Текст книги "Охота. Я и военные преступники"

Автор книги: Карла дель Понте

Соавторы: Чак Судетич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 33 страниц)

Я воспользовалась этой возможностью, чтобы обратиться к суду и вспомнить жертв резни в Сребренице. Судя по всему, многие дипломаты и политические лидеры, имеющие дело с Сербией, предпочитали делать вид, что этого события вообще не было в истории.

Не вызывает сомнения тот факт, что были совершены геноцид и другие преступления против человечности… Целый народ был уничтожен, женщины, дети и старики были вынуждены покинуть свои дома. Расстрельные бригады уничтожали безоружных мужчин и мальчиков. Трупы хоронили в братских могилах, а потом выкапывали и перезахоранивали в других местах, пытаясь скрыть правду о событиях от мира.

Но продолжающаяся трагедия Сребреницы, наследие этого чудовищного по своей жестокости акта, заключается в том, что семьи продолжают жить. Женщины и дети вынуждены жить дальше без отцов, мужей, братьев, сыновей, соседей, без своих близких…

Ваша честь, эти семеро обвиняемых, не говоря уже о Ратко Младиче и Здравко Толимире, несут наибольшую, я подчеркиваю, наибольшую ответственность за ужасные преступления, совершенные в Сребренице, о чем и говорится в обвинительном заключении…

Попытка призвать к ответу лиц, несущих наибольшую ответственность за ужасные преступления, совершенные на территории бывшей Югославии, в том числе и за самую мрачную страницу этой истории – геноцид в Сребренице, не может считаться полной. К сожалению, двое из тех, кто должен был находиться на скамье обвиняемых в этом зале, все еще на свободе. Я имею в виду Ратко Младича и Здравко Толимира.

Абсолютно недопустимо, что эти люди, а также Радован Караджич, до сих пор не арестованы и не выданы трибуналу, чтобы ответить на выдвинутые против них обвинения. Их арест целиком и полностью зависит от правительства Республики Сербия. Но правительство до сих пор отказывается сделать это… Недопустимый отказ арестовать Младича означает, что в будущем, когда Младич и Толимир будут арестованы, нам придется проводить еще один суд, связанный с событиями в Сребренице. Я не ошибаюсь: Младич, Толимир, Караджич и остальные обвиняемые будут арестованы. Они будут переданы в Гаагу и ответят за свои преступления. Мы обращаемся к международному сообществу, к женщинам, которые оплакивают своих близких в [Сребренице] и ко всем жертвам конфликта в бывшей Югославии…

Затем Макклоски и его помощники начали представлять доказательства и аргументы, а я вернулась к утомительному занятию – к принуждению Сербии выполнять свои международные обязательства. Конечно, «План действий» не привел ни к каким реальным действиям.

Статус-кво сохранялся до второй половины 2006 года. Обвиняемых не арестовывали, Белград не желал сотрудничать, а Евросоюз отказывался вести переговоры по стабилизации с Сербией. Затем США, Евросоюз и ООН переключились на вопрос суверенитета Косово, части Сербии, населенной преимущественно этническими албанцами.

В усилиях ООН по определению будущего статуса Косово наступил переломный момент. Генеральный секретарь поручил своему специальному представителю, бывшему президенту Финляндии, Марти Ахтисаари, предложить план будущего статуса этого края. Пытаясь смягчить противодействие Сербии косовскому плану, некоторые страны-члены Евросоюза стали советовать смягчить позицию на переговорах по стабилизации и ассоциации. Я считала, что тем самым они подталкивают Сербию к полному отказу от выполнения своих обязательств по сотрудничеству с трибуналом.

Изменилась и позиция Соединенных Штатов. Осенью 2006 года мы получили информацию о том, что администрация Буша ведет внутренние дискуссии о том, стоит ли принимать Сербию в программу НАТО «Партнерство ради мира». Участие в этой программе облегчало восточно-европейским государствам и бывшим советским республикам вступление в альянс. Определенные крути сербской правящей элиты стремились включить страну в эту программу поскольку она обеспечивала финансовую помощь, необходимую для модернизации вооруженных сил. Соединенные Штаты всегда придерживались мнения, что программа «Партнерство ради мира» открыта только для тех стран, правительства которых эффективно сотрудничают с трибуналом по бывшей Югославии. Белграду сообщили, что Сербия сможет войти в программу только после того, как Младич будет доставлен в Гаагу. Судя по всему, теперь Вашингтон решил изменить свою позицию. Мы слышали, что Совет по национальной безопасности поддерживает снятие этого условия. Главный аргумент сводился к тому, что принятие Сербии в программу «Партнерство ради мира» не позволит Белграду установить хорошие отношения с Россией, а сербским военным придется провести ряд реформ, которые облегчат арест Младича, Караджича и других обвиняемых. В конце осени, незадолго до начала саммита НАТО в Риге, мы получили информацию о том, что дискуссия завершилась, и что в Вашингтоне решили продолжать настаивать на выполнении прежних условий. Мы были уверены, что давление на Белград не ослабеет.

