Текст книги "Хозяин теней 8 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)
Глава 30
Глава 30
За последнюю неделю на Васильевском острове стали систематически исчезать коты из торговых помещений. Исчезающие коты сбываются куда-то на м. Охту по цене от 30 коп. до 1 рубля за штуку. Из их шкурок делаются меха.
Вести столицы
– Сав, а Сав… – меня трясли за ногу, за левую. Я дёрнулся, но избавиться от цепких пальцев Метельки оказалось не так и просто. – Сав, просыпайся. К нам директор.
Какой директор?
Откуда тут директор? И вообще, просыпаться было тяжело.
Вчера мы ещё пытались говорить.
И добавляли на доску, что имена, что факты.
Ту девушку-целительницу, с железной дороги, черты лица которой стерлись из памяти. И имя тоже исчезло, хотя я честно пытался. И Метелька вспоминал, как же её звали-то.
Целитель Шуваловых. И Демидовский туда же с очаровательной сиделкой.
Роберт, чтоб его… и девушки из подвала. Одоецкая. И дед её, которого я почему-то считал Одоецким, а он Вяземский. Хотя разница не так и видна.
Каравайцев и его машина.
Эразм Иннокентьевич и его машина. Оба этих имени никуда особо не вписывались, но тоже были частью мозаики. Просто с неопределенным местом.
Революционеры и их артефакты, смертельно опасные, пропитанные силой иного мира. Их куда приставить? Как?
Вот.
А когда мысли стали совсем вязкими, я уснул. Кажется, там в подвале и уснул. И потом помню сквозь сон, что меня несут. Тимоха? Точно. Идёт неспешно и о чём-то переговаривался с Мишкой.
А о чём?
– Сав, ну не дури. Проведать пришли. Пострадавших. Так что вид прими соответствующий, – на лицо шлёпнулась влажная тряпка.
– Чего…
– Умыться надо. Пока директор в палате у Шувалова. Спрашивает про самочувствие. И не один пришёл, с Георгием Константиновичем.
Чтоб, вот не те люди, которых я хотел бы видеть с утра.
– Вот, давай левый глазик открывайся, правый… – Метелька елозил тряпкой по лицу.
– А ты почему не в школе-то? – отбиваться получалось плохо.
– Так занятия отменили. Там расследуют. Происшествие.
– А, – тряпку я всё-таки отобрал, лицо протёр и не сдержал зевок. – Между прочим, больным полезен сон!
– Так то больным. А ты, когда спишь, на больного, уж извини, никак не тянешь. Больные и раненые не храпят!
– Я не храплю! – возмутился я и сел в кровати. Заскрипел матрац, провис. И Метелька тут же сунул под спину подушку.
– Слушай, – на свежую голову я вдруг сообразил, что мне вчера целый вечер покоя не давало. – А где Еремей-то?
А то у нас взрывы там, завалы и совет в подвале, на котором ему было, что сказать. Он же не появился.
– Уехал, – сказал Метелька, убирая тряпку, в которой угадывалось полотенце, на подоконник.
– Куда?
Даже обидно. Воспитанники чуть не померли в очередной раз, а он уехал! Мог бы хоть слово сказать. Поддержать морально.
Хотя он скорее бы физически затрещину отвесил, глубоко поддерживающую.
– Позавчера ещё. Его кто-то из старых приятелей нашёл… точнее он нашёл. Он давно уже весточку кинул. Про Воротынцева. Того, который в подвале… ну, умер.
Умер. Да, правильный термин.
– Он же с Сургатом связан был крепко. Вот. И не только с ним. Вернее Сургат связан с другими людьми. И если живой, то и связи живые. Еремей и подумал, что, может, есть кто-то, кто слышал там или видел.
Или мимо пробегал.
Логично, однако.
– Ну и весточка пришла от знакомого старого.
Мне этот поворот уже не нравится.
– Он это тебе сказал?
– Мишке. А Мишка мне и Тимохе, когда тот спросил. Ты спал, извини. Мишка и так сказал, потому что беспокоится. Он же собирался туда и обратно, а тут вот подзадержался что-то.
Мишка беспокоится, а я вот, выходит, что и нет. С глаз долой – из сердца вон? Так, что ли? И Еремей молодец. Мог бы сказать. И вовсе, какого он один отправился?
– Он вчера звонил. По тому номеру, ну, помнишь, ты придумал?
