Текст книги "Тайный дневник Исабель"

Автор книги: Карла Манглано

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Она вдруг замолчала. Я помню, что почувствовал тогда тревогу. У меня возникло ощущение, будто в моей ручке закончились чернила еще до того, как я успел написать письмо, или будто моя лампа погасла еще до того, как я успел дочитать книгу до конца.

Ее молчание вырвало меня из объятий нахлынувшего на меня наваждения: я снова оказался в отдельном помещении в кафе, рядом с ней.Лизка – я мысленно называл ее именно так – задумчиво смотрела в окно. Мне показалось, что пока я отхожу от того впечатления, которое произвел на меня ее рассказ, она пытается вернуться из мира воспоминаний в мир реальности… Но вот она – прервав затянувшееся молчание, которое я не осмеливался нарушить ни единой репликой, опасаясь, что она покажется банальной, – подошла к столу и села рядом со мной, не глядя на меня и не говоря и слова… Я наконец осознал, что этот ее рассказ о своей жизни был не столько объяснением, даваемым мне, сколько попыткой излить душу и испытать вследствие этого облегчение. Я был для нее сейчас не более чем немым слушателем. Лизка отпила из чашечки кофе – наверняка уже остывший. Я протянул ей свой бокал с виски, и она пригубила его, а затем провела языком по губам, чтобы слизнуть оставшиеся на них капельки этого золотистого алкогольного напитка. Я невольно задался вопросом, знает ли она о том, какими эротичными кажутся со стороны все ее движения, совершаемые с изящной непринужденностью, и о том, что эротичность при этом буквально сочится из пор ее кожи, словно еще одно выделение человеческого тела.

– Это ты убил Бориса Ильянович, да? – наконец нарушила она молчание, впуская меня этим в свой мир.

– Нет.

– Но я ведь видела, как ты выходил из его комнаты…

– Это верно, я заходил той ночью в его комнату. Однако когда я туда зашел, он был уже мертв.

Мое признание ее ошеломило: в ее предположениях о том, каким образом погиб Борис Ильянович, что-то не сходилось.

– Еще до выстрела? Он был мертв еще до того, как раздался выстрел?

Я кивнул и, дав ей возможность поразмышлять над этой информацией в течение нескольких секунд, добавил:

– Бориса Ильяновича в действительности звали…

– Отто Крюффнер. Я знаю. Он был основателем секты каликамаистов, ее идеологом, ее верховным жрецом. А еще он стал бы моей входной дверью в эту секту, если бы его не убили…

– Ты пыталась проникнуть в нее через Крюффнера?.. Ты с самого начала метила очень-очень высоко, да?

– Именно так. И я почти добилась своей цели. Он никогда бы ни в чем не заподозрил такую привлекательную барышню. Я была для него всего лишь амбициозной кривлякой, своего рода чистым листком бумаги, на котором можно изложить свое учение, куском глины, из которого можно вылепить все, что захочется… Это было немалым искушением для такого ярого поборника своих же идей и для такого ценителя женской красоты, каким был он. Он вполне подходил для роли Пигмалиона…Кроме того, я считала нецелесообразным проникать в секту через ее низы и транжирить время на попытки добраться до ее верхушки – где, собственно говоря, и содержится вся важная информация. Можно ведь и обломаться где-нибудь на полпути…

Именно это и произошло с двумя агентами, которым Секретная разведывательная служба поручила внедриться в эту секту: они «обломались на полпути». Возможно, еестратегия была более правильной, и, возможно, она могла бы добиться поставленной цели только потому, что она – женщина.

– Кстати, а ты ведь оказывал давление на полицейских, чтобы заставить их прийти к выводу о том, что было совершено самоубийство. Они были всего лишь марионетками в твоих руках. И если ты не делал этого для того, чтобы выгородить самого себя, то почему же ты тогда это делал?

– А потому что данное дело нужно было как можно быстрее вырвать из сферы общественного внимания и взять под свой контроль. Версия о самоубийстве позволяла сделать это самым быстрым и вполне законным способом. Мы, кстати, отнюдь не были заинтересованы в том, чтобы покончить с Крюффнером – по крайней мере, сейчас. Живой он был для нас полезнее, чем мертвый.

