Текст книги "Развод. Мусор вынес себя сам (СИ)"

Автор книги: Каролина Шевцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Я разворачиваюсь и тоже ухожу, в противоположную от Давы сторону. Нахожу нужный зал, останавливаюсь у входа, опираясь металлическую раму, и делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Здесь все не так, как я представляла. Никакого гламура. Никаких книг, баннеров, ростовых фигур персонажей, чтобы привлечь побольше внимания. Здесь пахнет кофе и... чем-то домашним. А еще здесь – женщины. Мои ровесницы и старше. Уютные, с умными глазами, в удобных красивых нарядах и с блокнотами в руках. Они неторопливо переговариваются, смеются. Это мои читательницы. Наше с Никой племя. Глядя на них, сердце затихает. Паника отступает, сменяясь странным, щемящим чувством родства. Я пробираюсь к скромному подиуму, где уже сидят несколько авторов. Мне кивают, я киваю в ответ, занимаю свое место. Ведущий что-то говорит о возможностях самиздата, о тенденции, о трендах. Я слышала все это так часто, что могу с любого момента подхватить и договорить речь до конца. И все равно сижу, внимательно киваю в такт словам организаторов.

Оказывается, есть разница между тем, с какой стороны ты кусаешь пирог – редакторской или писательской. Потому что сейчас все сказанное воспринимается иначе, как-то по-настоящему, по-взрослому.

Я чувствую не просто привычную тревогу, но странную ответственность перед этими милыми женщинами, которые так внимательно слушают нас.

Наконец, очередь доходит и до меня. Ведущий объявляет что-то радостное про «новые имена» и начинающего автора в эротическом жанре, который за несколько недель добился результатов выше, чем у более опытных коллег. Чувствую на себе удивленные и неприязненные взгляды. Ну, спасибо, удружили. Заводить врагов среди писателей не входило в мои планы.

Улыбаюсь, хочу показать всем, что я тут цветочек, безобидная ромашка. Но с алой помадой на губах я больше похожа на перепачканную в крови пантеру. Да и Бог с ним, мне с этими людьми детей не крестить. Встаю, поправляю пиджак, чувствуя, как под плотной тканью съехали кожаные лямки портупеи. Беру микрофон так, чтобы было удобнее.

Зал замирает, десятки любопытных глаз устремлены на меня. Я тихонько откашливаюсь. Глотаю комок в горле. Сейчас. Сейчас я скажу свое первое слово как Ника Зельбер. Делаю вдох... Как вдруг мой взгляд, скользя по аудитории, натыкается на него. В первом ряду, прямо по центру сидит Боря. Мой начальник. Мой муж. Человек, который знает меня лучше всех на свете, и которого совсем не получится провести.

Весь воздух вышибает из легких. Мир сужается до тоннеля, в конце которого – хитрый Борин прищур. В ушах звенит тишина, я не слышу ни гула зала, ни того, как быстро колотится сердце. Узнал? Нет. Нет же? Это просто взгляд мужчины на эффектную незнакомку. Так он смотрел на Лизу. Так он, должно быть, смотрел на тех, других. Но почему тогда по спине бегут ледяные мурашки? Почему инстинкт кричит «беги»?

Сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Я не могу. Я не могу подвести всех этих женщин, что смотрят на меня с надеждой. Я не могу подвести Нику Зельбер, которую сама же и придумала. Даже если он узнал... какая разница? Я больше не Аниса Самойлова, технический редактор семейного издательства. Я – автор.

Я делаю глубокий вдох. И выдыхаю воздух напополам со страхом. Что-то во мне меняется: на губах играет хитрая улыбка, спина выгибается в легком, вызывающем прогибе. Я облокачиваюсь на стол с такой небрежностью, будто делаю это каждый день. Подношу микрофон ко рту, так близко, что кажется, он вот-вот запачкается моей помадой. – Раз-раз, – проверяю звук. Мой голос – низкий, грудной, с легкой хрипотцой. Почти как у Раи. Я копирую ее актерскую, слегка театральную манеру. Получается на удивление естественно. – Время томных девственниц, – делаю я паузу, давая словам повиснуть в воздухе, – ушло. – Кто-то в зале смущенно хихикает. – Повзрослели читатели. Повзрослела... и главная героиня. Я бросаю взгляд на первый ряд. Прямо на Борю. Он сидит, не мигая, с открытым от изумления ртом. – Теперь женщина сорока, пятидесяти и дальше – это не просто чья-то мама или тетка. Не второстепенный персонаж. Она – та, вокруг которой происходит вся история. Ее история. Я вижу, как кивают женщины в зале. Вижу их блестящие глаза. И где-то там, прямо перед собой, вижу его застывшее лицо.

