Текст книги "Хозяин теней 8 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Умный, падла.

Это я про Профессора. И расчёт ведь точный донельзя. Ты тут строишь тихонько новый чудесный мир, и не просто так, а для детей своих. А эти самые дети растут где-то там.

Заодно и надавить можно, если вдруг устанешь строить или ещё какая дурь приключится.

– Тогда… – голос Татьяны звенел натянутой струной. – Почему Громовы погибли?

Глава 23

Глава 23

В Москве распространяется пространное воззвание под заглавием: «Пора вспомнить о науке», выпущенное партией академического порядка университета св. Владимира.

Вести

Вопрос из числа неудобных.

Очень неудобных.

И доска чёрная с написанными именами и датами ответа не даёт. И пауза тянется, тянется… ответа внятного ни у кого нет.

– Может, потому и погибли, – Тимоха оттолкнулся от стола, и стул под ним заскрипел, – что отец не пожелал умирать? Или начал пересматривать взгляды. Случилось именно то, что и хотели предотвратить. Это ведь возможно?

Ещё один вопрос. На сей раз риторический.

– Почему тогда ему позволили задержаться? – Карп Евстратович вывел имя.

Василий Громов.

Татьяна отвернулась. А вот Тимоха и Мишка уставились на него, явно задумавшись каждый о своём. Кем он был, Василий Громов?

Талантливым мудаком?

Недооцененным гением?

Или просто человеком, который ошибся, выбрал не ту сторону, а платить за ошибку пришлось другим? Всё слишком мутно. Муторно. И ненавижу вот так, наугад.

– Он был охотником, – я позволил себе заговорить, раз уж все выразительно молчат. И слово само легло на языку. Мудак или гений – это предположения. Охотник – реальность. И отправная точка. – Охотников ведь немного. Особенно таких, которых зацепила эта вот идея, о переустройстве мира. Или о науке. Точнее…

Я думал на ходу. И главное, получалось.

– Он был охотником и учёным.

– Сочетание крайне редкое, – согласился Николя, накрыв руку Татьяны.

– Именно. А ещё он был охотником из рода Громовых. И имел доступ к ресурсам…

– Если он ходил на ту сторону, то мог добывать и сам, – проворчал Тимоха.

– Мог, – согласился я. – И наверняка добывал. Но ведь ресурсы – это не только травка с другой стороны или какая-нибудь хитровымученная тварь. Нет. Это ещё и знания. Родовые архивы. Тим, ты мне рассказывал кое-что из прошлого. Я ведь не ошибусь, сказав, что библиотеку Громовы собрали обширную?

– Не ошибёшься.

– И что чужаков в неё не пускали?

Кивок.

– Библиотека родовая. И только для Громовых. Там не все книги… скажем так… – Тимоха поглядел на Слышнева, который кивнул и завершил фразу:

– Были бы одобрены Синодом?

– Именно. Да, род имел некоторые привилегии, но…

Иногда лучше промолчать, чем доказывать потом, что имеешь право. Понимаю. А ещё понимаю, что в этом мире к книгам необходим прямой доступ. Их нельзя сфотографировать. Точнее можно, но сложно сделать это незаметно. Их нельзя скинуть на флэшку, а с неё перегнать на облако. Или вовсе напрямую, без флешки, в пару кликов.

Их надо брать в руки.

Листать.

Читать.

Выписывать то, что показалось важным. Да и если копировать, то вручную, а это требует времени. Очень много времени. Даже если фотографировать, то технология не позволит сфотографировать всё. Надо сначала найти нужные места. Потом снять.

Проявить плёнку, надеясь, что она рабочая, а не с засветами. И распечатать, тоже как-нибудь так, чтобы снятое можно было прочесть.

– И в этой библиотеке хранились не только книги, да, Тим? Были ведь какие-то личные дневники, заметки, воспоминания. Помнишь, Тань, ты про рисунки рассказывала? Про то, что наша тётка зарисовывала и записывала? И собиралась создать атлас растений того мира?

Оба кивнули.

– Николай Степанович, я не ошибусь, если скажу, что такая информация – ценна?

– Это просто наблюдения, – Тимоха пожал плечами. – Путевые заметки. Там нет ничего научного.