– И куда же, по-вашему, мог привести вас живой Крюффнер?

– Он…

В моем мозгу вдруг забили тревогу все те нормы поведения и основополагающие правила, которые когда-то вбил в мое сознание кэптен Камминг и которые уже трансформировались у меня в рефлексы. Я запнулся. Меня охватили сомнения. И она это заметила.

– Этот разговор, по всей видимости, продолжать нельзя, – вздохнула она, откидываясь на спинку стула. Она вдруг показалась мне очень уставшей. – Пожалуй, мне лучше вернуться в Париж.

– Нет. Ты не можешь сейчас туда вернуться.

Я сказал это категорическим тоном. Сказал, не подумав. Я поступил так, как мне не свойственно было поступать. Даже она опешила от такой моей эмоциональной реакции. Пытаться исправить этот свой промах было бы все равно, что пытаться исправить орфографическую ошибку при помощи подтирки: это бросалось бы в глаза.

– Что станет говорить матушка, если ты вдруг куда-то исчезнешь? Я хочу сказать… А как ты возвратишься потом в Брунштрих, если уедешь в Париж прямо сейчас?

Я знал, что, если она уедет, я ее не увижу уже никогда. Кроме того, у меня не было уверенности, что все, что она мне только что рассказала, – правда… Я не мог позволить ей уехать.

– Мы могли бы работать вместе, – предложил я.

Это предложение было одновременно и уловкой, и проявлением моего искреннего желания работать с ней.

Лизка встала и подошла к окну. Я догадался, что она хочет убежать от меня, хочет держаться от меня на расстоянии, хочет ощутить себя в одиночестве.

– Мы не можем так поступить без разрешения твоего и моего начальства, и ты об этом знаешь. Как частное лицо ты можешь предложить мне что угодно, но только не работать вместе. То, чем каждый из нас занимается, имеет государственное значение, и сами мы решение принимать не можем.

– Имеет государственное значение… – задумчиво повторил я. – Знаешь, а мой шеф говорит, что шпионаж – это игра для мужчин. Он очень удивится, если узнает, что один из игроков – женщина.

Плечи Лизки слегка затряслись: она засмеялась.

– Для мужчин или не для мужчин, но это, пожалуй, и в самом деле игра. Игра, в которой недоверие – главный козырь того, кто в конце концов выигрывает. Мы не может упрекать себя в том, что слишком осторожничаем. Быть осторожными – это наш долг.

– Чего же ты хочешь? Получить доказательства того, что мне можно доверять? – спросил я, тут же пожалев о том, что заговорил таким тоном – как будто я ее к чему-то принуждаю.

Она обернулась. Судя по выражению ее лица, она вовсе не чувствовала, что ее к чему-то принуждают. Она отнеслась к моим словам спокойно, можно даже сказать, снисходительно.

– Нет. По правде говоря, я не хочу ничего. Я не хочу получать никаких доказательств. Мне не нужно, чтобы ты рассказывал мне о том, что через Крюффнера ты добрался бы до кое-каких документов, потому что я это знаю и потому что я тоже хочу добраться до этих документов. Мне не нужно, чтобы ты рассказывал мне, что в ту ночь, когда я случайно увидела, как ты выходишь из егокомнаты, ты искал эти документы, потому что, если ты его не убивал, то что же еще ты мог в его комнате делать? Мне не нужно, чтобы ты говорил мне, что ты их не нашел, потому что, если бы ты их нашел, не стал бы скрывать от меня, что ты их ищешь. В общем, мне не нужны доказательства того, что я могу тебе доверять, потому что мне не нужно, чтобы ты доверял мне.

Ее проницательность поставила меня в тупик, а произнесенные ею слова попросту обезоружили. Самым же обидным и постыдным для меня было то, что у меня возникло такое ощущение, как будто я вдруг обнаружил, что под рыцарскими латами, которые я напялил на себя, нет никакой одежды, что я голый и что мне не остается ничего другого, кроме как это признать.