Слова льются сами, легко и уверенно. Я говорю не о книгах, а о своих читательницах – этих удивительных, умных, чувственных женщинах. О том, что именно их образ вдохновлял меня и не дал бросить начатое. И зал взрывается. Это не просто аплодисменты. Это гром, гул, счастливые возгласы. Женщины вскакивают с мест, кто-то щелкает меня на телефон, кто-то плачет, кто-то кричит «браво!». Я вижу их сияющие, благодарные лица и чувствую ком в горле. А потом смотрю вниз на своего мужа. Боря медленно поднимается вместе со всеми. Он не аплодирует. Он просто стоит, все с тем же остекленевшим, нечитаемым взглядом, уставившись прямо на меня. Я посылаю ему легкий, почти невесомый кивок, королевский жест благодарности, и под гром оваций схожу со сцены. Спина прямая, голова высоко поднята, каждый шаг – уверенный и соблазнительный. О Боже, дай мне сил не рухнуть прямо здесь. Я пробираюсь в комнату для отдыха, типовую для выставочных залов, захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной, вся дрожа. Адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и дикую усталость. Руки трясутся. Я отхожу и опираюсь о стол, пытаясь отдышаться. Узнал? Не узнал? Что он сейчас думает? Что сделает? Разорвет на части при всех? Опозорит? Станет шантажировать? Или просто развернется и уйдет?

Боже… Боже… Боже… Боже… Я так поглощена этим ужасом, что не слышу скрипа двери и оборачиваюсь только когда легонько щелкает замок.

– Привет, – раздается знакомый Борин голос.

Дорогие мои девочки! Если вы читаете это – значит, вы прошли долгий путь вместе с Анисой. Делили ее боль, ее робкие шаги к новой жизни и ее первую, пока еще скромную победу. От всего сердца хочу сказать вам спасибо за то, что были рядом. За ваше доверие, за ваши истории в комментариях, за ваши слезы и смех, которыми вы делились со мной. Эта книга пишется на одном дыхании именно потому, что она – про нас. Вы и есть мое племя! Для меня тема этого романа не проходная, не хайп. Это очень личная история. В свободное время я пишу эротику. Не с таким жаром, как Аниса, и чуть более откровенно. Не часто, чтобы вы не подумали, что я изменяю вам с кем-то, но иногда хочется переключиться с вечных разводов на что-то более… приятное. Своего рода терапия. И вот однажды, анализируя статистику, я обнаружила, что меня читают в основном женщины 50, 60, 70 лет. Молодежь – почти отсутствует. Это было одновременно смешно и грустно. Нам с детства вдалбливают, что «мужчинам нужно только одно», намекая на «то самое». А на самом деле, судя по востребованности откровенной эротики у зрелых женщин (и не списать же все на гормоны!), нам всем нужно одно и то же. В любом возрасте. Любовь. Страсть. Желание. Желание… быть желанной! Я много думала об этом парадоксе. Так и родилась история Анисы Самойловой – женщины, которую муж в упор не видел, искал себе музу, какую-то мифическую богиню и не заметил настоящее божество у себя в спальне. Обидел. И она обиделась. Но встала, отряхнулась, и смогла взлететь после такого падения, стать проводником, спасением, искрой для тысяч таких же, как она. Такая вот история. Приятно знать, что без вас она бы не получилась. Вы – мое вдохновение

Эта книга, как и все остальные мои – о самом главном. О поиске и обретении себя. Здесь будет много слёз (куда же без них), много смеха (иначе нельзя) и, конечно, мы снова постараемся дать по сраке всем плохим и щедро наградить всех хороших. Так уж устроен мой мир – справедливость превыше всего!

