Хозяин теней 8 (СИ)

Текст добавлен: 1 мая 2026, 12:30

Текст книги "Хозяин теней 8 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

Жанры:

Альтернативная реальность

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Назад к карточке книги

Я понял мысль и продолжил:

– Его дом и поместье будут осматривать, причём тщательно. Еду проверят. Как проверят и поваров, и лакеев, и прочую прислугу.

– Именно. А с ними и подарки, уделяя особое внимание вещам, которые потенциально смогут вместить проклятье. Скажем, украшениям или амулетам, артефактам, статуэткам, зеркалам… – Димка прервался, поняв, что список получается приличным. – Главное, что ни одно самое изощренное проклятье нельзя спрятать, так чтобы следов вовсе не осталось.

– Другое дело, если речь идёт о такой вот мелочи, – я указал на треклятый листок.

– Именно. Ни одно поисковое заклятье не отреагирует. Это как… не знаю, тот самый сглаз деревенской ведьмы. Дар от такого защищает отменно. В смысле, от сглаза… а вот маяк устроен иначе. Он пиявкой присасывается к энергетическому телу, пробираясь сквозь защиту. И потом обживается, по мере развертывания проклятья подчиняя себе её. Кстати, тут ещё один момент.

Ещё?

Я уже и так впечатлился по самое не могу.

– Смертельные проклятья, безусловно, крайне опасны, однако хороший специалист может справиться с большинством из них. По-настоящему неснимаемых единицы. Однако успех во многом зависит от того, как скоро к этому специалисту обратиться. И вот прямое проклятье всё одно так или иначе, но себя проявит. А вот такое… оно будет постепенно ослаблять человека, подтачивать его. И когда раскроется в полную силу, спасать будет уже поздно.

Понятно.

В общем, даже гордость за себя такого уникального взяла. Одно дело ножом в подворотне пырнуть, по-простому, и совсем другое – проклятье хитровымудренное, сложного устройства. Аристократично. Прилично. И помогает ощутить собственную значимость. Небось, такие создать непросто.

– Кстати… – Шувалов перехватил меня за руку и поднял, поднёс к носу. – Метелька, а ты лист трогал?

– Ага.

– Руку.

– Только чур не облизывать, – Метелька протянул свою. Димка глянул на него возмущённо, но отвечать не стал. Понюхал, почесал нос и сказал:

– На тебя, Сав, делали.

– Точно?

– Трогали вы оба, а оно в тебе сидит.

Твою же ж…

– Спокойно. Отец его легко вытащит.

– А ты?

– Извини, – Димка покачал головой. – Не рискну. Теорию я знаю, но… я к тебе всё-таки привязался. И потому не хочу экспериментировать.

Звучало это почти признанием в любви.

– А когда он освободится-то? – я потрогал рёбра. Прислушался. Нет, никаких в себе глобальных изменений.

– Думаю, весьма скоро. Дела Синода важны, но дела рода – важнее.

Ну да, книга.

– Ты не переживай. Это пока маяк. Вреда особого нет… он как клещ.

– Ненавижу клещей! И блох, – добавил я на всякий случай. – И вообще паразитов… значит, ночью не загнусь?

– Нет. Ни сегодня, ни завтра. Даже если вдруг соберешь все остальные части, ему понадобится время на самовосстановление. Так что не переживай. Разберемся.

[1] Евно Азеф (1869–1918) с 1893 года работал на охранку, внедряясь в ряды эсеров. С 1903 года возглавлял Боевую организацию эсеров, будучи самым высокооплачиваемым агентом полиции (получал до 1 тыс. руб. в месяц). Чтобы сохранить доверие эсеров, Азеф способствовал громким убийствам, а чтобы оправдаться перед полицией – срывал другие покушения. Таким образом он фактически работал на обе стороны. В 1908 году Владимир Бурцев, заподозрив Азефа, начал расследование. Результаты его с одной стороны вызвали кризис и раскол в партии эсеров, с другой – громкий скандал в правительстве.

[2] Долгое время в школах Российской Империи не существовало единой программы по литературе. Каждый педагог выбирал книги по собственному вкусу. Но в 1819-м писатель, журналист и преподаватель Николай Иванович Греч издал одну из первых хрестоматий – «Учебную книгу российской словесности». В 1843 году на смену ей пришла «Русская хрестоматия» в двух томах, составленная молодым преподавателем словесности Алексеем Дмитриевичем Галаховым по образцу французских пособий. Он переработал книгу Н. И. Греча, исключив из неё большую часть текстов 18 века, и добавив произведения современных ему авторов. В «Хрестоматию» вошли более 400 различных сочинений, многие из которых и по сей день остались в школьной программе.