Я дотянулся до полотенца, выжал его и приложил ко лбу. Голова ныла. Всё-таки тяжкое это дело – заговоры устраивать. Ну и разгребать их ничуть не легче. Ещё немного и мозги точно через уши полезут.
– Та потаскуха…
И снова имя выпало из памяти. Случайный человек ведь.
– Она. Так просил передать, что есть кой-чего, но проверить надобно.
– Вот взрослый же человек, а полез…
Договорить я не успел, потому что Тьма внутри заворочалась. Ага, стало быть, болезного Шувалова проведали и наш черед настал.
Нет, Еремей – гад.
Ведь опасно же. Очень. Мог бы и Тимоху взять, чтоб приглядел. Он бы не стал соваться близко, а Бучу, чай, никто б и не увидел. Я понимаю, что у него знакомцев хватает, и что авторитет у него имелся, и что те люди не стали бы говорить с чужаком.
Не так, как со своим.
Но всё одно, лезть в одиночку – это… это глупость. Подростковая.
Там… – Метелька покосился на дверь и торопливо поправил одеяло. – Выражение лица сделай нормальное.
– Это какое?
– Не такое, как сейчас. Несчастное. Как у сиротки.
– Сам ты сиротка…
Одеяло я подтянул и откинулся на подушку, а Метелька присел рядом.
– Там твой старый знакомец, который с телефоном всё обустроил, про тебя спрашивал. Хотел, как у тебя минутка выдастся, поговорить. Вот, я и передал, чтоб сюда заглянул. Что? Николай Степаныч тебя сегодня не выпишет. Он сам сказал. И Шувалова не выпишет. Ему старший звонил и велел тут держать. Ну и тебя тоже…
Скрипнули доски.
И дверь распахнулась, обрывая разговор.
– Доброго дня, молодые люди, – Евгений Васильевич изобразил улыбку. А я подумал, что во всей гимназии директор – самая подозрительная личность. Стоит выше всех, обо всём знает, ко всему имеет доступ.
И вообще, у меня паранойя.
От тяжелых условий бытия.
– Доброго, – Метелька вскочил. И я попытался, на что Евгений Васильевич торопливо замахал руками.
– Лежите, лежите, молодой человек… как ваше самочувствие?
– Ничего. Нормально. Только голова болит, – сказал я, между прочим, чистую правду. – Но я готов вернуться к учёбе.
А вот тут уже совсем даже не правда, но это ж мелочи.
Евгений Васильевич покивал головой и обернулся на Георгия Константиновича, который держался за спиной, мрачен и явно недоволен происходящим.
– Учебное рвение – это хорошо. Но и о здоровье стоит побеспокоиться. А потому будем рады вас видеть в гимназии, – сказал Евгений Васильевич, правда, как-то не очень радостно, будто в чём-то заподозрив. – Но не раньше, чем это разрешит целитель.
– Конечно, – я кивнул, подумав, что можно и каникулы бы устроить. Причём мысль была совершенно подростковой, бестолковой, но такой вдруг притягательной.
– Однако сейчас вы в состоянии вынести беседу? Недолгую? Мне крайне важно понять, что произошло.
Так, а вот тут я не уверен, о чём рассказывать.
– Евгений Васильевич, вы присаживайтесь, – Георгий Константинович подвинул стул и поглядел на Метельку. – А вы, молодой человек…
– Нет, нет, не стоит… – Евгений Васильевич взмахнул рукой, – в конце концов, вряд ли он услышит что-то и вправду тайное.
Директор издал нервный смешок.
Ну да, по сравнению с тем, что Метелька слышал, и вправду, ничего тайного здесь не предвидится.
– Тем паче, вашему другу будет спокойнее. Он испытал глубочайшее нервное потрясение, едва не погиб… – Евгений Васильевич печально покачал головой. – А потому не будем усугублять. Дело, как понимаете, крайне серьёзное. Это просто немыслимо! Взрыв и где! В нашей любимой гимназии.
Вот что-то чем дальше, тем меньше я ему верил.
Евгений Васильевич издал горестный вздох.
– Это несчастливый год. Ужасный, просто ужасный… школу того и гляди закроют.
Георгий Константинович кашлянул, напоминая, что не стоит откровенничать с учениками. Вот только Евгений Васильевич его будто и не услышал.