– Не уезжай, прошу тебя. Мы потом поедем в Париж вместе, а игра будет продолжаться.

– А зачем? Моя задача заключалась в том, чтобы внедриться в секту. Моей зацепкой был Крюффнер, но теперь он мертв. Больше мне здесь делать нечего. С какой стати я здесь останусь?

– А с такой, что теперь твоя зацепка – Брунштрих.

16 января

Признаюсь тебе, брат, что я первый раз в своей жизни поставил удовольствие выше долга. Нужно было настоять на том, чтобы она осталась, в ситуации, когда не имелось никаких доводов в пользу этого, кроме моего личного нежелания с ней расставаться.

А еще мне приходится признать, что я не уверен, что могу ей доверять. Нет у меня уверенности и в том, что она и в самом деле работает на французскую разведку. Не уверен я и в том, что она на моей стороне. Тем не менее я вызвался работать вместе с ней, а это предполагало, что я буду делиться с ней конфиденциальной информацией и частично введу ее в курс дела, расскажу о секретной операции, в проведении которой я участвую. И все это – только ради того, чтобы не позволить ей уехать. Если бы об этом узнал кэптен Камминг, он, наверное, повесил бы меня прямо на люстре в своем кабинете, что на улице Уайтхолл.

Была все же черта, переступать через которую я ни в коем случае не собирался: я и не думал «рассекречивать» Ричарда Виндфилда. Сообщить кому-то о том, что тот или иной человек является агентом секретной службы, – это значит подвергнуть жизнь этого человека опасности. Делать такое можно только с его согласия.

– Значит, говоришь, французская разведка…

Едва приехав в Брунштрих, я встретился с Ричардом. Мне нужно было разделить с кем-то груз ответственности, давящей на мои плечи. Усевшись вместе с ним у камина и поставив на столик два бокала виски, я стал рассказывать ему о том, чтосо мной произошло, и о том, какой оборот приняли события. Я пытался сделать из Ричарда своего сообщника, в определенной степени.

Ричард выслушал весь мой рассказ, и глазом не моргнув. Он слушал, как я утащил ееиз храма в Оттакринге, как держал ее взаперти в своем доме, как она призналась мне, кто она такая на самом деле, и как я уговорил ее не уезжать. Обо всем остальном я предпочел умолчать.

– Получается, что ты был прав и твои подозрения не были всего лишь плодом твоего воображения. А я ведь тогда даже подумал, что ты из-за всего этого потихоньку начинаешь сходить с ума!

– Дело в том, что передо мной стоит дилемма и я не знаю, какое решение принять. Если я позволю ей уехать, а она при этом мне соврала, то я ее уже никогда больше не увижу. Если она останется и я подключу ее к операции, в которой мы с тобой участвуем, то мне придется сообщить ей конфиденциальную информацию.

Я обычно не позволял Руму залезать на диван и устраиваться на нем рядом со мной, но в такой напряженной ситуации я сам попросил его это сделать. Когда пес пристроился на диване, я стал чесать его за ушами.

– Заставь ее остаться рядом с тобой – пусть даже и против ее воли. Ты ведь так уже поступал, – сказал Ричард, то ли серьезно, то ли шутя, – поднося к губам бокал с виски.

– Если я это сделаю и затем выяснится, что она и в самом деле работает на французское правительство, то мы с тобой уже не сможем работать вместе. Кроме того, если я это сделаю и в конце концов выяснится, что она и в самом деле та, за кого себя выдает, получится, что она сообщила мне о себе информацию, которую не должна была никому сообщать. Если она заподозрит, что я ей не доверяю, она испытает жуткое разочарование… Я не знаю, как мне следует поступить.

Ричард, явно с большим трудом, привстал, чтобы поставить бокал на стол. Затем он уперся локтями в колени и уставился на пол.

– А скажи-ка мне, Карл, ты что, в нее влюбился?

Я едва не подавился виски. Неужели я и в самом деле веду себя, как влюбленный? Я ведь старался разговаривать нейтральным, невозмутимым, профессиональным тоном. Мне казалось, что я ни разу не выказал эмоций.