– Это вам кажется, что нет, – Николай Степанович принялся тереть стёкла очков. – На самом деле юноша прав. Это не просто дневники и заметки. Это знания. Знания о кромешном мире. Знания, которые собирались поколениями… да, Громовы, как и многие другие старые рода, вряд ли их систематизировали. Вас больше интересовала практическая сторона, как я понимаю. Это нормально. Но я уверен, что о том мире вы и ваши предки знаете куда больше, чем учёный совет университета в полном составе. И да, Савелий, я понимаю, что ты хочешь сказать. Если им был интересен кромешный мир, они не прошли бы мимо таких сокровищ.

– То есть отец остался ради библиотеки? – глухо спросила Татьяна и обняла себя.

А ведь она, наверное, надеялась, что он остался из любви к её матушке.

К ней.

К Тимохе.

Нет, она не наивна. Она знала, что этой любви не было. Но продолжала надеяться. Такой вот женский парадокс. И не только женский.

– И лаборатории. И ещё… – я замялся, но сказал. – Ради алтаря.

Ведь не просто ж так он Воротынцева заинтересовал.

– И родника на той стороне, – завершил мою мысль Тимоха. – Дед рассказывал, что он частенько выходил в кромешный мир. Что носился с мыслью найти в развалинах ещё что-то. Следы другой цивилизации…

Или знания.

Книга же откуда-то да взялась, та, чёрная, которая так заинтересовала собратьев по высоким идеям.

– Пожалуй, звучит логично, – Карп Евстратович подвёл черту под именем. – И вправду… архивы большие, чтобы перебрать их, понадобится время. Посторонних он привлечь не мог. Вынести библиотеку тоже. Некоторые книги да, но это всё одно отняло бы время. А ещё добавим эксперименты, которые он проводил. Доступ к ресурсам. Возможности, которых не было у Философов. Да, чтобы пользоваться всем этим, Василий Громов должен был оставаться в семье. Но потом что-то изменилось…

И Громовы погибли.

– Возможно, с возрастом приходило понимание, что не всё так благостно? – предположил Карп Евстратович, крутя в пальцах мел. И белые следы выделялись на коже. – С возрастом пыл душевный утихает, а место красивых идей занимают тихие будни…

Орлов фыркнул.

И снова получил в бок от Демидова. Но жандарм лишь головой покачал.

– Понимаю, звучит в ваши года неправдоподобно, но так оно и есть. Взгляните на всё иначе. У Василия Громова была семья. Жена. Дети. Род, где его начали уважать и ценить, как артефактора. Собственные проекты. Идеи. Исследования. Работа в университете. Печатные труды, которых он издал немало. То самое уважение и признание, которого он желал.

И без всякого тайного братства, но само по себе?

Собственный путь? Мог ли он в какой-то момент показаться настолько привлекательным, чтобы отец захотел отойти в сторону?

– И он предал идеалы братства Философов? – Орлову было тяжко сидеть, но он изо всех сил старался. – И они решили его наказать?

– Я бы представил всё не так радикально. Если бы речь шла о наказании, думаю, Василий Громов не стал бы дальше вести дела с Философами. А он от них не откололся, во всяком случае, стелу он возводил не из собственной прихоти.

Соглашусь.

– Скорее другое, – Карп Евстратович отступил от доски. – Я вижу два варианта. Первый. Диверсия. Второй – эксперимент, который вышел из-под контроля.

Тьма.

Сложно воспринимать её экспериментом. Но… да.

Сколько лет она провела в той колбе? Больше десяти точно. Ослабела, но не утратила сил и способностей…

– Громовых убила Тьма, – я прижал руки к животу. – Когда-то отец поймал её, – я указал на верхнюю строчку. – И упрятал в колбу. Для профессора. Что было дальше, она не помнит…

И думаю, что к счастью. Вот сдаётся, не те там опыты ставили, которые стоит вспоминать.

– Она не помнит, и как убивала Громовых. Возможно, в какой-то момент её действительно передали отцу. А тот оставил колбу, но от долгого хранения в той случилась… не знаю, трещина. И Тьма выбралась на свободу.

И убила всех.

– Она… умеет убаюкивать. Усыплять. Она растёт, и умения возвращаются. Она вон тварям колыбельную спела, и те померли счастливыми. И для людей умеет… умела. Раньше она была куда больше.

Я так думаю.

И не только я.

– То есть всё-таки несчастный случай? – уточнил Слышнев.

– Да, – согласился я.

– А что отец уехал тогда, – Татьяне идея не слишком понравилась.

– Совпадение. Просто совпадение. Странное. Но бывают и не такие.