Однако 28 ноября мне позвонили из Госдепартамента и сообщили, что во время перелета президента из Вашингтона в Ригу Джордж Буш решил изменить позицию США. Мы узнали, что его администрация получила письмо от президента Сербии Бориса Тадича с просьбой о принятии страны в программу «Партнерство ради мира», поскольку это повысит шансы прозападно настроенных сербских политиков на предстоящих выборах. Несмотря на сопротивление некоторых стран-членов НАТО, в том числе и Нидерландов, НАТО решила открыть двери для Сербии, заявив при этом, что альянс подтверждает верность «ценностям и принципам», сформулированным в документах программы, ожидает от Сербии полного сотрудничества с трибуналом и будет контролировать исполнение этих обязательств.

Подобные известия меня не обрадовали. Я заявила, что ни НАТО, ни США не консультировались с трибуналом с целью оценки характера и степени сотрудничества Белграда. Решение НАТО стало для нас неприятным сюрпризом. Кроме того, я заявила, что данное решение можно расценивать, как вознаграждение за отказ Сербии сотрудничать с трибуналом. Однако администрация Буша решила, что прием в семью НАТО режима, который защищает Младича, обвиненного в убийстве почти 8 тысяч пленных мусульманских мужчин и мальчиков, не говоря уже о других обвинениях, вполне соответствует «ценностям и принципам» этой организации.

Товарищ прокурора Дэвид Толберт и мой политический советник Жан-Даниэль Руш через несколько недель после этого события посетили Вашингтон. У члена Совета по национальной безопасности они поинтересовались, почему США решили ослабить давление на сербов. «Мы продолжаем оказывать давление, – ответил этот человек. – Мы способны влиять на европейцев. Мы можем приказать Европе сохранять твердость и обсуждать вопрос сотрудничества с трибуналом на всех переговорах». Он подтвердил, что изменение политики было направлено на улучшение положения Тадича на выборах. Мы считали, что подобный подход в корне неверен. Новая политика США, по нашему мнению, пойдет на пользу лишь противникам Тадича: Коштунице и правым лидерам, сторонникам политики отказа от сотрудничества и выжидания того момента, когда международное сообщество забудет о резне в Сребренице. Последовавшие события подтвердили нашу правоту. После изменения позиции Вашингтона лидирующую позицию в опросах общественного мнения занял Коштуница, а не Тадич, и США потеряли возможность оказывать давление на Сербию. Коштуница с радостью принял манну небесную. Он заявил, что членство в программе «Партнерство ради мира» пойдет на пользу Сербии, поможет укрепить отношения страны с Западом и даже сохранить контроль над Косово. Вот этого-то Вашингтон не желал: США были явно заинтересованы в решении данного вопроса в интересах албанцев, что позволило бы перевести американские войска в более важные в стратегическом отношении районы, то есть в Ирак и Афганистан. Теперь американцы тянули за совершенно бесполезные ниточки, а Коштуница решил разыграть в Косово русскую карту, и сделал это.

Решению Вашингтона об участии Сербии в программе «Партнерство ради мира» было всего несколько часов, а мы уже заметили, что и Евросоюз смягчил свою позицию относительно сотрудничества страны с трибуналом. 28 ноября 2006 года, именно в тот день, когда Джордж Буш в воздухе изменил свое решение, в Гаагу прибыл политический руководитель британского министерства иностранных дел, Джон Соэр. В начале нашей встречи Соэр заверил меня в том, что Британия, разумеется, остается самым верным и надежным сторонником трибунала в Евросоюзе. Разногласия между прокурорской службой и британским правительством носят исключительно тактический характер и не связаны с конечными целями.