– Нет. Конечно же нет.

Ричард продолжал пялиться на пол, но больше ничего уже не говорил. Возможно, он ожидал, что я скажу что-нибудь еще.

Я умею врать. Я делаю это искусно: я вру самоуверенно и решительно – словно бы искренне веря в правдивость своей лжи. А вот в этот момент я осознал, что в только что произнесенных мною словах не чувствовалось ни самоуверенности, ни решительности. Проблема заключалась в том, что я в данном случае не врал – я просто пытался скрыть правду, и мне это не удалось. Мне иногда начинает казаться, что интимная близость оставляет на коже хорошо различимые следы – все равно как долгое пребывание на солнце.

– Но я с ней переспал, – наконец решился я облегчить свою совесть.

Ричард сидел в позе, напоминающей скульптуру Родена «Мыслитель». Его пассивность меня уже начинала раздражать. Ну же, чего ты ждешь? Почему не врежешь мне кулаком по физиономии? Я этого заслуживаю!..

Наконец Ричард откинулся на спинку дивана. На его лице появилось злорадное выражение: он знал, что заставляет меня мучиться.

– Я тебя не виню. Я на твоем месте поступил бы точно так же. Однако, по моему мнению, тебе не стоило предаваться подобному удовольствию, знак, что воспоминания о нем будут доставлять тебе мучения… Ну и что из того, что ты переспал с женщиной, которая мне очень нравится, и тем самым предал меня, своего друга? Никто не совершенен – даже ты. Любые проступки, связанные с женщинами, всегда можно понять и простить… Я буду с тобой откровенен, Карл. Я считаю, что она – удивительная, неимоверно привлекательная и завораживающая женщина. Но как ты считаешь, я смог быобратиться к своей матери – а ты хорошо знаешь мою мать! – и сказать ей: «Матушка, моей супругой станет вот эта женщина – мадам дю Фор, вдова, чья-то бывшая любовница и шпионка»?.. Конечно же нет! Так что, как видишь, ты меня, в общем-то, не предавал. А теперь налей-ка мне еще виски – этого будет вполне достаточно, чтобы я отнесся к тебе с пониманием.

Я был благодарен Ричарду за то, что он простил меня с таким изяществом и с таким чувством юмора. Приблизившись к нему, чтобы взять его пустой бокал, я посмотрел ему прямо в глаза и взглядом высказал то, что, облаченное в словесную форму, наверняка показалось бы уж слишком приторным. Мы с ним знали друг друга очень хорошо – ибо были знакомы на протяжении целых пятнадцати лет – и Ричард прекрасно понимал то, что я говорил ему взглядом.

– Я думаю, ты поступил правильно, уговорив ее вернуться в Брунштрих, – сказал Ричард, пока я доливал виски в бокалы. – А еще я думаю, что в данной ситуации нам следует сегодня же позвонить в Лондон и организовать срочную встречу в Париже. Если не возражаешь, я мог бы заняться этим. Кроме того, мы сможем собрать побольше сведений о ней.Я поговорю с нашим человеком во Франции.

– А я попытаюсь выиграть время. Однако есть одно «но»: если и ты хочешь с ней сотрудничать, мне придется рассказать ей, кто ты такой на самом деле. В противном случае ты будешь держаться в тени до тех пор, пока мы не получим официальное подтверждение из Парижа. Нет никакой необходимости в том, чтобы рисковали мы оба.

– Держаться в тени? Даже и не подумаю! Никакой риск – даже риск быть убитым – не является для меня достаточным основанием для того, чтобы я отказался от очень приятного времяпрепровождения.

* * *

Я помню, любовь моя, что в тот момент мне хотелось только одного – убежать. Это желание спастись бегством явно не сочеталось с порученным мне заданием, но мне все равно хотелось убежать – убежать от твоего брата. Мне не хотелось работать с мужчиной, который затащил меня в постель.

Тем не менее, сказала я себе, он был прав, когда говорил, что если я сейчас уеду, то уже не смогу вернуться в Брунштрих. Более того, я завершу игру, на подготовку к которой было потрачено так много времени.