Глава 32

Димка ошибся, причём дважды. Во-первых, в том, что проклятье должно было меня убить. Во-вторых, в том, что у нас было время.

Времени не было.

Но как всегда, я понял это слишком поздно.

Главное, сам я совершенно не ощущал этой погани. Не буду врать, что Димке не поверил. Поверил. Однако всё одно как бы и не до конца. Не всерьёз. Так что то и дело прислушивался к себе, пытаясь понять, где же она прячется.

Не понимал.

Не было её.

А день шёл своим чередом. Обед. Осмотр Николая. Какой-то слишком уж долгий и пристальный. Меня крутили и вертели, ощупывали, давили под рёбра, заглядывали в рот и глаза, пропускали волны целительской энергии, от которой становилось щекотно. Словно Николя тоже подозревал, что неладное, чувствовал нечто, ускользающее от его внимания, и силился поймать, но не мог. Беспокойство его передалось Татьяне, которая вдруг сделалась суетливой. Метелька, которому я строго-настрого велел ничего не говорить сестрице, наоборот стал молчалив и задумчив. После обеда забрался с книжкой на подоконник, сидел, читая старательно, с высунутым языком и пальцем, который скользил по строкам, не давая сбиться. Однако соскальзывал, Метелька сбивался и поворачивался ко мне, словно проверяя, живой ли я.

Живой.

Сижу. Жую булку. Думаю обо всём и сразу, но при том мысли ленивые, бестолковые.

Карп Евстратович, значит, отбыл сразу после разговора.

Мишка с Тимохой тоже, ещё вчера. И не позвонили. И от Еремея новостей не было. И это всё заставляло сестрицу, которая, осознав, что не способна и дальше находиться в одиночестве, пришла к нам, хмуриться и повторять:

– Всё будет хорошо.

Птаха, которая устроилась на её плече, вздыбливала перья и ухала, соглашаясь, а потом прихватывала клювом ухо, вроде как внимание отвлекая. И Татьяна отвлекалась. Ненадолго.

А потом снова хмурилась.

И это, честно, действовало на нервы куда сильнее проклятья. Подумаешь, проклятье. Пока ведь не помираю. И когда она очередной раз повторила, что всё будет хорошо, я не выдержал.

– Тань, а Тань, может, помочь чего?

– Помочь? – она вздрогнула и отвела взгляд от окна. – Чем?

– Не знаю. Пилюли разложить. Бинты скатать или там нарезать. Не так и важно. Главное, чтоб не сложно и руками. А то у меня башка от вчерашнего пухнет.

– Ага, – поддержал Метелька и книгу закрыл, палец меж страниц сунув. – Нам тут вона написать велено. Это… сочинение.

Чтоб. И вправду задали. А я забыл.

– О чём? – Татьяна погладила Птаху по клюву.

– Ну… про то, кем я себя вижу в будущем и какие науки надобно постичь, чтобы приносить пользу роду и отечеству.

Метелька тяжко вздохнул.

– Я думал, думал и ничего не придумал. Поэтому, может, я лучше буду пользу так приносить? Без наук? Просто бинты скатывая? Оно ж полезно. Для Отечества.

– Очень, – Татьяна рассмеялась и, кажется, выдохнула с облегчением. – Что ж, действительно. Что-то я… глупости какие-то… неспокойно просто, вот и распереживалась на пустом месте.

Не совсем, чтоб на пустом. Но переживаний оно не стоит.

– Идём, – она вскочила, вдохновлённая этой простой мыслью. – Работы и вправду хватает. Конечно, сейчас полегче, чем сразу после прорыва, но всё одно…

Узкие коридоры.

Запах характерный. И Шувалов, который одет и собран.

– Германа жду, – пояснил он. – У него… беседа.

Догадываюсь, с кем именно. И понимаю, почему Димка не хочет отвлекать. Но на меня он смотрит долго, пристально. Я чуть качаю головой: не при сестрице. И он кивает, произнося совсем не то, что собирался:

– Если хотите, можете с нами поехать, а завтра в школу.

Вот куда я не хочу, так это в школу.