– А учителя? Ещё недавно я каждый день получал стопки писем от желающих преподавать. Самые лучшие, самые именитые учителя желали стать частью нашей большой семьи, а ныне… сперва несчастье с милейшим Павлом Юрьевичем, потом – с Каравайцевым. И вот Эразм Иннокентьевич! Рок! Это не иначе, как рок…
– И нарушение правил! – не выдержал-таки Георгий Константинович. – Сколько раз я говорил, что занятия отдельных личностей и их идеи небезопасны!
И брови сдвинул.
– Уверен, что имел место несчастный случай! – произнёс Евгений Васильевич с нажимом. – Тем паче, что и сам Эразм Иннокентьевич пострадал…
– Вчера он не выглядел пострадавшим, – Георгий Константинович произнёс это в сторону, с видом одновременно несогласным и горделивым.
– У него сильнейший нервический шок…
Почему у меня такое чувство, что я стал участником спектакля, причём самодеятельного. И актёры безбожно фальшивят, так, что у меня зубы заныли.
Я покосился.
Нет, Евгений Васильевич с виду обычный человек. Как и Георгий Константинович. Но вот эта игра… хотя играет только директор. И не понять, почему. Но бездарно.
Совершенно.
– И где нам взять замену? А эти заявления? И газетчики раздули скандал из-за ерунды! И теперь всё висит на волоске. Буквально на волоске! Приходится объединять классы, перекраивать расписание, менять программу! Но если ещё кто-то уйдёт, школу придётся закрывать. А расследование? Жандармерия? И Синод… и… – он всплеснул руками и охнул. – Савелий, нам крайне важно знать, что произошло. Если школу закроют, боюсь, ваша учёба прервётся.
Ну, не то чтобы это вызвало переживания.
– И это весьма опечалит вашу дорогую попечительницу…
Он меня шантажирует, что ли?
Пытается.
– И надеюсь, вы понимаете, что в других школах к человеку вашего звания… и поведения отнесутся иначе.
Точно.
Но зачем? Какой в этом смысл?
– Конечно, Евгений Васильевич! Это будет очень печально, – глаза я выпучил, надеясь, что это выглядит достаточно эмоционально. – Мне так нравится у вас учиться! Я был так счастлив, что попал к вам.
– И чудесно… и это взаимно. Мы всегда умели ценить таланты.
Торг.
Вот что это. Обыкновенный торг с игрой в недомолвки, правда, всё ещё сложно понять, чего он хочет.
– И потому надеюсь, что вы, когда придёт пора выступать на заседании Попечительского совета, скажете…
И молчание.
Выразительное.
– К школе у меня нет ни малейших претензий, – я едва не рассмеялся, до того нелепой и мелочной показалась эта возня. – Произошёл несчастный случай. Точнее прорыв. Полынья. Я почувствовал неладное, дар заставил насторожиться. И попросил Эразма Иннокентьевича вывести детей из лаборатории. Он это и сделал. И благодаря его усилиям обошлось без жертв.
– Да, да, несомненно, – закивал Евгений Васильевич. – Полынья – это… это многое объясняет.
А заодно уж снимает со школы ответственность, потому что прорывы с той стороны – это вещь напрочь стихийная, а стало быть, контролю не поддающаяся и от школьных порядков не зависящая.
– Я решил посмотреть, что да как. Думал, что хватит сил закрыть. Я же Охотник.
– А вам случалось прежде?
– Закрывать – нет, а вот тварей отлавливать – да. Там сперва всякая мелочь лезет. Но я подумал, что даже если пока и мелочь, то потом её ловить замучаешься. Ещё до школы доберётся. А там малышня. К детям часто цепляется.
Объяснение напрочь кривое, но какое уж есть. Но оба моих визитёра кивают.
– А Шувалов? – уточнил Евгений Васильевич.
– Он тоже чуял. И со мной отправился. Вдвоём интересней.
Георгий Константинович отвернулся к окну, явно пытаясь совладать с желанием высказаться. Ну да, это ж идиотизм чистой воды. С точки зрения взрослого человека.
Но мы-то с Димкой не совсем и взрослые.
И потому объяснение, пусть и с натяжкой, но кажется логичным.
– Вот, зашли в комнату, а там машина та, которую Эразм Иннокентьевич делал. Ну и твари. Много тварей. Полынья и вправду была. И они попёрли. Я по ним бахнул силой.