Он был прав и в том, что Брунштрих – это зацепка. Я говорю «зацепка», а не «одна из зацепок», потому что из-за всей этой неразберихи и в самом деле осталась лишь одна-един-ственная зацепка. И нужные мне документы, и убийство Крюффнера, и ядро секты каликамаистов – все это так или иначе было связано именно с Брунштрихом. И мы с Карлом оба это интуитивно понимали.

Всю вторую половину дня мы провели в его кабинете, пытаясь, так сказать, правильно разложить все кусочки пазла. Это было похоже на то, как я в детстве раскладывала на столе пазл, состоящий из огромного количества кусочков. Нужно было повертеть в руках и осмотреть по очереди их все, обратить внимание на их форму и их раскраску, разложить их так, чтобы совпадали тона. В данном случае проблема заключалась в том, что я спрятала самый важный кусочек в карман, и никто об этом не знает. А если не хватает хотя бы одного кусочка, полностью собрать пазл невозможно.

* * *

Признаюсь тебе, брат, что я в сложившейся ситуации чувствую себя неловко. Я договорился с Ричардом, что попытаюсь выиграть время, не вызывая у нее подозрений, однако сделать это оказалось не так-то просто. От осознания того, что я всего лишь морочу ей голову, что, глядя ей в глаза, невольно вспоминаю ее тело и что эти мысли меня возбуждают… От осознания всего этого я чувствую себя вероломным и мерзким.

Поначалу я, так сказать, выложил на стол все, что, как я был абсолютно уверен, она знала и без меня, и умолчал при этом о своих предположениях.

Наш с ней разговор проходил по-деловому: скупые слова, короткие фразы. Мы листали свои блокноты с записанными в них сведениями и обсуждали эти сведения пункт за пунктом без вздохов, без улыбок, не глядя друг другу в глаза.

– Верхушка секты состоит из пяти человек, которые надевают маски и облачаются в одежду строго определенного цвета: один – в коричневую, второй – в белую, третий – в голубую, четвертый – в красную, пятый – в черную, – сказал я.

– Это символизирует Панчабхуту, то есть пять элементов, из которых состоит весь окружающий нас мир: Притхиви, Ваю, Апас, Агни и Акаша, – добавила она.

– Земля, воздух, вода, огонь и эфир, – перевел я.

– Возглавлял секту Крюффнер.

– Он символизировал эфир. Акаша.

– Одеяние черного цвета, – добавила она, прежде чем это успел сказать я.

– Крюффнер уже мертв.

– Его убили. И убили его не мы.

– Кто-то свел с ним счеты, – предположила она.

– То, что произошло с Николаем…

– Он тоже уже мертв, – попыталась она уйти от темы, которую мне, наоборот, хотелось обсудить.

– Николай мертв. Он наложил на себя руки? Или его убили? А может, он погиб случайно? Какое отношение он имел к этой секте? И имел ли он какое-либо отношение к смерти Крюффнера?

Она не ответила мне ни на один из этих вопросов. Она не стала ни строить догадки, ни сообщать мне какие-либо сведения, ни пытаться делать какие-либо выводы. Она просто промолчала.

Этот день был очень долгим и не спешил перейти в вечер. Я все время боялся, что она поймет, что я, беседуя с ней, лишь переливаю из пустого в порожнее. Когда настало время ужина, и нам – по моему распоряжению – подали легкую закуску прямо в мой кабинет, я решил действовать смелее и попытаться все-таки выяснить, чтоименно ей известно.

– Эту секту возглавлял Крюффнер – вот и все, что мы знаем. Если бы нам удалось выяснить, кто еще входит в состав ее руководства…

Я пытался заманить ее в ловушку, и, когда я произносил эти слова, мне показалось, что мой язык раздвоился и я зашипел, как змея.

– Ты имеешь ввиду, кто еще, кроме Крюффнера и Николая… – сказала она с таким видом, будто принадлежность Николая к верхушке секты была очевидной и я об этом прекрасно знал, но вот в данный момент почему-то забыл.