Если же по какой-то причине нам дальше не по пути – пожалуйста, подарите автору ещё одну минуту вашего времени. Поставьте звёздочку и напишите комментарий в поддержку книги – для меня это невероятно важно.

А пока – всем спасибо, всех люблю. Увидимся в новой главе!

Ваш автор.

Всем, кто дочитал до конца, награда. Визуал Анисы, которая Ника Зельбер. Хороша?

Глава 16

Я замираю, вжимаясь спиной в холодную стену. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно во всем павильоне. Вот оно. Сейчас он сорвет с меня этот парик, этот пиджак и закончится этот жалкий карнавал! Сейчас он назовет меня по имени тем которого тоном, от которого всегда сжималось все внутри.

Унизит.

Растопчет.

Посмеется.

Но Боря не двигается с места. Он стоит, заложив большие пальцы за ремень, и смотрит на меня со странным благоговением в лице. Такие лица я видела в документальном фильме об Индии, где показывали людей, собравшихся в храме богини Лакшми. Они ей поклонялись, они приносили ей дары, они ее обожали.

Но не хочу быть добренькой, красивенькой Лакшми!

Хочу быть сильной и мстительной Кали!

Тоже Богиня, между прочим.

– Вы знаете, – Откашлявшись, произносит муж, его голос звучит непривычно задумчиво, почти тепло, – меня ваша речь... проняла. Серьезно. Все, что вы сказали... я буквально на днях думал о том же. Как люди нас, зрелых, недооценивают. Смешно, правда? Я не шевелюсь, не дышу. Что это? Новая тактика? Игра в кошки-мышки? Он улыбается робкой, чуть кривой улыбкой.

– Вам, конечно, этого не понять. Сколько вам? Лет тридцать пять? Сорок? Тема важная, да. Но в вашем возрасте пятьдесят кажется чем-то далеким, почти древностью. А это... это совсем другой уровень. Я непроизвольно изгибаю бровь. Тридцать пять? Серьезно? Под этим париком и слоем грима я выгляжу на тридцать пять? Смехотворная лесть. Но он говорит это абсолютно искренне. И меня накрывает волна такого горького, едкого сарказма, что я едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть ему в лицо. О мамочки. Мне и тридцать пять. И кажется, сейчас я своему мужу наконец-то интересна. Сейчас я – книга, которую ему отчаянно хочется прочитать. Если бы я знала, что его так торкают брюнетки, то... а что бы «то»? – яростно думаю я. Перекрасилась бы? Переделала себя? Чтобы оттянуть неминуемое и услышать все то же самое, только не сейчас, а через пять лет? Нет. Итог был бы один – я все равно ушла бы. Только к тому моменту морщин было бы больше, запала – меньше, а кончики волос – сожжены от постоянных перекрашиваний. Нет, Боря. Если ты не разглядел меня, Анису, то и Нику ты тоже не получишь. Но игра внезапно становится интересной. Я медленно, с преувеличенной усталостью, отрываюсь от стены и опускаюсь на стул. Складываю руки на столешнице и подаюсь вперед, делая вид, что вся – внимание. – Я слушаю, – говорю я своим новым, низким голосом. – Это очень... интересно.

Боря, воодушевленный моим вниманием, расцветает на глазах. Он делает шаг вперед.

– Я о том, что зрелость – это не закат, – он делает паузу для значимости, – а самый рассвет. И это касается не только женщин. Мужчина в пятьдесят – это... – он поднимает взгляд в потолок, чтобы найти там нужное слово. Да, Борь, видно, как не хватает твоего спичрайтера, которая всегда писала тебе речи! Ну, теперь давай, как-нибудь сам! – эээ… квинтэссенция. Мудрость. Опыт. И при этом – все те же возможности, то же желание жить. Именно таких мужчин и нужно писать в ваших книгах. Именно с такими мужчинами и стоит встречаться.

Он замолкает, и в его глазах вспыхивает знакомый огонек – тот самый, что я видела, когда он говорил о своих «успехах». Но сейчас он направлен на меня. Вернее, на Нику.

– Кстати, о встречах, – он наклоняется чуть ближе, и меня обдает облако знакомого аромата. Этот парфюм Боре тоже дарила я. Хороший запах. Никогда бы его больше не «слышала», но все равно хороший. – Не хотите обсудить коммерческое предложение по вашей книге? За ужином, например. Я знаю отличное место.