– Давайте поговорим о Сербии, – сказал Соэр. – Согласен, этот вопрос всем давно наскучил. На политическом уровне они ничего не сделали. Но разведывательные службы стали более эффективно сотрудничать с нами, и мы считаем это прогрессом.

– Это движение, а не прогресс, – перебила я.

Соэр спросил, как Евросоюзу продолжать требовать от Сербии сотрудничества с трибуналом в качестве основного условия переговоров по стабилизации и ассоциации, если США изменили свою позицию: «Соединенные Штаты решили принять их в программу «Партнерство ради мира». Премьер-министру Блэру будет очень сложно отстаивать свою позицию в одиночестве».

Я поинтересовалась, почему же Блэру придется действовать в одиночестве, если Нидерланды, миротворческие силы которых были свидетелями падения Сребреницы, твердо поддерживают трибунал. Я подумала: «Значит, голландцы могут оставаться в одиночестве. Французы и бельгийцы нас поддерживают. Почему же Блэр не может к ним присоединиться?»

Соэр сказал, что нам нужно быть готовыми к атакам со стороны Италии, Испании, Венгрии, Австрии и Греции. Эти страны были самыми ярыми сторонниками Сербии в Евросоюзе. Они могли настаивать на возобновлении переговоров по стабилизации и ассоциации. «Нам нужно вести умную игру, – сказал Соэр, но тут же дал мне понять, что Великобритания может прекратить борьбу. – Нам хотелось бы вовлечь сербов в «цикл сотрудничества». В таком случае, если будет проявлена политическая воля, и будут замечены позитивные признаки прогресса, за исключением выдачи Младича Гааге, мы можем посоветовать Олли Рену возобновить переговоры». Эта фраза была ключевой. Соэр произнес ее, даже не упоминая Косово.

21 января 2007 года сербские избиратели сделали свой выбор. Политики правого толка одержали оглушительную победу, хотя их места в парламенте были поделены между радикалами и сторонниками Коштуницы. Ни одна из партий не получила абсолютного большинства. И снова дипломатическое сообщество предпочло считать Коштуницу вовсе не упрямым националистом, каким он по сути своей и был, а «умеренным» политиком, способным сдержать радикальную партию. Ультранационалистическая, склонная к насилию радикальная партия была создана Воиславом Шешелем, который все еще находился в тюрьме Схевенинген, ожидая суда по обвинению в причастности к военным преступлениям, предположительно совершенным вооруженными формированиями его партии на территории Хорватии и Боснии. Результаты выборов сулили долгие месяцы переговоров по формированию нового правительства.

Британцы очень скоро вернулись в Гаагу. Министр по делам Европейского Союза Джеффри Хун прибыл в мой офис 29 января. На этот раз я была предельно откровенна:

– Сербы продолжают твердить, что хотели бы, чтобы Младич сдался добровольно. Если бы они хотели, то могли бы арестовать его давным-давно… Боюсь, решение Евросоюза о возобновлении переговоров с Белградом сослужит нам очень плохую службу.

– Где находится Младич? – спросил Хун.

– Скорее всего, в Белграде… Руководители обеих разведок должны точно знать его местонахождение, но Коштуница не дает им разрешения на арест.

Я считала, что сербский президент Борис Тадич может дать разрешение на арест, но на этом посту он не обладает реальной властью.

Затем Хун перешел к обсуждению иных действий Белграда, за исключением ареста и выдачи Младича, на основании которых я могла бы подтвердить, что Сербия сотрудничает с трибуналом. Я назвала «План действий» дымовой завесой, но все же сказала: «Если бы на ключевых постах находились люди, которым можно было бы доверять, и они предоставляли нам информацию, это можно было бы назвать сотрудничеством… Но я не могу доверять Булатовичу – он постоянно врет».

Хун сказал, что перед следующим совещанием министров иностранных дел Евросоюза собирается побывать в Белграде и оказать на сербов политическое давление:

– Сотрудничество будет служить и их интересам тоже. Я не пойду ни на какие уступки, иначе мы не добьемся никаких результатов.

– А что с Косово? – спросила я, намекая на то, что Младича могли оставить в покое в обмен на согласие Сербии предоставить независимость Косово.