– Нет, – я покачал головой. – Мы тут. Пойдём, поможем, чем можем…

И заодно с Татьяной рядом покрутимся, потому что как-то и мне вот неспокойно.

Проклятье?

Предчувствие?

Почему-то тянет постоянно оборачиваться. Будто кто-то смотрит в спину. В какой-то момент я и Тьму выпустил. Но нет. Нельзя сказать, что коридор вовсе пустой, но на нас никто не смотрит.

Да и люди обыкновенные.

Пожалуй, что обыкновенные. Мимо с видом важным проплыл пухлый господин в халате, который предпочёл нас не заметить. Выглядел он важно.

Самодовольно.

– Агафов, – пояснила сестрица. – Из новых целителей. Весьма… своеобразный человек. Но целитель отменный. За это его Николай и терпит. Вообще людей здесь стало больше. Кроме Агафова ещё троих наняли…

Татьяна кивнула молоденькой девушке в белом фартуке сестры милосердия.

– И сестёр тоже. Николай говорит, что финансирование теперь позволяет. И пока позволяет, надо пользоваться… нам вниз.

Знакомый полуподвал, не тот, вчерашний, а расположенный рядом с прачечной. И потому запах щёлочи и белизны отбивает всякие иные. Здесь душно и жарко. А ещё сумрачно, потому что лампы висят редко и светят тускло. Дальняя и помигивает так, характерненько, как оно в фильмах ужасов бывает.

Впрочем, в комнатушке, куда нас привела Татьяна, лампа горела яркая. Да и сама комната выглядела обжитой. Столы. Стеллажи. Корзины.

– Вот, – Татьяна указала на пухлую женщину, что устроилась в углу. – Авдотья Никитична, помощь вам привела. Пусть бинты скатывают и по корзинам.

Женщина улыбнулась и махнула рукой, указав на горы полотна, которые словно только нас и ждали. Работа была привычной и, следовало сказать, успокаивала.

Правда, теней я убирать не стал. Призрак, крутанувшись, тотчас нырнул за дверь. И визг мелкой твари подтвердил, что охота удалась. Тьма же, подобравшись к этой двери, растянулась поперек порога и застыла. Я ощущал её настороженность.

Страх?

Нет, ещё не страх. Опасения? Сомнения? Недоверие? Чего она боялась? Что я умру? Или того, что прогоню?

Руки подхватили влажноватую полосу ткани и смяли, скручивая рулоном.

– Я понимаю, – я мысленно дотянулся до Тьмы. – Ты… да, ты их убила. Но в этом нет твоей вины. И нет их вины. А того, чья есть, мы найдём. Я не сержусь. Не на тебя.

Потому что глупо сердиться на хищника, что у него клыки и когти.

– Поэтому, если вдруг ещё что вспомнишь, показывай. Только предупреждай, ладно.

Отклик.

И трава. Серая трава. Стойбище, которое встаёт перед глазами. Существа, что-то среднее между обезьянами и людьми. Гортанные их голоса. Вопли.

Тревога…

Суета, которая поднимается. И существа спешат собраться вместе. Над ними вспыхивает и дрожит воздух, а в следующее мгновенье в хмарь летят кривые палки. Вот только каждая оставляет в воздухе яркий свет. И хмарь отступает.

– Воспоминание?

Она молчит. Я мотаю бинты. Метелька не отстаёт. Работаем в тишине, только Авдотья Никитична, чьим заботам нас поручили, нашептывает молитву. И судя по тому следу, что остаётся на ткани, едва заметному, но всё же, молится она искренне.

И Тьма наблюдает за нами. А потом всё же решается.

– Я не понимать. Ты. Они. Я. Не говорить. До. Умереть. Потом да.

– То есть раньше ты не умела говорить?

Ну да, а с кем бы ей было вести беседы? Сами хмари, как я понял, общались далеко не словами. Да и сейчас понимать её сложновато. Как кроссворд разгадываю.

– Да.

Я ощущаю её сомнения.

И собственные крепнут. А ведь и вправду, я как-то прежде и не задумывался, как получилось, что дикая по сути тварь вполне внятно разговаривает. Ладно, с точки зрения здешних людей ненормален уже сам факт, что тварь разговаривает. Я же принял его как данность.

А ведь…

Она жила на той стороне. И людей увидела впервые, когда столкнулась с папенькой и Воротынцевым. А потом ушла в анабиоз на полтора десятка лет. И… что? Очнулась? Сожрала Громовых и с ними обрела умение беседовать?