Я откидываюсь на спинку стула, проводя пальцем по краю стола.

– Не голодна, – говорю тихо, глядя ему прямо в глаза.

Его взгляд непроизвольно соскальзывает вниз, к моему декольте, к тонким кожаным лямкам, выбивающимся из-под пиджака. Он задерживается там на секунду дольше, чем позволено приличному человеку.

– А я кажется, очень, – выдает он хриплым шепотом и тут же сглатывает, пытаясь взять себя в руки.

Внутри у меня все обрывается. Это уже даже не смешно. Это пошло и унизительно. Если он сейчас придвинется ближе и разглядит родинку над губой, которую мне нарисовала Рая... если вглядится мне в лицо... если увидит ту едва заметную ложбинку на груди, которую знает, как свои пять пальцев... то он все поймет!

И тут меня пронзает новая, еще более горькая мысль. А если не поймет? То выходит, я столько лет провела с человеком, который не способен узнать собственную жену? Жил, жил, но таи и не разглядел?

Ох...

– Время, – говорю сухо.

Я резко, почти демонстративно поднимаю руку и смотрю на часы. Маленький серебряный циферблат на кожаном шнурке, несколько раз обмотанном вокруг запястья. Новые. Незнакомые для Бориса. Как и все во мне для него.

Боря замечает мой жест. В его глазах мелькнула досада, но он мгновенно берет себя в руки. Включает обаяние делового человека, у которого, так же как у меня, слишком много дел.

– Конечно, – он делает небольшой шаг назад, давая мне пространство, но его поза все еще выдает охотника. Весь вид моего мужа говорит: «добыча ускользает, но я не сдаюсь». – Я и так слишком затянул. Уверен, чтобы пообщаться с вами, нужно записываться в очередь таких вот желающих. А жаль, вы такая… интересная, глубокая личность.

Это декольте у меня глубокое, олень! А личность все та же, только тебе этого не понять. Боря никогда так не говорил со мной. Никогда так на меня не смотрел – с восхищением и азартом. И я никогда не чувствовала себя с ним такой... могущественной.

– Как мне с вами связаться? – спрашивает он, и в его голосе слышится легкая, почти юношеская неуверенность, которую он тут же пытается скрыть под маской деловитости.

Я молча, не сводя с него холодного взгляда, опускаю руку в карман пиджака. Мои пальцы нащупывают гладкий, прохладный металл визитницы – еще один атрибут Ники, подобранный Райей из реквизита к какому-то историческому фильму. Я раскрываю ее и достаю одну визитку. Черный матовый картон. Золотое тиснение. Только имя и почта, больше ничего.

Протягиваю, он почти вырывает ее у меня из пальцев.

– А телефон... – начинает разочарованно, но ловит мой взгляд и тут же поправляется. – Понял, понял. Я напишу. Обязательно напишу, Ника.

Я не отвечаю. Разворачиваюсь и иду к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. У самого выхода на секунду замедляю шаг и смотрю через плечо.

Боря все еще там, с моей визиткой в руках. Подносит ее к лицу, чтобы... понюхать. Легкая, блаженная улыбка играет на его губах. Он выглядит точно как кот, объевшийся сливок. Довольный, уверенный в том, что добыча уже у него в лапах.

Я резко отворачиваюсь и выхожу в шумный коридор, оставляя мужа наедине с этой иллюзией.

Глава 17

Давид постарался. Это не просто кабинет со свободным столом. Это... мое пространство. Уютное кресло, правильный свет, полки, еще пустые, но уже ждущие моих книг. И на столе – аккуратная стопка.

Я подхожу ближе, ожидая увидеть папки с учебниками по физике или химии. Но вместо них – три биографии. Шостакович. Прокофьев. Шнитке.

Я беру в руки первую же распечатку. Улыбаюсь. Подозреваю, все эти дни Дава только и делал, что искал книги, с которыми я могу работать. Тут не просто три биографии, тут целых три биографии, единственное, что он смог найти для меня. Больше «Слово» просто не выпускает.

Это так... по-давидовски. Тихо, ненавязчиво, но в самое сердце.