– В этом вопросе никакой торговли быть не может, – ответил Хун. – С другой стороны… Не уверен, что мы можем дожидаться ареста Младича, чтобы возобновить переговоры. Очень важно иметь объективные критерии оценки прогресса. Тогда мы поймем, действительно ли Сербия что-то делает…

Хун спросил меня о Караджиче. Я ответила, что у нас есть сведения о том, что он находится в Сербии, но часто возвращается в Республику Сербскую, и в этом ему помогают представители православной церкви. Он передвигается от монастыря к монастырю, от деревни к деревне. «Караджич зависит от наркотрафика», – сказала я и добавила, что мы обратились за помощью к одному боснийскому сербу, бизнесмену, пообещав ему защиту и материальное вознаграждение.

Но власти Республики Сербской ничего не делали для задержания разыскиваемых. Я не имела никакой информации о том, какие меры международное сообщество предпринимает для задержания лиц, обвиняемых трибуналом, в Боснии. Поэтому я просто предложила сдаться и уйти с поля:

– Если международное сообщество более не заинтересовано в задержании лиц, разыскиваемых трибуналом, так и скажите. Мы завершим наши суды и перестанем тратить средства на розыск. Это решение будет политическим. Возобновление переговоров по стабилизации и ассоциации станет сигналом: если вы продолжите переговоры, это будет означать, что вы больше не заинтересованы в аресте Караджича и Младича.

– Нет, – тут же ответил Хун, – наша позиция совершенно иная.

Я надеялась, что это действительно так.

31 января я отправилась в Брюссель, где встретилась не с Олли Реном, уехавшим в Хельсинки по семейным делам, а с Хавьером Соланой. Я сказала ему:

– Девяносто процентов обвиняемых уже находятся в заключении, и все благодаря Евросоюзу. Теперь настал критический момент для ареста Младича. Но Испания, Италия, Словения, Австрия, Венгрия и другие страны хотят продолжить переговоры по стабилизации и ассоциации из-за Косово… Такие действия будут иметь самые пагубные последствия. Коштуница уже получил разрешение на вступление в программу «Партнерство ради мира», не сделав практически ничего. Это решение удивило даже его. А теперь он надеется, что и Евросоюз снимет свои условия… Если это так, то я прекращаю розыск… Но мне необходимо знать позицию Евросоюза.

– Нет, нет, Карла, – ответил Солана, и я тут же увидела очередную muro di gomma. – Необходимо продолжать работу. Но вы же понимаете, что ситуацию на Балканах следует стабилизировать. Мы будем продолжать стоять на своем…

– Мы должны отделить Косово от ареста Младича, – сказала я.

– Да, – согласился Солана. – но мы имеем дело с тем же правительством, и русские постоянно осложняют обстановку, чтобы выиграть время.

Затем Солана рассказал мне о проекте плана Ахтисаари по обеспечению суверенитета Косово. Албанцы должны получить независимость, но только под международным контролем. Окончательно план будет сформулирован к концу месяца. Но позиция относительно Младича остается неизменной.

– Если 12 февраля начнутся переговоры, можете забыть о Младиче и Караджиче, – сказала я, имея в виду переговоры по стабилизации и ассоциации.

– Без сотрудничества с трибуналом переговоры не начнутся, – заверил меня Солана. – Но арест Младича больше не будет основным условием.

Я сразу же вспомнила слова британского министра: сотрудничество без ареста Младича. Позиция Евросоюза стала мне абсолютно ясна.

– Во-первых, следует потребовать замены руководителей разведывательных служб, – сказала я. – Если я буду знать, что делает разведка, то смогу подтвердить эффективность сотрудничества, даже если Младич не будет арестован… Но Коштуница может выдать Младича прямо сейчас. И Булатович может. Надавите на Коштуницу… Я не настаиваю на немедленном аресте Караджича. Но я хочу получить Младича…

На следующий день я позвонила по открытой линии сербскому президенту Борису Тадичу. Двумя месяцами раньше у нас состоялась тайная встреча в Берлине. Мы обсуждали доклад о розыске Младича, составленный для президента обеими разведывательными службами. После этой встречи два советника Тадича прибыли в Гаагу и представили мне схему новой организационной структуры, которая должна была заниматься розыском и арестом Младича и отчитываться не перед Коштуницей, а перед Тадичем. Во время телефонного разговора я спросила Тадича о том, как продвигается розыск Младича. Прошло два месяца, а он все еще выжидал.

– Как обстоит дело с новой организацией? – спросила я. – Если вы создали новую структуру, она может оказаться весьма эффективной. Вы должны принять решение о том, кто должен войти в эту организацию. Речь идет об очень узком круге лиц.