Только я не верю.

Похоже, что не я один не верю. Вон, Татьяна взгляд опустила, Тимоха постукивает пальцем по столу.

– Но, возможно, кто-то просто решил представить всё несчастным случаем, – я выдохнул. – И устроил… это вот. Поместье ведь большое, да, Тим? Раньше было. И людей при нём жило много.

И при мне-то оно на избушку отшельника походило мало.

– Много, – согласился Тимоха. – Дед. И отец. Его братья. Их жены. Дети. Жены старших. Внуки…

– А ещё охрана, охотники, – я загибал пальцы. – Прислуга, как понимаю? Кухарки там, лакеи, горничные…

– Садовники, – Татьяна продолжила список ровным спокойным голосом. – А при поместье раньше и скот держали, и птицу, чтобы не ездить далеко. То и птичники, и скотники. А при детях – няньки, кормилицы, гувернантки и гувернеры, учителя, которые часто или жили при поместье, или оставались на несколько дней. Добавь родню дальнюю, к примеру, детей, оставшихся без родителей, тётушек, что овдовели или вовсе не бывали замужем, просто сирот, взятых из милосердия.[1]

Усмешка её была кривой, болезненной. Но мне пришлось сказать то, что я должен был:

– И среди этой всей толпы, думаю, нашёлся бы кто-то, кто оказал бы небольшую услугу. Скажем, принёс бы в дом некую колбу. Или бочку. Или ящик. Слишком маленький, чтобы там динамит спрятать. А то и вовсе… там же праздники были? Вот могли и почтой прислать, посылку, скажем. Николай Степанович, вы ж у нас в артефактах разбираетесь? Если, скажем, вместилище, в которое тень засунули, нарушить, что будет?

– Вы мне льстите, Савелий. Но да, я понял. Будет… что будет. Возможны варианты. Скажем, вместилище самоуничтожится вместе с тенью, в нём заключённой. Но скорее уж нарушение защитного контура – это как щель в заборе… и да, для тени не будет разницы, изнутри его нарушили или снаружи.

– То есть, скажем, если положить такую колбу рядом с бомбой. Небольшой. Чтоб та бахнула, но тихонечко так. То трещина появится.

И Тьма выскользнет.

Бах и…

Я покачнулся.

Резкий переход.

И свет.

Боль и свет.

Долго была боль и темнота. А она сменилась светом и стало больнее. Много больнее.

Боль попыталась вытолкнуть меня вовне, в мир яви, но я стиснул зубы. Нет, останусь. Мне надо видеть, раз уж так получилось. Я имею право, в конце концов.

Давай, родная, вспоминай.

И к силе потянулся, делясь щедро.

Бах и…

Бах.

Она, находясь внутри, слышала этот звук. И потом скрежет. И ощущение, что мир летит кувырком в прямом смысле слова. Не мир, но место, в котором её заперли. Но оно остановилось, и наступила тишина, в которой появился свет. Вовсе его не так много, как ей почудилось в первое мгновенье. Напротив, узенькая, с волос, трещина. Правда, Тьма не знала, что это волос. Это была та, другая, тень, которая ещё не имела имени. Но теперь заворожённо смотрела на трещину и не решалась потянуться к ней.

– Что ты наделал! – нервный мальчишеский голос вызвал рябь на поверхности. – Нам теперь точно влетит!

– Да это не я!

– Врёшь!

– Не вру! Оно само выкатилось! Упало, наверное! – второй голос тоже принадлежал мальчишке. – Я не трогал! Оно само!

– У тебя вечно «оно само», а теперь чего?

– Да ничего. Видишь, не побилось…

Тьма затаилась. Она помнила, что люди опасны. Те, другие, раньше. Странно, но между пленением и нынешним взрывом памяти будто и не было. Или и вправду не было?

Как и времени?

Вдруг там, в колбе, всё иначе.

– Целая! Свезло тебе, Яшка, – выдохнул первый мальчишка. – Где она стояла?

– Не знаю.

– А чего ты знаешь⁈

– Да не кричи! Я ж говорю, не трогал я ничего! Оно ж вон там бахнуло! И эта штука выкатилась. Это вообще чего? Дай глянуть!

– Ещё не нагляделся⁈

– А сам?

– Ты сам! Бутылка!

– Не похожа как-то…

– Ну, просто учёная. У дядьки всё не такое, как у нормальных людей. Вишь, серебряная, красивая…

– А чего там? Да дай же!