А что силушки во мне есть, это любая экспертиза подтвердит.
– А тут Эразм Иннокентьевич как раз появился. Он за нами пришёл. Забеспокоился. Вот.
– И дальше?
– А дальше бахнуло.
– Как?
– Ну так… бах и всё. Я и понять не успел, чего случилось. У Димки щит сработал. Под ним и лежали. Эразм Иннокентьевич всё причитал, что машина его сломалась.
Раз уж ему нервное потрясение диагнозом поставили, то и будем поддерживать легенду.
– А эта машина, она не могла стать причиной взрыва? – уточнил Евгений Васильевич.
– Не, – я мотнул головой для правдоподобности. Надеюсь, у меня получается менее фальшиво, чем у них. – Она ж выключенная была.
– А полынья? Она могла бы полынью создать?
– Тоже нет. Полыньи, они ж сами собой появляются. А такого, чтоб кто-то их создавал, не бывает. Это… это б открытие было бы, когда б кто-то да научился.
Но кто-то определённо его совершил.
А ещё научился соединять свет и тьму так, чтобы в нужный момент они бахнули. Кстати, даже если бы Эразм Иннокентьевич и выжил при взрыве, его бы точно сожрали твари. Обездвиженный и слабый дарник для них знатная добыча.
– Тогда… – Евгений Васильевич явно оживился. – Это многое меняет… объясняет… действительно, несчастный случай.
Он кивнул и поднялся, даже несколько поспешно.
– Вы ведь повторите свою историю? Если в том будет нужда?
– Конечно! – сказал я, вперившись взглядом. – Для родной школы – что угодно!
Евгений Васильевич кивнул и так же пафосно ответил:
– Нисколько в вас не сомневался.
И вышел.
За ним следом вышел и Георгий Константинович
– Сав, – тихо спросил Метелька, глянув на дверь. – А что это было?
Ответить я не успел, потому что дверь открылась, пропуская Георгия Константиновича. Так, а он что забыл? Взгляд мрачный, недовольный. И улыбку вымучивать не стал.
– Евгений Васильевич забыл передать, – Метельке протянули красивую корзинку с ленточкой. – Гостинцы. Чтобы выздоровление ваше прошло быстрее…
– Спасибо, – корзинку Метелька принял.
– Но… – Георгий Константинович оглянулся на дверь и тихо произнёс: – Не стоит спешить. И да, Савелий. Я рад, что вы проявили такое, не свойственное возрасту, понимание ситуации… и поверьте, мы этого не забудем.
И ушёл.
Ну да, прям как в мультике.
Мы тебя никогда не забудем. Мы тебя никогда не оставим. И звучит, главное, полновесной угрозой.
– Сав? – Метелька сунул нос в корзинку. – О! Кулич! Будешь?
– Буду, – я сел на кровати и потянулся. Тьму выслал за дверь, чтобы проводила дорогих гостей. А ну как у них опять появится желание вернуться?
Но нет…
Уходят.
Вон на крыльце встали.
– Запретить, – донеслось нервическое. – Евгений Васильевич, я понимаю, что вы пытаетесь поддерживать традиции школы, что, несомненно, достойно всяческого уважения. Однако в нынешних тревожных обстоятельствах следует…
– Помилуйте, – директор перебил Георгия Константиновича. – Я и без вас знаю, что именно следует делать в нынешних обстоятельствах. Вы же слышали, что сказали мальчики. Имел место несчастный случай. Увы, не первый и не последний. Слышали, может, три дня тому на суконной фабрике прорыв случился? А до того на торжище. Жертвы были. Синод разослал предупреждения. А жандармерия – особый циркуляр. Предупреждение. О дестабилизации общего энергетического фона столицы. Из-за кладбища…
– Евгений Васильевич, – голос Георгия Константиновича был тих. – Вы же понимаете, что дело не в кладбище. Это эксперименты. Незаконные эксперименты, к которым он привлекал учеников. И с вашего, заметьте, одобрения. Чудо, что никто не пострадал.
– Эразм не делал ничего, что могло повредить здоровью. Напротив, если бы его работа увенчалась успехом, это был бы прорыв! Представьте, наши ученики получают не только знания, но и возможность укрепить, развить собственный дар…
– Теория. Опасная теория, – Георгий Константинович заложил руки за спину. – А каковы последствия этого… развития? Да, может, дар усилится, но какой ценой? А если срыв? Или дестабилизация? Или и вовсе… хватает всякого. Вам ли не знать, насколько могут быть опасны подобные опыты. Тем паче речь идёт о детях!