Каким образом?

Пальцы разматывали полотно. А я думал. Старательно так думал.

Вспоминал.

Разговор? Отца и Воротынцева? Он передан именно как срез памяти. И звуки их голосов для хмари мало отличались от шелеста ветра или визга других тварей. Она их записала, как часть звукового фона.

В доме Громовых?

Примерно то же. Она реагировала не на слова, а на голоса, на тон, на присутствие Громовских теней. И воспроизводила вновь же, как воспроизводят запись. А вот потом…

– А ты помнишь, что было потом? Когда ты попыталась проглотить ту тень?

– Больно, – Тьма вздрогнула и замерла. – Нет. Не я. Я… быть. Она быть.

По чёрной поверхности пошла мелкая рябь.

– Большая. Силы много. Держать. Крепко. Жрать.

Ну, жрать они все любят, тут и спорить нечего.

– Потом больно. Сильно. Она. Я…

И опять осеклась.

Задумалась?

И я задумался, потому что в тишине подвала думалось на диво неплохо. А не могло ли получиться так, что тварей слепило воедино? Та тень, Алексея Громова, была приличных размеров. И Тьма немаленькая. Они уничтожали друг друга, но, попав в камень, могли слепиться в нечто третье? Или хмарь, сожрав противницу, могла получить её знания?

Способности?

К примеру, понимание человеческой речи?

– Сав, ты чего?

– Ничего, – я моргнул, возвращаясь к реальности, в которой пальцы скатывали мягкое полотно.

– А, ну тогда ладно, – Метелька зевнул широко. – Слушай, я вот и так и сяк кумекаю…

– И?

– Ничего не выходит. Думал, напишу, что купцом стану. Там-то всё просто. Арифметика нужна и грамота, чтоб письма писать. А латынь не нужна. Ну на кой купцу латынь? И французский тоже не надобен. Ежели бедный, он в околотке своём торговать будет. А там, небось, по-нашенски народ гутарит. А ежели богатый, то наймёт себе толмача и всё…

Скрипнула, приотворившись, дверь.

– Доброго дня, Авдотья Никитична, – этот мужчина в белом халате был мне не знаком. Его окутывало зеленоватое зыбкое марево силы. Целитель, стало быть. – Вы сегодня с помощниками?

– Как видишь, Женечка, – Авдотья Никитична улыбнулась и оперлась, чтобы подняться.

– Сидите, сидите… это же брат нашей Танечки? Сразу видно. Сам болеет, а туда же, помогать… ваша сестра всем показывает пример беспримерной самоотверженности.

Что-то он загибает.

И главное, Тьме он тоже не по нраву.

– Вижу, что это у вас семейное. Но всему своё время, своё место. Авдотья Никитична, я их заберу, хорошо? Николай Степанович просил привести… идёмте, молодые люди.

– Куда?

Я докатал бинт и сложил рулон почти такой же аккуратный, как у Авдотьи Никитичны, в стопку других.

– На осмотр, – ответили мне.

– Так осматривали вроде?

Целитель улыбнулся ещё шире и ответил:

– Что-то ему не понравилось. Вот и меня пригласил взглянуть. Вдвоём всегда проще понять, что же не так. Идёмте, молодые люди. Времени у нас не так и много…

Метелька поднялся.

И я с ним.

– Прошу, – Евгений, который так и не соизволил представиться, распахнул дверь. И сам отступил. – Дорогу наверх не забыли? А то в здешних катакомбах заблудиться легче лёгкого. Я и сам как-то почти час бродил, когда из прачечной возвращался, уже думал, что и не выберусь…

Тьма подобралась к ногам.

Дверь он за нами притворил. Руки сунул в карманы.

– Кстати, не хотите?

Карамельки.

Это были две карамельки в мятых бумажках.

– Вид, конечно, не ахти…

– Спасибо, – Метелька сгреб обе и протянул одну мне. – А то и вправду… кто бы знал, до чего это тяжкое дело, людям помогать.

Он сунул конфету за щёку, а я развернул и замер. Пахло от неё странно.

Очень странно…

– Не вкусная? – заботливо осведомился Евгений, останавливаясь. – Но это ничего… побочный эффект…

– Какой? – я попытался разжать пальцы, понимая, что они уже не слушаются.