Я раскладываю свои ручки, блокноты, ставлю фотографию из отпуска на видное место. Солнце, пальмы, наши с Раей улыбки на загорелых моськах – отличная мотивация, чтобы вджобывать посильнее на новые Мальдивы.

Была бы кружка, выпила бы чаю, а так, сажусь и принимаюсь вычитывать правки.

В дверь тихо стучат.

– Войдите.

В проеме появляется Давид.

– Ну как? Обустраиваешься?

– Конечно, здесь так славно! – восклицаю я. – И коллектив отличный. И кабинет... я не ожидала, что ты тут все переделаешь под меня.

Он делает удивленное лицо, почти натурально округляет глаза:

– Не понимаю, о чем ты. Тут всегда так было.

Все он понимает, мне сегодня в бухгалтерии рассказали, как все две недели здесь делали ремонт, чтобы успеть к моему приезду. Но я принимаю его игру и не спорю. Просто улыбаюсь в ответ.

Дава протягивает мне небольшой сверток.

– Держи. Сувенир, чтобы поскорее влиться в команду.

Я разворачиваю бумагу. Внутри – простая кружка с логотипом издательства и надписью «Вначале было слово».

– Спасибо, – легко киваю я, – ты как знал, что мне чай пить не из чего. Я вчера так замоталась, что забыла купить кружку.

А взять у Раи не решилась. Я и так ощущаю себя странно, живя с двоюродной сестрой в одной квартире. И не хочу пользоваться ее гостеприимством.

Мы молчим несколько секунд. Неловко, но по-хорошему. Как два старых друга, которые вдруг оказались в новых, непривычных ролях. Он – начальник. Я – подчиненная.

– Кстати, о вчера... – Давид вдруг замолкает, но продолжает смотреть на меня. – Я тебя на выставке искал. Думал, встретимся, поболтаем. Но так и не нашел, не пойму, где ты пряталась.

Мое сердце делает непроизвольный кувырок где-то под ребрами. Я опускаю глаза в книгу, делая вид, что поправляю невидимую пылинку на титульном листе.

– Я не пришла, – стараюсь говорить непринужденно, но, выходит плохо. – Не хотела лишний раз сталкиваться с Борей.

Чувствую на себе его взгляд. Внимательный, оценивающий. Он не отводит его так долго, что становится уже неловко. Я изучаю портрет Шнитке на обложке, в то время как щеки мои горят ярко алым!

– Раз речь зашла о Борисе, – как ни в чем не бывало продолжает Давид. – Я предупредил его, что ты теперь работаешь со мной.

Резко поднимаю лицо, брови от удивления подскакивают вверх и налезают на лоб. Я не скрывала своего трудоустройства, но не думала, что Давид лично поставит Борю перед фактом. Зачем ему это? Или, чтобы взять меня на работу, нужно было попросить у Самойлова разрешения?

– И как, мой начальник, одобрил? – не могу сдержать сарказма.

Давид перестает улыбаться.

– Я твой начальник, Аниса, – говорит тихо, но так, что по спине пробегают мурашки. – Я дал тебе время все обдумать, и теперь, когда ты здесь, я отношусь к твоему присутствию максимально серьезно. И к твоей безопасности в том числе. Чтобы потом не было неожиданных сцен. Боря… может быть вспыльчивым человеком.

– Ты прав, – быстро говорю я, чувствуя внезапный укол стыда за свою глупую шутку. – Спасибо. Правда.

Давид еще стоит в дверях, словно хочет что-то добавить, но потом кивает и, развернувшись, уходит, прикрыв за собой дверь. Я остаюсь одна в тишине, с кружкой в руках и с чувством, что сдала экзамен самому строгому профессору ВУЗа.

Возвращаюсь к биографии Шнитке. Страницы чистые, поля ровные – рукопись уже была вычитана до меня. Кто-то проделал всю черновую работу и мне нужно просто расписаться в бланке приема книги.

Но я все равно погружаюсь в текст. В странные, хаотичные мелодии композитора, в его внутреннюю борьбу. Это успокаивает. И я мысленно благодарю Давида. Не только за книгу. За то, что предупредил. Что лишил Борю возможности застать меня врасплох, вогнать в панику своим внезапным появлением.