– Вы чересчур осторожны, – директор произнёс это с явным недовольством.
И Георгий Константинович отвернулся, явно сдерживаясь, чтобы не ответить. Он готов был сказать, что-то резкое, злое, но сдержался.
– В любом случае, – Евгений Васильевич произнёс это жёстче, – дальнейший разговор напрочь беспредметен. До опытов на детях дело не дошло. И не дойдёт. Машина уничтожена, Эразм Иннокентьевич заболел…
Он поморщился.
– До чего не вовремя…
И продолжил:
– А нам предстоит заседание Попечительского совета. И что-то с флигелем решить, с жандармами… вот до чего же не вовремя всё. До чего же… к слову, Георгий Константинович, помнится, вы говорили о необходимости ремонта в некоторых классах. Не получится его присовокупить…
Дальше я слушать не стал.
Глава 31
Глава 31
Из самых достоверных источников нам передают, что среди руководящих сфер существует искреннее желание положить конец всем рассказам и пересудам по делу Азефа, и представители правительства не думают отрицать факта, что Азеф был агентом охранного отделения, вместе с тем будет высказано совершенно определенно, что никогда ни один из министров внутренних дел и ни один директор департамента не знали о том, что Азеф одновременно подготовлял какие-либо террористические акты и что с ведома этих лиц такие акты не могли бы быть предприняты. [1]
Известия
В корзине помимо куличей и пряников, которые Метелька выложил на стол, нашлись и книги.
– «Учебная книга русской словесности»[2], – прочитал он бодро. И вытащил вторую. – Ага, а тут «Русская хрестоматия». Ты что читать будешь?
– Я? Ничего не буду, – я сел в кровати и потянулся. – А где все?
– Ну… Орлов с Демидовым домой поехали. К Демидовым. Меня звали, но я лучше с тобой, а то чуть уеду, а ты куда-то да вляпаешься.
Книжки Метелька тоже на стол выложил, потеснив куличи.
– Извини, я не нарочно.
– Понимаю. Просто… ну как-то так, – он пожал плечами. – О, тетрадки. И учебник…
Заботливое у нас начальство.
– По арифметике. Слушай, так чего они хотели? А то я так и не понял.
– Задницу свою прикрыть, – сказал я, широко зевнув. – Взрыв в школе – это ж скандал. А тут и взрыв, и прорыв, и эксперименты. Да будь они хоть десять раз безопасными, но если кто узнает, что в гимназии на детях опыты ставили… кто поверит, что безопасные? И присочинят, и переврут. И вообще…
– Ну да. Пожалуй, что…
– И приходили выяснить, не увидели ли мы там чего-нибудь этакого, ненужного. И не намерены ли жаловаться. И вообще, что мы видели, что поняли, как будем себя держать.
– А… ну так-то да, – Метелька подвинул куличи и на книги поглядел печально. – Ты там же ж не будешь ничего говорить? Ну… так-то школа ж хорошая.
– Скажи ещё, что учиться нравится.
– Да не особо-то, но… я ж не дурак. Я понимаю, что учёному в жизни всяко легче. Да и с тобой-то подле… ну ты учёный, а я что? Баран бараном? И тебя позорить? Нехорошо.
Он покачал головой.
Своеобразная логика, и мотивация тоже, но она хотя бы понятна.
– У нас-то к батюшке ходили, – протянул Метелька. – Буквы учить. Он, когда тверезый, хороший. Всех пускал. Даже девок. Говорил, что грамотная жена любому сгодится. И овец посчитает, и подати, и вовсе…
Метелька вздохнул. И добавил:
– Правда, когда с перепою, то мог и за чуб оттаскать, и кинуть чем… но тут все разумели, что ежели на рожон не лезть, то и ладно будет. В соседней вёске так немца наняли, от всего обчества. Так он розгами сёк. Чуть что не так, то скоренько на лавку и по заднице голой. А иные, я слыхал, на горох ставят, а то и вовсе плёткой отходить могут. Не, у нас то даже не матерятся.
– Не закроют, – пообещал я, к слову, вполне искренне. – Сдаётся мне, что даже если б там и взаправду бомба была, школу не позволили бы закрыть.