И что я проваливаюсь.

Куда?

В никуда.

Это не было сном. Я чётко осознавал, что стою в коридоре. То есть сперва стою, а потом начинаю заваливаться, но заботливый Евгений не позволяет мне упасть.

Подхватывает и кричит, громко, надрывно:

– Беги к Николаю Степановичу!

И Метелька, вдруг растерявшись, моргает, а потом сразу срывается на бег. Я хочу позвать его, но не могу. И рта раскрыть не получается. И только из горла вырывается какой-то полувсхлип, полусип.

– Надо же, – Евгений с лёгкостью подхватывает меня на руки. – Ещё и в сознании. Всё-таки сложно с вами, с Громовыми. Упёртые вы.

Тварь.

И тени… тени тоже оцепенели. Они были внутри меня, хотя я пропустил момент возвращения. Главное, что теперь сидели запертые в теле, как в клетке.

– Не дергайся, – строго сказали мне. – Оцепенение – временный эффект. Пройдёт. И никто не желает тебе зла.

Одно добро.

Тут вообще куда ни плюнь, все только это самое добро хотят и причиняют.

– Считай, что тебя просто пригласили на встречу, другое дело, что, конечно, место не самое обычное, но тут ничего не попишешь.

Евгений толкнул дверь, и я услышал протяжный скрип.

– И запомни, чем сильнее сопротивляешься, тем хуже будет. Расслабься.

Запах подвала.

Сырости. Земли. Камня.

– Просто представь, что это такой сон. В первый раз помогает.

Не сопротивляться?

Как не сопротивляться, когда тело цепенеет. И с каждым мгновеньем сильнее. А сознание живо. Ясно. И я прекрасно осознаю, что происходящее, что свою беспомощность. Накатил страх, даже ужас. Всеобъемлющий, лишающий разума и воли. Я ощутил чёрный крючок проклятия внутри себя и осознал, что именно оно, резко увеличившись в размерах, обездвижило тело и отделило от разума. И что, возможно, я до конца дней своих останусь в этой ловушке паралича.

Стоило представить такую перспективу, и я почти сорвался на крик, пусть немой, неслышимый.

Не сорвался.

Заставил себя стиснуть зубы.

Выдохнуть.

И сосредоточиться, пусть не на проклятии и параличе, но на собственном теле. Как он сказал? Будет хуже? Возможно. Поэтому есть смысл пока не дёргаться.

Хотя бы до тех пор, пока я не пойму, что происходит.

Вдох.

Выдох.

Дышу я по крайней мере нормально. Сердце тоже бьётся. Евгений… доберусь до падлы, скормлю теням.

Они были. Всё ещё были. Пусть теперь воспринимались глухо, отдалённо. Но всё-таки.

Я был.

И та дрянь внутри. Ну и человек вовне, но с человеком мы разберемся позже. Начать следует с проклятья. Возможно, разрушив его, я сумею выбраться. В нынешнем странном состоянии проклятие воспринималось как нечто вполне живое и самостоятельное, пусть и мерзостное до крайности. Оно свернулось вокруг сердца, обнимая его и намекая, что не стоит рисковать.

А то ведь чёрный червь и сдавить может.

И раздавить.

– Вот так. Здесь как раз хорошо. И время будет поговорить, и добежать успеют, а то ведь мало ли, – голос донёсся издалека. И кажется, меня положили куда-то и на что-то. Надеюсь, в жертву принести не планируют, а то ведь встречи тут бывают разными. Чужие пальцы раздвинули веки, но увидел я лишь прежнюю муть, в которой шевелилось пятно. – Ещё здесь? Это, дружок, неправильно… спать надо, иначе не получится. Ладно, я сейчас. Надеюсь, ты не боишься уколов? Впрочем, это ровным счётом ничего не значит…

Я ощутил прикосновение металла к коже.

И даже то, как игла пробила её, а потом и толстую стенку вены. Да что там, да я даже ощутил, как неведомое зелье тонкой струйкой проникает в кровь, смешиваясь с нею. И жжение. И боль. И холод.

И захрипел.

– Ну-ну, без самодеятельности… говорю же, ничего страшного не произойдёт. В первый раз, конечно, сложно, но потом будет легче…

Потом?

Надеюсь, он не собирается подсадить меня на какую-нибудь дрянь? Надо было…

– При следующей встрече поговорим, – мне закрыли веки. – Когда ты вернёшься.