– Согласен, – ответил президент. – Перемены необходимы.

– Было бы хорошо начать работу прямо сейчас…

– К сожалению, у нас сохраняется проблема Косово…

Год назад проблемой была смерть Милошевича. Осенью – выборы. Теперь Косово. «Без Косово, – продолжал Тадич, – ситуация была бы гораздо легче».

В понедельник 5 февраля я по телефону беседовала с Олли Реном. «В среду я собираюсь вылететь в Белград и хочу узнать ваше мнение о ситуации, – сказал он. – Я считаю, что на этой неделе нам не следует делать публичных заявлений относительно того, чего мы ожидаем от Сербии. Но в частной обстановке мы должны детально обсудить все вопросы, чтобы достичь реального прогресса. В любом случае, Евросоюз не примет никакого решения по переговорам до назначения нового правительства. Нам нужны конкретные ориентиры, точные критерии оценки».

Рен спросил, может ли прокурорская служба оценить степень сотрудничества Белграда и составить список действий, которые Сербия должна осуществить до и после формирования нового правительства. «Конечно, – ответила я. – Значит, у Белграда есть месяц на то, чтобы доказать свою искреннюю готовность арестовать Младича. Для этого им всего лишь нужно расставить по нужным местам нужных людей… Но мы должны убедить Коштуницу арестовать Младича, потому что он может сделать это прямо сейчас. Тадичу потребуется месяц. Тадичу нужны новые структуры, новые люди и новые способы работы… Значит, вы должны оказывать давление на существующее правительство. Речь идет о репутации Евросоюза. Сейчас сотрудничество стало менее эффективным, чем было раньше. Коштуница вступил в программу «Партнерство ради мира» и знает о том, что переговоры вскоре возобновятся. Так зачем же ему что-то делать?»

Мы немедленно отправили Рену свою оценку нежелания Белграда сотрудничать с трибуналом, а также список действий по улучшению ситуации. Мы писали, что с октября 2006 года Белград практически перестал разыскивать обвиняемых. Кроме того, ухудшилась ситуация с доступом к документам и свидетелям. Последняя информация по розыску, полученная нами от белградских властей, относилась к 13 октября. «План действий» оказался мертворожденным проектом. Все больше обращений трибунала, в том числе и запрос на выдачу личного дела Ратко Младича, оставались без ответа. Прокурорская служба имела все основания полагать, что белградские власти в состоянии арестовать Младича и других обвиняемых, но не желают этого делать. Вплоть до марта 2006 года Белград не предоставлял никакой реальной информации о Младиче и его сторонниках. Сведения, которые могли бы помочь розыску, попросту игнорировались. Точно так же Белград не проявлял никакого желания арестовывать Радована Караджича.

Чтобы доказать свою готовность сотрудничать с трибуналом, новое правительство должно было осуществить значительные структурные и кадровые перестановки. В частности, Коштуница, все еще занимающий пост премьер-министра, а также министры внутренних дел, юстиции и обороны, а также руководители разведывательных служб не могут более восприниматься как заслуживающие доверия партнеры. Президент Тадич должен принять на себя личную ответственность за арест обвиняемых, заявить об этом публично и выделить средства для выполнения этой задачи. На оперативном уровне необходимо сформировать новую структуру с привлечением лучших кадров из гражданской и военной разведок. Эта структура должна подчиняться непосредственно президенту Тадичу и эффективно координировать свои действия с прокурорской службой Международного трибунала.

6 февраля мы встретились с министром иностранных дел Нидерландов Беном Ботом. Он подтвердил, что голландское правительство также получало информацию о том, что белградские власти могли арестовать Младича, но не сделали этого. Бот предупредил, чтобы мы готовились к дальнейшему давлению на трибунал с целью возобновления переговоров по стабилизации и ассоциации между Сербией и Евросоюзом. Он сказал, что ряд членов Евросоюза считает, что Сербия обязательно должна стать частью единой Европы, чтобы не попасть в сферу влияния Москвы. Подобная перспектива пугала страны Европы куда больше, чем неспособность арестовать нескольких военных преступников. По словам Бота, если Белграду и его сторонникам удастся протянуть еще полтора года, Сербия успешно выйдет сухой из воды.