Поэтому, когда дверь моего кабинета резко открывается, я не пугаюсь. Я вообще никак не реагирую, просто смотрю.

На пороге моя семья. Самые близкие, казалось бы, люди. И судя по выражению их лиц, пришли они сюда с самыми недобрыми для меня намерениями.

– Мам, ну ты совсем ушла в отрыв! – тянет Регина, и бабочкой влетает в кабинет. Легкая, почти невесомая, она сразу заполняет пространство своей энергетикой, отчего мне становится душно. – Могла бы хоть позвонить! Мы же волновались!

– Прости, Регин, не до вас было. В следующий раз предупреждай, что приедешь, я бы вышла. Встречаться здесь – не совсем удобно.

– Ты настолько не хочешь видеть собственную дочь, Аниса? – Подает голос Борис. – Ладно я, но ребенок тут при чем?

Ребенок. Взрослая эгоистичная женщина, которая предпочитает думать о своих желаниях, а не о нормах морали и правилах вежливости. Интересно, чем я хуже? Да, старше Регины вдвое, но я ведь тоже ребенок? Пока живы наши родители, мы всегда дети. Или тут уже все, Самойловская логика не работает?

Я думаю обо всем этом, но не свожу взгляда с мужа. Приятно видеть, как тот… мается.

Расхаживает туда сюда по крохотному свободному пятачку, не находя себе места. Одно кресло занято мной, второе – Региной. Ему некуда приткнуться, не на что даже облокотиться. Пальцы теребят ручку портфеля, взгляд скользит по стенам у тыкается в мою кружку – он морщится, будто вдыхает чужой, неприятный ему запах. Боре физически некомфортно здесь находиться. Он лишний. В этом кабинете. В моей новой жизни. И сейчас это видно так отчетливо, что почти смешно.

– Борь, вы по делу, или…

Он шумно вздыхает, достает из портфеля пачку бумаг и шлепает ее мне на стол. – Соглашение о разводе, давай решим все сейчас, без суда? – Говорит коротко, без предисловий. – Предлагаю такой вариант развития событий: тебе достается квартира в Анапе. По стоимости ее половина даже выше твоей доли за дом, так что, я бы на твоем месте согласился. Но ты, разумеется, можешь нанять адвокатов и бодаться со мной пока тебе не надоест, или пока не закончатся силы или деньги. Мой совет, как твоего еще пока мужа – не надо. Враг из меня еще более дерьмовый, чем муж.

Смотрю на бумаги, будто вижу там какую-то подсказку. Я помню эту квартиру. Хоть и была там всего раз, во время оформления сделки. Мы купили ее лет десять назад, на волне первого успеха. Нетиповая двушка с огромной кухней в десяти минутах от моря. Мы думали сделать там ремонт и приезжать на лето, как на дачу. Не сложись. Ни с ремонтом, ни тем более с «дачей». Лето оказалось самой горячей в издательстве порой, когда нужно подготовиться к сезону продаж.

– Это не равноценно, – замечаю я. – Дом мой, все в нем делала я, он живой, понимаешь? А квартира просто коробка.

– Не спорю, но это мое последнее предложение, не нравится, будем решать все через суд.

Я смотрю на бумаги, потом на мужа. На галстук, который дарила ему я. Красивый, он очень Боре к лицу. Лицу, которое я уже видеть не могу!

И сейчас, кажется, что деньги – самая малая плата, которую я могу отдать за свою свободу.

Юрист предупреждал, что наш развод будет сложным, что разделить фирму, переписанную на Регину, не получится, а деньги, выведенные в крипту, считай что пропали. Да, остается дом и можно как-то напакостить Боре, подселив туда цыганский табор, но о таком я даже думать не могу.

Для меня дом живой.

Он часть меня.

И я не могу разрушить эту часть, лишь бы она не досталась кому-то другому.

– Хорошо, – говорю я, и голос звучит ровно, почти бесстрастно. – Я согласна.