Эти ее произнесенные с наивным видом слова подтолкнули меня к тому, чтобы я сделал еще один шаг.

– Почему ты считаешь, что Николай был одним из руководителей секты? Откуда тебе это известно?

Теперь она, похоже, что-то заподозрила: уже поднеся бутерброд ко рту, она не стала от него откусывать, а, нахмурившись, посмотрела на меня.

– Оттуда же, откуда и тебе: у него на груди было клеймо.

– Руководители секты – в целях безопасности – не ставят на своем теле клеймо… Впрочем, вполне возможно, что он каким-то образом попал в руководители из низов после того, как в верхушке секты внезапно освободилось место… – поспешно добавил я, понимая, какой оборот принимает наш разговор. – Нам не следует отвергать ни одну версию.

– Николай был одним из руководителей секты, и ты об этом знаешь. В какую игру мы играем, Карл?

– В игру для мужчин, – ответил я шутливым тоном, пытаясь приподнять ей настроение.

Однако Лизка мрачно посмотрела на меня, что не предвещало ничего хорошего. Затем она резко встала и дернула за край скатерти, отчего ложки, вилки и ножи звонко стукнулись о тарелки.

– Это смешно!

– Что именно? Почему мне должно было быть что-то известно о Николае? – выпалил я, лихорадочно пытаясь найти себе оправдание и не допустить, чтобы она дала волю своему гневу.

– Ты считаешь меня идиоткой? Ты же сам мне говорил, что видел меня в подземных коридорах замка Брунштрих. Ты, так же как и я, подсматривал за их собраниями. И ты видел, как одеяние коричневого цвета – Притхиви – полыхало ярким пламенем. А позднее ты видел обожженные руки трупа Николая…

Я открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь в свое оправдание, однако она продолжала тараторить, и я так и остался сидеть с открытым ртом.

– Думаешь, я не поняла, чемты сейчас занимаешься? Ты просто пытаешься потихонечку выудить из меня какую-то нужную тебе информацию. Не перебивай меня, пожалуйста! Вчера ты обещал предоставить мне доказательства того, что тебе можно доверять. Боюсь, что таких доказательств ты мне предоставить не сможешь.

Я тоже встал. Мне показалось, что, сидя за столом, с салфеткой на коленях, я нахожусь в менее выгодной позиции в этой схватке, которую мне захотелось прекратить, начав махать белым флагом.

– Это неправда. И что касается меня, я тебе полностью доверяю. Однако ты должна понимать, в каком положении я нахожусь: я не имею возможности действовать так, как мне самому взбредет в голову, – я, как и ты, выполняю распоряжения начальства. Мне, конечно же, не нравится, что мне иногда приходится делать то, с чем я не согласен, но тут уж ничего не поделаешь, иначе механизм попросту не будет функционировать.

– Извини, возможно, я чего-то не поняла. Мой механизм функционирует совсем по-другому. Есть вопросы, решения по которым я принимаю сама, – как, например, возвращение в Брунштрих.

– Если ты меня не понимаешь, то просто поверь мне: я и в самом деле тебе полностью доверяю. Я уверен, что вполне могу это делать. Я тебя уже хорошо знаю, и мне известно, что…

– Нет! – вдруг взорвалась она. – Ничего тебе не известно! Ты говоришь, что ты меня хорошо знаешь?! По-твоему, если ты со мной переспал, ты меня уже хорошо знаешь?! Ошибаешься! Тебе обо мне не известно ничего! Ты не имеешь обо мне ни малейшего представления!

– Послушай, Лизка, я…

– Это ты меня послушай! Ты всего лишь пытаешься что-то узнать! Только это тебе и надо! Хочешь узнать больше?! Хочешь узнать больше обо мне?! Так вот тебе правда: это я убила Николая Загоронова! Его убила я!

– Что?!

Пощечина – и та оказала бы на меня гораздо меньшее воздействие: пощечина не парализовала бы мой рассудок и тело.

