнимать драку? Или записывать ее на видео, чтобы потом показывать мне особенно тупые моменты?

Очень надеюсь, что обойдется без драки. Что мы просто поговорим, о чем она там хочет и разойдемся, на этот раз навсегда.

Поворачиваюсь к Лизе, и спрашиваю прямо:

– Вот, мы одни. Что ты хотела обсудить?

– Узнать, действительно ли развелся с Вами Борис. И есть ли у Вас к нему какие-то претензии после развода?

Я смотрю на нее – молодую, красивую девочку и не понимаю, почему, как, зачем она связалась с моим мужем!

Он не настолько богат, чтобы можно было списать все на деньги.

Не настолько стар, чтобы причиной стало наследства.

И не настолько хорош, чтобы уверовать в его природную харизму и магнетизм.

Или он только со мной так не старался? А перед Лизой расстилается ковром, лишь бы угодить Богине? Не знаю, и если честно, знать не хочу.

– Аниса, – Лиза говорит со мной мягко, как медсестра с душевнобольной, – вы не можете злиться на меня, я ведь… я видела вас со стороны. Вы же совсем другая – расцвели, похорошели. И все это в том числе, потому что разошлись с неподходящим для вас человеком! Неужели вы не благодарны мне? И хотя бы из этого чувства не можете поговорить со мной?

– Нет, Лиза, – упрямо сжимаю губы, – не хочу.

– Я не верю, что в вас нет женской солидарности.

– А в вас значит есть?!

– Разумеется! Иначе я бы не пришла сюда. Или вы думаете, мне очень нравится вот так стоять и позориться? Нет же! Но, Аниса, мне нужно убедиться, что Боря мне не врет. В наш век нельзя верить ничему, ни словам, ни документам, ни интернету – все обманут. Я решила что могу доверять только вам, поэтому, пожалуйста, скажите. Он действительно развелся? Эта вся история, она закончена?

История. Как ловко мою семью опустили до безликого слова «история». Историю в школе учат. Или во дворе пацанам рассказывают. А когда люди женятся, живут вместе, строят быт, дом, бизнес, воспитывают ребенка и в конце выясняется, что тебе все время врали, это не история. Это трагедия.

Но разве на Олимпе про такое знают?

Я могла бы вывалить на эту Лизу сейчас столько всего, но самое главное, я не хочу и не буду эту богиньку ничему учить. Зачем оно мне? Выворачиваться перед ней наизнанку, чтобы что-то доказать или что-то рассказать. Если надо – сама разберется. Как-то же нашла, где меня караулить, а узнать про Борины активы не может? Ну, смешно.

– Лиза, – выдыхаю я, – мы с Борей разведены. И все имущество… оно было поделено, никаких имущественных притязаний на Самойлова у меня нет. Такой ответ вас устроит?

– Более чем!

Вижу, как Лизино лицо смягчается. Бернадская становится еще красивее, хотя я не понимаю, как это возможно. Ну и так же Богиня! Свежая, с такой кукольной мордашкой, будто с нее нарисовали ту самую Барби.

– Лиз, – не могу уже молчать, этот вопрос давно крутится у меня в голове, не давая покоя: – я не понимаю, зачем он вам? Вы молодая, красивая, вроде даже с головой на плечах и так вляпаться. Просто вы и Боря, это же… это даже противоестественно! Лиза отводит взгляд, смотрит куда-то вглубь парка. – Не знаю. Честно. – она пожимает плечами. – Может, он… напоминает мне отца? Я своего папу очень любила, но почти никогда не проводила с ним время, он был все время занят. А еще он был таким строгим, бескомпромиссным, и в то же время мягким, когда это нужно маме. Один в один как Боря. – Она вздыхает. – Правильнее всего было бы разорвать эти отношения, но я не могу. Не получается. И я ведь понимаю, что они ни к чему не приведут, что у нас чудовищная разница в возрасте и что любое наше совместное решение, от свадьбы до рождения детей – так еще авантюра. Но вот, сижу и гуглю пары с большой разницей в возрасте, чтобы хоть как-то успокоиться. Майкл Дуглас старше своей жены на 25 лет, представляете? А Боря меня всего на 23.

– Лиза, но ведь он обманщик и предатель.

Странно, но мне важнее донести до нее это, чем все финансовые махинации, которые провернул вокруг меня Самойлов. Абсолютно плевать на деньги, но почему-то становится жалко эту дуру!

– Ну он же вас предал, не меня. Я много думала об этом и поняла, что женщина раскрывает потенциал мужчины и… вероятно с вами он прожил такой сценарий. А со мной все будет по другому и я смогу его изменить. Вы его ненавидите, для вас он подлец и мерзавец. Но я-то вижу другого Борю. Я верю, что могу… раскрыть в нем того самого, лучшего мужчину. Сделать из чудовища принца.

Она поворачивается ко мне, и в ее глазах внезапно проскальзывает детская неуверенность.

– Аниса, вы думаете, я идиотка?

Я смотрю на ее юное, наивное лицо и чувствую не презрение, а горькую жалость. К ней. И к себе прошлой.

– В вашем возрасте быть идиоткой не стыдно, – говорю я тихо. – А вот в моем – очень. И я не могу пережить, что была ей.

Мы молчим, не зная, что еще сказать, как вдруг я прошу:

– Лиза… если вы действительно верите во все, что рассказываете… про то, что женщина женщине опора и про наше сестринство, то могу я попросить об одном одолжении? Это такая мелочь, если учесть что от меня вам достался потенциально лучший из мужчин? – Бернадская медленно кивает и тогда я произношу: – пожалуйста, избавьте меня от вашего общества. Я не хочу видеть вас никогда, и даже если мы встретимся где-то случайно, я хочу, чтобы вы сделали вид, что мы не знакомы. И не нужно искать меня и задавать вопросы, просить советы – все это меня больше не касается, а воспоминания о прошлом причиняют слишком много боли. Пожалуйста. Это единственное, о чем я вас могу просить.

Лиза смотрит на меня еще немного, а потом разворачивается и уходит, и идет пока ее силуэт не теряется за деревьями.

А я остаюсь стоять на аллее. Мне даже пошевелиться, не то что уйти, трудно. Словно все тепло этого дня из меня выморозили и мышцы задеревенели как у покойницы.

Я чувствую, как ко мне подходит Давид. Он не говорит ни слова. Он просто становится рядом.

Просто протягивает руку и поправляет мои волосы. Его пальцы слегка задевают кожу у виска, и это прикосновение – такое тихое, такое бережное, – заставляет меня вздрогнуть.

Просто шепчет, что все будет хорошо.

Он просто есть.

Я закрываю глаза и на секунду прижимаюсь щекой к его ладони. Не плачу. Стою и дышу, чувствуя, как ледяной ком внутри начинает таять под теплом его рук.

– Чего ты хочешь, Аниса? Что мне сделать, чтобы ты не грустила?

Поднимаю глаза вверх и смотрю Давиду прямо в лицо.

– Я хочу есть. – Шмыгаю носом. – Отвези меня куда-нибудь и закажи самые вкусные в мире хинкали!