– С моих рук гляди, а то знаю я тебя…

Голоса заставляли Тьму вздрагивать и перекатываться. И собирать себя. Там, внутри, её ещё держало. Что? Она понятия не имела. Но это что-то мешало пробраться к щели и сожрать людей. Однако Тьма не спешила, она вытаскивала себя из плена, собираясь в центре. По малости. По кусочку.

– А чего она с крышкою? Это не бутылка! Это фляга такая! – в мальчишеском голосе появились ноты превосходства. – Ты чего, фляг не видел?

– Всё я видел! Фляг таких не бывает! Бутылка это. Просто вишь, сверху закручивается, как у фляги.

– А чего внутрях?

Бутылку потрясли, что заставило тень застыть. Правда, она не прекратила тянуть нити себя, сплетаясь воедино.

– Да поставь ты её! А то ещё растрясёшь чего!

– Чего?

– А я откудова знаю? Тут же ж…

– Юные господа, – а вот этот голос принадлежал взрослому. Он был сух и строг. – Могу я узнать, что привело вас в лабораторию?

– Ой, а это… – бутылка-фляга вновь бахнулась и щель стала шире, всего на долю миллиметра, но шире. – Ой…

– Мне казалось, что вам запрещено сюда заходить.

– Простите, Вильгельм Генрихович! – хором откликнулись мальчишки, и тот, первый, зачастил:

– Мы шли мимо. И услышали, как там что-то бамкнуло. И решили посмотреть.

– Да, – поддержал его второй. – А то мало ли. Вдруг тут взрыв? Или пожар даже? Вот! И дверь – это не мы! Это открытая была! Мы и заглянули! Тут воняет и вот!

– Запах… характерный, – Вильгельм Генрихович насторожился. – Надеюсь, это не результат ваших проделок…

От прикосновений на колбе остался след, слабый, это даже не крохи – крупицы энергии, которые просачивались внутрь. Но и их хватило, чтобы Тьма потянулась. К силе. И к свободе.

Правда, пока робко.

– Нет, Вильгельм Генрихович! – с жаром заверил тот, первый. – Силой клянусь, что это не мы! Говорю же, что тут бахнуло и вот эта вот штука выкатилась… но она целая.

– Позвольте? – бутылку подняли, и вновь же щели хватило, чтобы тепло человеческих рук просочилось внутрь. – Что ж, думаю, это стоит показать…

Понесли.

Это я понял. Тьма же затаилась, жадно подбирая то, что проникало внутрь. Тем паче, что чем больше проникало, тем шире становилась щель. И чем шире становилась щель, тем больше внешней силы проникало внутрь…

– Что это? – новый голос. Мужской. Незнакомый.

– К сожалению, не могу сказать, однако данный предмет был обнаружен в лаборатории вашего брата двумя отроками…

– Опять залезли? – усталый вздох. – Вот говорил же Ваське, что закрывать надо. Дети же. И ладно бы, когда сам дома. Так нет же, уехал и не запер. Сильно накуролесили?

– Нет. Однако в комнате весьма характерный запах, как если бы там стреляли или действительно случился взрыв. Юноши утверждают, что услышали звук и на него пришли. И смею заверить, что не лгут. Они обнаружили этот предмет.

Новые руки.

Щель уже с два волоса, иона видна изнутри яркой белой полосой.

– И что это такое? – бутылку наклоняют, но очень осторожно.

– Понятия не имею.

– Ладно. Спасибо, Вильгельм Генрихович. В лабораторию я зайду. Надо будет замок найти, чтоб покрепче.

Колба перестаёт раскачиваться. Поставили куда-то? И да, поток силы прерывается. Тишина. Долгая тишина. Но трещина всё равно растёт, а то, что удерживало тень внутри, распадается. Она собирает себя, постепенно заполняя внутренности ловушки, но уже иначе.

Сложно описать.

Я вновь чувствую себя ею, хотя и осознаю, что я – не она. Но часть меня словно бы размазана, растёрта изнутри колбы. Эта часть недвижима, почти недоступна. Она будто парализована, но паралич медленно отступает. А вот то, что в центре – свободно.

Клубок?

Искра?

Пылинка? Та, вокруг которой образуется жемчужина? Только из тени. Слой за слоем. Она накладывает, стягивает, уплотняя себя, увеличивая. И ещё её манит щель. Она знает, что может выйти, но сдерживается.