Ну, значит, как минимум возвращение предполагается. И от понимания этого становится как-то легче.

В этот миг химическая дрянь, которую в меня влили, достигла проклятья. И то дёрнулось, выплюнув в сторону тончайшие жгуты, впиваясь ими в тело. Именно тогда я и провалился.

Сознание моргнуло.

Будто кадр перед внутренним взором сменили, но слишком быстро и дёргано. Потом кадры замелькали. Я летел в никуда, как долбаная Алиса, только без кролика. И без норы. Но летел. Это длилось, длилось… меня даже замутило, но благо, тело было слишком каменным, чтобы это имело последствия.

Всё остановилось резко.

Раз и…

Рывок.

И пустота, которая медленно обретает очертания предметов.

Случись всё наяву, я бы решил, что попал в полынью. Вокруг расстилались знакомые серые пустоши, правда какие-то мутные. Их словно подёргивала сизоватая дымка, сгущавшаяся в шагах трёх в плотную непроглядную пелену.

А ещё трава не шевелилась.

И запах. Здесь ничем не пахло. И трава выглядела нарисованной. И я.

Я стоял посреди поля ненастоящей травы в ненастоящем мире. Но стоял хотя бы сам. Поднял руку, уставился на ладонь. Пошевелил пальцами. Повторил со второй рукой. Наклонился и сорвал травинку. С виду – почти как настоящая, но на ощупь если, то из бумаги.

Иллюзия?

От дури, которую в меня вкатили? Какой в этом смысл? Проклятье одно. Потом второе. Укол… убить? Можно куда быстрее и проще. А это…

Я осмотрелся.

Решил было крикнуть, потом передумал. Пейзаж статичен, более того, ощущение, что одну и ту же картинку пропечатали повторяющимся кусками и склеили вместе, создавая одну большую декорацию. Ладно. Пускай. Зато я здесь не один. До меня донеслось эхо растерянности, одновременно недовольства и тут же – настороженности.

Тени тоже здесь.

И… глюк? Или всё-таки этот странный мирок по-своему реален? Или я воспринимаю его реальным? Чтоб… надо осторожно. В первую очередь с тенями. А то потом выяснится, что я приход поймал. В этом состоянии любой встречный гоблин может оказаться реальным человеком.

Там.

Главное, не сделать его мёртвым реальным человеком. А то ж в горячке всякое случается. Теней я придержал. На всякий случай.

– Эй, – я огляделся и подал-таки голос, а то стоять и молчать можно долго. Но это скучно и ясности не добавляет. – Кто тут со мной встречи искал, а?

По траве прошла волна, следом вторая, и высокие стебли склонились влево и вправо, образуя узкую тропу. Кажется, меня куда-то приглашают. Я наступил и замер, прислушиваясь. Ничего не произошло. И я сделал второй шаг. Третий.

За спиной дорожка из травы смыкалась, а мир возвращался к исходной статичной форме.

Я же уловил ещё одно отличие: в противовес кромешному данный мир был пуст.

Ни теней, ни даже признаков их. Тропа. Трава. Правда, тропа пошла вверх, и значит, мир не так уж статичен. А потом из серой мути выступили очертания колонн. Высокие. Тонкие, что стебли той же травы, они вновь же показались мне ненастоящими. Кто-то продолжал рисовать декорации, причём на диво неумело. И потому колонны у него получились плоскими. А фонтан кривобоким.

Вода из него текла.

Или не вода? Скорее на тяжёлый дым похоже, который укладывался этакими напрочь искусственными завитками. А вот за чашей стоял человек. И главное, в отличие от всего вокруг, он выглядел настоящим. То есть плотным, трёхмерным.

– Эм, – я остановился и помахал рукой. – Здрасьте вам!

Из-за дымки фигура его казалась несколько размытой.

Серой.

– Подойди, – голос был сухим. Жёстким.

И узнаваемым.

Мать же ж вашу!

И мою, покойную… обеих. Чтоб, а я говорил, что покойники в этом мире очень даже живые.

– Подойди, – повторил он, и в голосе прорезалось раздражение. – Вижу, что ты удивлён. Но и я тоже. Ты сильно изменился.

Я приближался медленно.

Очень медленно.

И Тьма внутри застыла. Как зверь, готовый к прыжку. Нет. Не сейчас.

– В лучшую сторону. И следовательно, я был прав.