– Ой, как здорово! – Встрепенулась Регина, наконец отрываясь от телефона. – Ты там наведешь уют, и мы сможем к тебе приезжать! Как всегда мечтали! – Конечно, – говорю с максимально серьезным видом. – Я сделаю там ремонт, и буду сдавать квартиру посуточно. Но тебе, если нужно, я сделаю скидку. Ее губы моментально складываются в обиженный бантик. Боря фыркает, уловив сарказм в моем ответе. – Ничего себе, – он хитро щурит глаза. – Не знал, что жил с такой деловой акулой. Раньше тебя не интересовали деньги.

Удивленно смотрю на мужа, интересно, он случайно коснулся этой темы, или решил лишний раз напомнить о том, чего мне от него не ждать.

– Кстати, об этом, – говорю тихо, но твёрдо. – Уже решил, как мы будем делить накопления?

– Ты про что?

– Про наши деньги, Борь. Те, что ты перевел в крипту. Его лицо не дрогнуло. Ни единой мышцей. Он лишь поднял брови с наигранным, почти оскорбленным удивлением. – Ты что-то путаешь, Аниса! Никаких денег нет. – Он демонстративно разводит руками. – Если надо, можем нанять аудиторов. Поискать эти... мифические средства. Может, я и сам о них не в курсе. Я смотрю ему в глаза и вижу, как на самом дне хрусталиков растекается темное, гадкое удовольствие. Он знает, что я знаю. И знает, что я ничего не докажу. То, что выведено из нашей страны, уже не вернуть. В книгах про любовь такие разведенки как я решали все одним чихом, а в жизни – получаешь нежилую двушку в Анапе. И свободу. Свободу, которая сейчас для меня самый ценный актив. Боря, видя мое состояние, смягчается:

– Есть и хорошее, я забуду тебе те два миллиона…

Вскидываю голову:

– Ты что-то путаешь, Борь. Никаких двух миллионов нет, – и, отзеркалив его позу, так же развожу руками.

На секунду Боря теряется, а потом довольно смеется.

– Обожаю умных женщин! Давай не будем разводиться, а? Анис, ну серьезно, ерунда все это. Оба хороши. Ты вспылила, я сглупил, каждый в чем-то не прав, неужели это стоит того, чтобы рушить семью?

У меня другое мнение и я никак не могу назвать измену Бори глупостью, минутным помешательством. Еще сложнее мне будет простить то, как он унизил во мне женщину. Нет, мириться с ним нельзя. Лучше одной, в анапской квартире с ноутбуком и кошками, чем обратно к человеку, который меня не ценил.

– Где подписать? Новая ручка не пишет, царапает бумагу и на документе получается дыра. Надеюсь, это не станет поводом, чтобы аннулировать наш развод.

Я молча смотрю на Борю. Он тоже молчит. Что тут скажешь? Семья сломалась, а когда именно это случилось и кто из нас больше виноват – так ли важно? Неловкую тишину внезапно прерывает Регина. Она встает с кресла, и, ища что-то в сумочке, принимается рассказывать: – Ой, мам, ты же вчера всё пропустила! Там такое было! – Она широко улыбается. – Появилась новая писательница, Ника Зельбер! Все только о ней и говорят! Такая штучка, а папа с ней уже познакомился и обо всем договорился, так что свой роман она будет издавать у нас. Правда же, пап? Я замираю с ручкой в руке. Медленно поднимаю взгляд на Борю, он наоборот, опускает лицо вниз, но даже с этого ракурса видно его довольную ухмылку. – Ну, я не сказал бы, что уже договорился... Но да, мы ведем переговоры. Уверен, она будет нашей.

Вот врет то! Дала свою визитку это уже все, согласилась работать с Самойловым? Ой, поторопился, Боря. Начал переваривать то, что еще даже не откусил. – Серьезно? – произношу с наигранным безразличием. – Как интересно. – Ага! – Регина, не замечая ни моего тона, ни напряженной позы отца, продолжает с восторгом. – Мам, ты бы ее видела. Эта Ника выведет нас в высшую лигу, мы решили делать из нее бренд. Там такая фактура, еще годик и ее лицо на всех ток шоу будет! А как она говорит, о, это просто песня!

– Перестань, – перебивает дочь Боря, – твоей маме это не интересно. Ей всегда нравилось такое… – Боря шарит глазами по столу и кивает на портрет Шнитке, – что-то более древнее…

Более древнее. Как будто я экспонат в музее, лежу на складе где-то между скелетом зубра и бивнями мамонта. Если это провокация, то, увы, она работает.