– Тебе уже не надо делать вид, что ты ломаешь себе голову над тайной его смерти! Тебе уже не надо записывать в свой блокнот, что ты знаешь, а чего не знаешь, – как будто ты и в самом деле этого не знаешь! Тебе уже не надо заманивать меня в ловушки! Я уезжаю! Я тебе это достаточно доходчиво объяснила?! Я прицелилась из пистолета прямо в башку этого чертова ублюдка! Я надавила на спусковой крючок и покончила с жизнью этого мерзавца, который меня изнасиловал! Я заткнула ему его гнусный рот раз и навсегда!

Пока я слушал, как она вопит, едва не скрежеща зубами, перед моим внутренним взором мелькали, словно бросаемые на покрытый скатертью стол карты, еле различимые видения: вот она берет пистолет и ее рука то и дело подрагивает; вот она нажимает на спусковой крючок – решительно, но трепеща от ужаса; вот она смотрит на труп – равнодушно, но с душевной болью; вот Николай падает от выстрела, сделанного женщиной, которую он явно недооценил; вот Николай стоит полуголый – словно в подтверждение того, что он и в самом деле ее изнасиловал; вот Николай ползает на коленях, униженно прося о пощаде, плача и дрожа от страха; вот Николай стоит выпрямившись, с невозмутимым видом, пытаясь вести себя высокомерно до последней секунды своей жизни и с вызовом устремив на нее свой ледяной взгляд… Это сделала не она. Она этого сделать не могла. Убийство – тягчайший из грехов. Я – грешник, но она… Лизка ведь была моей героиней!

– А знаешь, что я при этом чувствовала?!

Лизка вдруг рухнула на диван, как старое гнилое дерево, и залилась слезами. Это были истерические и безутешные рыдания, но рыдания очищающие, облегчающие душу. Она плакала так, как плачет человек, которому приходится выдавать себя за кого-то другого, ходить в одиночку по узким и темным подземным коридорам, чувствовать, что за тобой в темноте кто-то гонится, становиться жертвой насильника и объектом похищения, рисковать своей жизнью… Она плакала так, как плачет человек, которому приходится убивать.

Я медленно подошел к ней и положил ладонь на ее содрогающуюся от рыданий спину, как попытался бы прикоснуться к быстроиспаряющемуся веществу, опасаясь, что оно исчезнет. Лизка бросилась в мои объятия – убежище, где можно было свернуться калачиком и дрожать, дрожать, дрожать от страха и стыда.

Да, Лизка была моей героиней.

Эхо выстрела. Глухой звук, раздавшийся от падения тела на землю. Последовавшая за этим жуткая тишина. Я осознал, что воспоминания об этом будут терзать ее всю оставшуюся жизнь – так же, как подобные воспоминания уже терзают меня. И я смог ее понять и простить.

Она, возможно, меня в этот момент не слушала, но я все же стал шептать ей на ухо, пытаясь успокоить ее интенсивными ласками, которые были не столько похожи на ласки, сколько на массаж:

– Я знаю. Я очень хорошо знаю, что ты чувствовала… Все в порядке. Ты сделала то, что должна была сделать. Ты сделала то, что тебе было необходимосделать.

В тот вечер я проводил Лизку в ее комнату. Мы шли неспеша, глядя в пол, почти не разговаривая.

Когда мы подошли к порогу ее комнаты, она меня обняла, прильнула головой к моей груди и погладила ее, словно пытаясь нащупать что-то под моей рубашкой.

– У тебя на груди тоже нет клейма.

– Как и у более чем девяноста девяти процентов населения Земли, – сказал я, чтобы хоть что-то сказать.

По правде говоря, эта ее реплика не произвела на меня особого впечатления: я разволновался уже от обычного прикосновения ее руки – как подросток, который в период полового созревания вдруг обнаруживает, что прикосновение может быть очень-очень приятным.

– Недоверие – вот главный козырь того, кто в конце концов выигрывает. Не забывай об этом.

До моего слуха доносились – словно бы откуда-то издалека – какие-то слова, лишенные всякого смысла. Это ее прикосновение постепенно заставляло меня позабыть об окружающем мире. Оно было похоже на трение обломков камней, на столкновение друг с другом валунов, на удары кремня о кремень, при которых высекаются искры, позволяющие развести огонь.