Через день, 7 февраля, я начала переговоры со сторонниками Сербии в Евросоюзе. Моей первой остановкой был Мадрид. Несколькими неделями раньше я уже говорила испанским журналистам, что разочарована позицией Испании, которая безоговорочно поддерживала идею возобновления переговоров с Сербией. После этого интервью посол Испании в Нидерландах сообщил мне, что министр иностранных дел Мигель Анхель Моратинос был весьма раздражен моими замечаниями и собирался отменить встречу в Мадриде. Посол посоветовал мне не делать публичных заявлений до встречи.

Атмосфера в испанском министерстве иностранных дел была весьма напряженной. Мой помощник Жан-Даниэль Руш признался, что все время сидел на краешке стула, гадая, кто первым закончит разговор: или я потянусь за своей сумочкой от Луи Вуиттон, или Моратинос укажет мне на дверь. Я не могла не понимать, что тревога Мадрида относительно Сербии во многом объясняется сходством проблем: у Сербии с Косово, у Испании – со Страной басков.

Я коротко поблагодарила Испанию за поддержку, оказанную трибуналу, в частности, в деле аресте хорватского обвиняемого, Анте Готовины.

– Но, – продолжала я, – мы удивлены тем, что Испания, Италия, Венгрия и другие страны хотят возобновить переговоры с Сербией, хотя Белград не хочет сотрудничать с трибуналом. Удивлена я и тем, что мои публичные заявления вызывают ваше раздражение… Я – прокурор и совершенно независима. Странно, что испанский посол пришел ко мне и сообщил, что я рискую вызвать ваше неудовольствие. Это был шантаж, и мне это не понравилось…

– Мадам, – ответил Моратинос, – послу Испании нет необходимости прибегать к шантажу. Я, в свою очередь, удивлен тем, что вы, мадам дель Понте, стали оценивать позицию нашей страны, не приехав и не познакомившись с точкой зрения правительства. Мы с вами никогда не обсуждали этих вопросов… Насколько мне известно, вы не присутствовали на заседании совета, когда я излагал позицию нашей страны. Если вы уже сформировали свое мнение по этому вопросу, нам не было нужды встречаться… Мы хотим помочь вам, как помогли в деле с Хорватией. Вспомните, что Хорватия стала кандидатом [на вступление в Евросоюз] еще до того, как продемонстрировала полную готовность к сотрудничеству. Почему мы не можем так же отнестись к Сербии?

Моратинос заверил меня, что возобновление переговоров по стабилизации и ассоциации не означает, что Евросоюз прекратит требовать от Сербии более эффективного сотрудничества с трибуналом: «Нас никто не заставляет подписывать соглашения, если сотрудничества не будет. Мы говорим сербам, что они потеряли Черногорию, что они теряют Косово, и что они должны арестовать Младича. Но меня беспокоит стабильность этого региона. Мы должны подбодрить сербов, чтобы получить реальные результаты».

К этому моменту щеки Моратиноса уже пылали, голос стал громче, а жесты резче. Министр сказал, что Испания и другие страны хотели возобновить переговоры с Сербией: «Не без условий, но арест Младича не должен быть основным из них…»

«Сожалею, что вызвала ваше неудовольствие», – извинилась я. Но потом, чтобы прояснить обстановку, решила рассказать о том, почему переговоры были прерваны весной 2006 года. Я рассказала о постоянных пустых обещаниях Коштуницы. Я сказала, что слово сербского премьера ничего не стоит, и что Белград ничего не сделал для трибунала, пока не было принято решение о принятии страны в программу НАТО «Партнерство ради мира».

Министр признал, что Испания поддерживала решение о приостановке переговоров с Белградом весной 2006 года. «Но с того времени ничто не изменилось», – сказала я.

Моратинос снова заявил, что арест Караджича – это дело Боснии и Герцеговины, словно сараевское правительство могло отвечать за полное нежелание боснийских сербов из Республики Сербской сотрудничать с трибуналом. «Почему вы не говорите о нежелании Боснии сотрудничать? – спросил Моратинос. – Такой подход не работает. Нам нужно найти решение, которое принесло бы результаты. Для многих людей это вопрос жизни и смерти».

Обстановка в кабинете стала еще более напряженной. Я повернулась к своему помощнику. Он видел, что я в ярости. «Скажите же что-нибудь», – сказала я ему. Руш привел какой-то аргумент, просто для того, чтобы немного разрядить обстановку.