Чувствую, как по щекам разливается жар, а голос становится звонче. – Отнюдь. Мне всегда нравилась современная литература. Кто знает, может, я бы нашла общий язык с этой вашей... Никой Зельбер? Самойлов, даже не думает, сразу отмахивается. – Нет, Аниса, – голос звучит совершенно серьезно. – Даже если бы ты еще работала у меня, я бы поручил книгу Зельбер другому редактору. Он смотрит на меня с тем снисходительным видом, который я ненавижу больше всего. Видом учителя, воспитывающего тупого ученика. – Ты хороша на своем месте. В точности, в анализе. Но тут нужен другой подход. Есть педантичность, а есть... стихия. Вот Ника – это именно стихия. Он произносит это имя – мое имя – с таким вкусом, с такой готовностью погрузиться в эту самую стихию, что меня слегка тошнит.

Не могу сдержать смешок. Короткий и нервный он вырывается у меня против воли. Боря с Региной странно смотрят на меня, будто думают, не поехала ли их жена и мать кукушкой. – Ну что ж. Покажите мне уже эту вашу стихийную Зельбер! Теперь мне хочется посмотреть, что там за феномен! Регина оживляется, с готовностью хватается за телефон, но Боря мягко останавливает ее руку. – Аниса, не ревнуй– он поворачивается ко мне, я вижу в его глазах усмешку. – Это вообще ни к чему. Тем более сейчас. И тем более... – Самойлов делает паузу, подчеркивая нелепость самой идеи, – ...к Нике. Это чисто деловые отношения. Не хочу, чтобы твоя обида как-то повлияла на работу в моем издательстве.

Боже… Ревновать Борю. И к кому? К себе же только в парике и перьях? Если бы не абсурдность ситуации, клянусь, я бы расхохоталась, но стараюсь сдержаться и не подаю вида, насколько мой муж смешон. Сейчас будет маленький, болезненный укол мести. Не за намек на ревность, и даже не за то, что Боря не воспринимал меня как равную в нашем бизнесе. Это ему аукнется особенно сильно. Но то, что он считает наше издательство своим, ооо, от этого меня буквально рвет на части.

Я делаю глубокий вдох. Потом выдыхаю. На лице появляется легкая, почти беззаботная улыбка. – Знаешь, ты прав, – говорю безразлично. – Ревность – это действительно последнее дело. И обиды... какие уж тут обиды. – Я делаю жест рукой, описывая в воздухе круг. – Ты поступил более чем благородно. Квартира, машина... И то, что ты переписал наше издательство на Регину, как мать я благодарна тебе за ее и свое спокойствие. Не придется ничего делить, когда у тебя появятся дети. – Какие дети? – Регина смотрит на меня с искренним, неподдельным недоумением. Я поворачиваюсь к ней и строю понимающую гримасу. – Новые, милая. – Мой голос звучит обманчиво мягко. – Или ты думала, для чего заводят молодых любовниц? Уверена, скоро у тебя появится брат и не один, ты ведь так об этом мечтала! Я перевожу взгляд на Борю. На его резко побледневшее лицо. – Что такое, Борь? – спрашиваю я с притворным сочувствием. – Ну, скажи ей. Фамилия Самойловых должна разрастаться, верно? Регина вскакивает с кресла. – Я подожду тебя внизу! Было приятно тебя увидеть, мама!

Неправильно испытывать злорадство, когда щелкаешь по носу собственного ребенка. Но я испытываю. Потому что ответила за те обидные слова, которые она сказала мне недавно. Регина с детства ненавидит конкуренцию. И делиться. Не знаю, как ее проперло на мысль о братьях, все детство дочь боялась, что у нас с Борей появится еще ребенок. Не явно боялась. Не словами. Но это всегда чувствовалось в ней.

У меня больше не получилось стать мамой, даже врачи разводили руками, повторяя, что иногда так просто бывает. Оба здоровы, но вот так. Я почему-то не переживала по этому поводу. Просто не успевала, не могла найти время, чтобы попереживать. Работа, дом, муж, воспитание Регины – дочка то у нас уже есть. К чему грустить о не случившихся детях, когда можно посвятить себя той, что уже случилась!