Слишком многое на ней завязано.
– О! А тут записочка…
– Где? – я протянул руку, и Метелька подал книгу, меж желтоватых страниц которой выглядывал белый уголок.
Тоненький листок бумаги сам собой выскользнул в ладонь, разворачиваясь.
И…
– Чего там? – поинтересовался Метелька.
– Ничего, – я перевернул листок.
Чистый.
Обычный такой. Почти. Не тетрадный. Бумага плотная, белая. Пахнет… лилиями. Очень и очень слабо, но ощутимо. И запах этот заставил меня поморщиться.
– Николя. Зови. Срочно, – я отложил листок и понюхал собственные пальцы.
Метелька, не став переспрашивать, опрометью бросился из палаты.
Спокойно.
Запах… может, примерещилось? Но лилиями воняло и от пальцев.
Яд?
Логичнее куличи отравить. А листок в книге… хотя, может, саму книгу?
Я огляделся, стянул с подушки наволочку и обернул пальцы. Вот так. И книгу взял, ту самую «Русскую словесность». Понюхал. Нет, здесь запах лилий совсем слабый.
Вот будет потеха, если окажется, что кто-то собирался письмо написать и сбрызнул бумагу любимыми духами.
– Савелий⁈ – Николя вбежал, запыхавшись. – Что тут…
– Извините, я не хотел напугать, но… есть ощущение, что с этой вот бумажкой, – я попытался подцепить листок за край. – Всё непросто. От неё пахнет смертью. И я сейчас буквально говорю.
– Не трогай.
– Но могу ошибаться. Я просто… у смерти есть запах. Это не образ, а такой вот вполне конкретный запах.
– Понимаю, – Николя кивнул. – Как ты себя чувствуешь?
– Нормально. Тени тоже спокойны. Наверное, если бы что-то и вправду не так, они бы услышали. Но они спокойны.
А я панику развожу.
Стыдно, Громов.
– Это ещё ни о чём не говорит, – Николя подошел и склонился над бумажкой. Пальцы сложил щёпотью и потянул. Между отдельными пролегли тончайшие зеленые ниточки. И они потянулись к бумажке, коснулись и оплели её.
А потом распались.
– И? – спросил Метелька, выглянув из-за плеча Николя. – Отравлена?
– Нет. Определённо, нет. В бумаге и на её поверхности нет ядов. Да и в целом посторонних веществ. Но… – Николя взял его за уголок и поднёс к носу, сделал глубокий вдох. – Но запах смерти, как вы изволили выразиться, присутствует. И да, он совершенно особый, ни с чем не спутаешь.
То есть, мне не примерещилось.
– Впрочем, объяснение может быть простым. Она лежала там, где умер человек. Иногда вещи цепляют на себя всякое.
М-да. Всё-таки паранойя, она такая.
– Но вы правильно поступили, – листок Николя положил на подоконник. – Лучше уж ошибиться, чем…
Он не стал договаривать.
А оно и не надо. И без слов понятно, что если у вас паранойя, то это ещё не значит, что за вами не следят.
– Однако, раз уж я тут, позвольте, я вас осмотрю…
И вот не откажешь. Но мне не жалко. Пусть смотрит. Да и Татьяне оно спокойней.
– А что с Эразмом Иннокентьевичем? У него и вправду нервный срыв?
– Не совсем. Он, конечно, испытал сильные эмоции, но не настолько, чтобы они повредили здоровью. Скорее уж Алексей Михайлович проявил живейший интерес и к опытам, и к машине. И предложил задержать пациента, пока он определит, где Эразм Иннокентьевич продолжит работу. Если всё так, как он говорит…
Николя умудрялся рассказывать и крутить меня, ощупывать, заглядывать в глаза и уши.
– То его открытие многое изменит. Это тоже революция. Тихая. И хотелось бы, чтобы таковой осталась…
– Понял.
Не дурак.
– Вот и отлично. Что ж, Савелий, вынужден признать, что вы совершенно здоровы. Но ваша сестра настоятельно просила никуда не уходить до её возвращения. А потому предлагаю вам навестить вашего приятеля Шувалова и с ним наведаться в столовую. Сегодня, помнится, борщ обещали.
Борщ? Борщ – это аргумент.