Я страстно поцеловал ее в губы.

– Позволь мне остаться этой ночью с тобой, – попросил я. Лизка повернулась и зашла в свою комнату, оставив ее дверь открытой.

* * *

Я помню, любовь моя, что в эту ночь моя совесть перестала нашептывать мне на ухо, как она нашептывала мне в другие ночи каждый раз, когда я закрывала глаза. Наконец-то в эту ночь, после долго-предолгого бодрствования по ночам, моя совесть уснула вместе со мной. И если я вдруг просыпалась, то тут же искала объятий твоего брата.

– Ты себя хорошо чувствуешь? – спрашивал он меня.

– Теперь – да, – отвечала я, снова затем засыпая.

17 января

– Мне хотелось бы еще раз сходить в комнату Крюффнера, – обратилась я, любовь моя, к твоему брату на следующее утро.

Хорошенько выспавшись, я, похоже, стала кое о чем догадываться.

Комната Отто Крюффнера, выдававшего себя за Бориса Ильяновича, была в том же состоянии, что и в ту ночь, когда его убили: его личные вещи не были убраны в шкафы; кровать так и оставалась незаправленной – такой, какой она была после того, как с нее стащили лежавший на ней труп; в ванной еще никто не убрал, пыль еще никто не вытер, и пол еще никто не подмел. В комнате даже до сих пор пахло еголосьоном…

В остальном эта комната была похожа на комнаты других гостей: она была просторной, с большой кроватью, ночным столиком, письменным столом, шкафом, трельяжем, столом и парой кресел, поставленных возле камина. Она была искусно украшена, здесь имелись электрическое освещение, водопровод, система отопления и… всегда свежие цветы.

Я знала, что уже начинаю испытывать терпение Карла. Мы, закрывшись в этой комнате, провели в ней уже почти час, в течение которого я делала измерения, оценивала расстояния и возможную траекторию полета пули, осматривала шкаф, письменный стол, рылась в ящиках, заглядывала в ванную и под кровать…

– Все сведения подобного рода уже и так содержатся в отчете полиции и судебного врача. Давай-ка мы лучше переговорим с Ричардом: он – эксперт в области криминологии, – сказал мне твой брат.

Я взобралась на стул, чтобы посмотреть, не лежит ли что-нибудь на шкафу. Там ничего не было. Я спустилась на пол, опираясь при этом на руку, которую мне протянул Карл. Я пыталась не впадать в отчаяние. Мне оставалось надеяться разве что на удачу или на внезапное вдохновение.

– Очень древняя индийская легенда гласит… – начала я вещать громким голосом, – …что изначально все люди были богами…

Карл посмотрел на меня заинтригованным и в то же время скептическим взглядом, не понимая, зачем я это говорю.

– Но они злоупотребляли своей божественностью. Поэтому Брахма – господин над всеми богами – решил лишить людей их божественной силы. Однако он все никак не мог решить, куда же ему эту силу спрятать. «Давайте спрячем ее глубоко-глубоко под землей», – предложил один из младших богов. «Нет. Человек станет копать и найдет ее», – возразил Брахма. «Тогда нам следует спрятать ее на дне моря», – сказал еще один из младших богов. «Нет. Человек хитер. Он рано или поздно нырнет в море и найдет ее». Боги, отчаявшись, воскликнули: «Нет ни в море, ни в земле места, где мы могли бы спрятать ее, потому что человек может добраться куда угодно». И тогда сказал им мудрый Брахма: «Есть место, где человек никогда не станет ничего искать. Это место находится внутри него самого…» Внутри него самого, – задумчиво повторила я, размышляя над этими словами.

В течение пары минут напряженной тишины – Карл удержался от свойственных ему скептических замечаний – я снова и снова вдумывалась в только что произнесенную мною фразу, надеясь за что-нибудь зацепиться.

– А ты знаешь, как индуисты смотрят внутрь себя? – спросила наконец я.