Моратинос коснулся вопроса о том, что Коштуница считает приостановку переговоров Сербии с Евросоюзом намеренным действием, направленным на то, чтобы повлиять на исход референдума о независимости Черногории. А потом он снова повторил:

– Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы убедить Сербию сотрудничать. Нам нужно эффективное сотрудничество. Если переговоры войдут в завершающую фазу, а Младич все еще не будет арестован, мы не подпишем соглашение.

– Дайте мне два месяца, – сказала я, имея в виду два месяца после формирования нового сербского правительства.

– Я даю вам три месяца, – ответил Моратинос. – Через три месяца вы вернетесь, и будете умолять о поддержке.

К этому времени мы оба уже поднялись со своих мест.

На следующий день, 14 февраля, мне позвонили из Брюсселя и передали приглашение на обед во дворец Пале д'Эгмон с министром иностранных дел Бельгии, Карелом де Гухтом. После небольшой суматохи в аэропорту прибыла машина министра и доставила нас во дворец. За обедом подавали великолепные креветки и прекрасную вырезку в сопровождении изысканного шабли Premier Cru и десятилетнего бордо. Министр сообщил, что на встрече министров иностранных дел Евросоюза Нидерланды активно пытались не дать Испании, Италии, Австрии, Венгрии и Словении (эти страны он назвал «Габсбургами») убедить остальных в том, что переговоры с Сербией по стабилизации и ассоциации следует продолжить без выдвижения каких-либо условий. Благодаря усилиям Бельгии, Нидерландов и других стран в окончательном заявлении говорилось, что переговоры могут быть возобновлены только после того, как в Сербии будет сформировано новое правительство и страна продемонстрирует твердое намерение сотрудничать с трибуналом и осуществлять конкретные и эффективные действия. Первоначальная позиция была несколько смягчена – прежде ни о каких переговорах до полного сотрудничества и ареста обвиняемых и речи не шло. Но все же в ней сохранились определенные условия. «Большего мы сделать не могли, – сказал де Гухт. – Они были готовы принять Сербию вообще без условий… Но если мы забудем о Младиче, это окажет влияние на весь регион». Министр сказал, что позиция Бельгии по вопросу сотрудничества Сербии с трибуналом остается неизменной, даже если ее не поддержат остальные страны. Де Гухт сообщил, что направил письмо министру иностранных дел Германии, возглавлявшему встречи министров, с просьбой на следующей встрече заслушать мое выступление.

Из Брюсселя мы вылетели в Рим, где 15 февраля должны были встретиться с министром иностранных дел Италии Массимо д'Алема – еще одним сторонником безоговорочного возобновления переговоров с Сербией по стабилизации и ассоциации. На родине muro di gomma меня ожидал более теплый прием, чем в Испании. Я сразу же сказала итальянскому министру о своей благодарности за то, что он выделил время для встречи со мной. Мне было довольно трудно отыскать тех, кто находил для меня время:

– Боюсь, Евросоюз примет решение о возобновлении переговоров с Сербией без всяких условий: мы перестали получать какие-либо документы, и обвиняемых больше никто не арестовывает. Для ареста Младича мне нужен месяц после формирования правительства. Сейчас необходимо восстановить контакты. Моратинос согласился дать мне три месяца после формирования нового правительства.

– Но, – сказал д'Алема, – вы же знаете, что за исключением Бельгии и Нидерландов все остальные согласились возобновить переговоры при наличии прогресса. Мы не собираемся подрывать позиции трибунала. Нам нужны результаты. Задержка переговоров ни к чему не привела. Все взаимосвязано. Да еще и Косово… Не забывайте, Тадич считает нашу формулу лучшей. Помните, Джинджич дорого заплатил за готовность сотрудничать с трибуналом… Враждебность не способствует сотрудничеству а лишь разжигает националистические настроения. Это может дестабилизировать весь регион в целом… Мы находимся в очень сложном положении, но в основном наша позиция осталась неизменной. Ничего нельзя сделать до формирования нового правительства. Затем мы должны оценить степень его готовности к сотрудничеству и пересмотреть позицию Евросоюза. Нам не нужна публичная полемика. Она еще больше запутает ситуацию… Мы должны произвести оценку совместно: если у сербов возникнет ощущение, что прокурор отстранен от этого процесса, они полностью прекратят сотрудничать с вами. Никто в Европе не считает, что сербы не должны сотрудничать. Нам необходимо создать атмосферу уверенности. Я могу ошибаться, но только из самых лучших побуждений…