У дверей я оглянулся. Листок лежал на кровати. Нет… как-то неспокойно мне, что ли. А главное, и понять, в чём дело, не могу.
– Тьма, – я осторожно коснулся тени. – Пригляди, а?
А то мало ли что.
Ничего.
Лист лежал. Тьма окружила его кольцом, то ли охраняя, то ли чтобы приглядывать было удобней. Её поверхность подрагивала, но и только. Разве что запах лилий сделался ярче. А это неправильно.
– Дим? – раз Шувалов пришёл с нами, я решил и его припрячь. – Глянешь? Только чур руками не трогать. Не нравится мне он.
– Чем?
– Мне от него лилиями воняет. А мне лилиями воняет, когда или кто-то умер, или собирается. Николя сказал, что яда нет. И вообще ничего такого не почувствовал.
– Ясно. Зевс?
Зверюга, протиснувшаяся в палату бочком, уставилась на хозяина, потом на Тьму, и заворчала. Тьму я потянул к себе, хотя ей это не понравилось.
Умертвие подошло к листку и ткнулось носом. Вдохнуло. Вот у него дышать-то нечем, а оно всё одно! Рёбра растянулись, пасть приоткрылась. И я прямо слышу, как воздух в лёгкие несуществующие входит и из них же выходит.
– Ага, – сказал Шувалов. – Понятно.
– Что понятно?
– Интересная штуковина, – он присел рядом и провёл ладонью над листочком. – Что ты знаешь о проклятьях?
– Ну… – я поглядел на Метельку. – Знаю, что они есть.
– Ага, – подтвердил Метелька. – Мне бабка рассказывала. В соседней деревне ведьма одна жила. Такая прям страсть. Совсем людям житья не давала. Бывало выйдет, станет у забора и глядит. Пройдёшь мимо и всё, проклятый.
– Ерунда какая, – Шувалов наклонился ближе к листочку. – Так не бывает, чтобы взглядом проклинать.
– Бывает! Бабкина мамка про неё сказывала. Что, мол, ежели она фигу в спину скрутит, то к вечеру чирьями весь покроешься. А коль в след сплюнет, то волосья полезут. Люди терпели, терпели, а потом собрались и погнали из села. Хотели камнями бить, но батюшка не позволил.
– М-да, – Шувалов только и сумел сказать.
– Дим, кстати, а ты отцу про книгу…
– Сказал. Точнее передал через Германа. Тот утром заглядывал. Отец пока в Лавре, а как вернется, так поиски и начнёт. Обряд должен проводить глава рода. И в старом поместье. Я тоже уеду, точнее уже почти. Герман сейчас закончит разговор и придёт… чем больше нас, тем сильнее будет связь.
Димка опять потрогал череп, висевший на нитке.
– Это хорошо? – уточнил я.
– Наверное. Но да, если книга в этом мире, мы её найдём. А листок проклят.
Вот тебе и здравствуйте.
– Где ты его взял? – уточнил Шувалов.
– В книге лежал. А разве можно проклясть бумагу?
– Проклясть можно что угодно. Другое дело, что всё зависит от того, какое это проклятье и как долго оно должно держаться. Скажем, для смертельных бумага не годится. Здесь нужна кость и не любая ещё подойдёт. Или камень, но тоже не любой. На короткий срок хватит кожи в особой обработке.
Значит, не смертельное.
Странно.
Зачем директору или Георгию Константиновичу проклинать не самого умного ученика? Тем паче не смертельно. Ладно бы они догадывались, что я того и гляди нарушу их коварные планы по захвату мира… или не их? Сомневаюсь, что Профессор этот вовсе о моём существовании знает. Да и, будь у них приказ меня убрать, то почему бы не дождаться возвращения в школу? Зачем проклинать там, где кругом целители? Тем паче если Шувалов говорит, что проклятье не смертельное.
– А какое оно? – уточнил я.
– Не знаю… да и… погоди, – Димка осторожно, придерживая листок за края, поднял его и выдохнул что-то, увиденное мной этаким клубком мошкары. Та заплясала над белой поверхностью и тотчас осела на неё, облепив лист.
– Жуть какая… – Метелька вытянул шею.
Мошкара прилипала, вырисовывая странные знаки.
– Да, – на лице Шувалова появилось выражение крайне довольное. – Теперь я могу с уверенностью сказать, что это наша книга… это не проклятье. Точнее не совсем. Это лишь часть его. На самом деле чирья или там облысение – это не проклятья, это ерунда. Никто не станет тратить силы на такую мелочь. Любое проклятье представляет собой конструкцию весьма точную и сложную, которая должна лечь на предмет без внешних проявлений. Если артефактор может позволить себе дорожки прокладывать, использовать свойства металлов и камней, то для проклятий важна скрытость. Поэтому мастер использует структуру материала. И да, на камни драгоценные проклятья хорошо ложатся. Там отличный резерв. А резерв – это основная проблема. Конструкт даже в неактивной форме должен как-то поддерживаться. Переход же в активную связан с выбросом энергии.
Слушаю и понимаю, что я всё ещё неуч. И неуч конкретный такой.
– Далее не любой материал способен вместить в себя тёмную энергию. На этом листе через пару часов появятся желтые пятна. К вечеру он побуреет, а к утру от него горсточка тлена останется. При том, что силы в нём капля. Проклятые вещи, если речь не о драгоценностях, долго не живут. Их задача – доставить проклятье до конечного носителя. Хотя да, используют… и сапоги проклинали, и дамские перчатки, и нижнее бельё, и многое иное. Но драгоценности чаще всего. В драгоценном камне проклятье, если работал действительно мастер, может жить столетиями. Причём часто оно дремлет. Скажем, если настроено на определенные условия…
– Это как?
Действительно ж интересно.
– Допустим, днём брать и носить безопасно, а вот если примерить ночью, то всё… узкое временное окно для срабатывания. Или, допустим, нельзя использовать силу. Или силу огня там, земли или воды. Тогда для всех других дарников вещь будет обычной.
– А кому-то не повезёт.
Например, мне.
Хотя… нет, это уже мания.
– Но смысл проклинать меня, если… ну, не смертельно.
– Погоди, – Шувалов наклонился и понюхал лист, потом сунул под морду Зевсу и разочарованно произнёс. – Развеялось… но ты не прав, что не смертельно.
– Ты ж сказал!
Чтоб, я запутался. И по выражению лица Метельки вижу, что не только я.
– Само по себе это проклятье не смертельно, – Шувалов кивнул, соглашаясь, что такое говорил. – Но я же упомянул, что это лишь часть его. Даже не столько проклятье, сколько метка. И предназначена она, чтобы притянуть вторую часть, а возможно и третья есть, и даже четвертая. Существуют проклятья, которое состоят из дюжины частей. Каждая отдельно взятая достаточно мала. И потому может быть нанесена на материалы, совершенно непригодные на первый взгляд.
– Например на бумагу? – предположил Метелька.
Шувалов кивнул.
– И на бумагу, и на ткань, причём достаточно крохотного клочка, к примеру заплатки. Более того, их можно поместить даже на хлеб или вот кусок мяса. Правда, конечно, оно будет воздействовать на продукт, ускоряя процессы разложения. Поэтому вкус у такого хлеба окажется своеобразным. Скорее всего человек сочтёт, что блюдо испортилось. Однако тем не менее хватит и одного укуса, чтобы это проклятие прицепилась к носителю. Да и не укуса, прикосновения, если работал мастер. Части целого потянутся друг к другу. Таким образом проклясть можно практически любого. Достаточно времени от времени подбрасывать человеку незаметно… не знаю, нитки, клочки ткани, листы бумаги, да что угодно. Причём делать это можно далеко не в один день, а растянуть процесс на неделю или даже месяц. Проклятие будет жить сохраняться подпитываться извне и собираться. Заодно подтачивая жизненные силы организма. С определенного этапа оно ими и начнёт питаться, всё ещё разрозненное и невидимое извне. Пока, наконец, не сформируется полностью.
Я посмотрел на лист бумаги совсем другими глазами.
– И зачем такие сложности? – Метелька удивился и тоже посмотрел. Вряд ли он увидел что-то новое потому что лист по-прежнему выглядел до отвращения обыкновенным. Шуваловское дыхание развеялось, и поверхность обрела исконно белый цвет.
Димка пожал плечами.
– Есть люди, до которых крайне сложно добраться, – произнёс Шувалов и задумчиво поглядел на меня. Потом на Метельку. И снова на меня. – Представь человека, у которого отличная охрана. Который вовсе с этой охраной не расстаётся. И служат в ней не только воины.