Мало.

От неё осталось так мало, поэтому надо ждать. Тьма и тогда была крайне разумна, если сумела справиться с первыми желаниями. На беду Громовых им подкинули не только могучую, но и умную тварь.

И терпеливую.

И я жду вместе с ней. Я уже знаю, что будет. И не хочу это видеть. Пусть те, другие Громовы, чужие люди, но всё одно я не хочу видеть.

Но должен.

И держусь. И подпитываю уже свою Тьму силой, укрепляя её связь с собой, прошлой.

Раз.

Скрип двери.

Два.

Шаги.

Три.

Тёплые руки касаются колбы.

– Ну, племянничек и бестолочь, – голос тихий, мягкий. – Сколько раз ему говорили, чтобы запирал. Там и вправду порохом пахло?

– Чем-то похожим. Честно, не разобрал. Слабый запах. Так бы и не уловил, если б не принюхивался. Но Генрих утверждал, что изначально воняло сильнее, и я ему верю.

– Может, мальчишки патрон бахнули? Или снова самострел зарядили?

– Клянутся, что нет. Да и они, может, шебутные, но не глупые. Зачем им такое в лаборатории вытворять? Вон, на стрельбище и спокойнее, и меньше шансов, что поймают.

Резонно.

– Мало ли… чего они туда полезли?

Колбу крутят. Вертят. И Тьма замирает, потому что смотрит её не только человек. Колбу обволакивает мягкое покрывало тени. Чужой тени.

Очень крупной.

Хищник всегда учует хищника. И Тьма чуяла. Была бы она человеком, она бы и дышать бросила, чтобы внимание не привлечь. Но человеком она не была. И поэтому просто замерла. Тварь ощупывала колбу снаружи, но она была такой большой.

А трещина – крохотной.

– Я ничего не учуял.

– И я, Алёшенька, – тот, другой, колбу покрутил. – Пустая. Звонил?

– Да. Ещё не доехали. Оставил сообщение, чтоб, когда объявятся, перезвонил. Дверь я запер. Замок вкрутил. Амбарный. А вот эту штуку… не знаю. Сперва думал поставить там, на стол, но как-то… не знаю. Вот не нравится она мне, дядя. Неприятная. И Мурза ворчит.

– Он у тебя постоянно ворчит, – хмыкнул второй. – Но да, моему тоже как-то не глянулась… может, просто переплавить?

– А Васька потом на говно изойдёт. Скажет, что мы его опять изводим, ломаем что-то особо важное и ценное.

– Ну да… есть такое. Даже если ерунда сущая, всё равно скажет, что важное… смотрю на вас и диву даюсь, до чего ж разными уродились. Раньше-то не так и заметно, а чем дальше, тем яснее.

Я представил, как этот человек, Савкин родич, морщится.

Кажется, отношения между братьями были непростыми.

– Тогда куда? На полигон? Опять же… там и людно, и шумно. И Васька скажет, что заржавело. Или дождь чего-то нарушил, или ворона насрала. Или ещё что… кто его знает, чего эта погань боится.

– Так уж и погань? Будет смешно, если Васька в этой штуке чай заваривает, – колбу подкинули и словили.

– Если и так, то это очень странный чай, дядь. Кромешным от неё пованивает.

– Где?

– Да вот, понюхай… чуешь?

– Нет.

– Ай, ну тебя. Как можно не чуять?

– Обыкновенно. Это ты у нас нюхач. Но в принципе… пожалуй… слушай, Алёша, может, вовсе на ту сторону закинуть?

Хорошая мысль. Отличная даже. И тянет заорать, что так и надо сделать. Только молчу. Тот случай, когда знаешь будущее, но не можешь изменить. Потому что на самом деле это не будущее.

Это прошлое. Болезненное. Тяжелое.

Чужое.

Но почему-то душу тянет, как на своё.

Вздох.

И с сомнением Алексей Громов отзывается.

– Васька…

– Васька должен был закрывать лабораторию. На хороший такой засов и три замка, – жёстко произнёс мужчина. – И вообще… его эксперименты давно уже вышли за пределы того, что можно понять. Ты видел, что он делает?

– С тенями?

– Пока с тенями. А потом? Когда их станет мало?

Тишина. Та неловкая пауза, за которой прячут сомнения. Вздох.

– Эта тема…

– Неприятна, Лёша. Я знаю. Но кто-то должен это остановить. Аристарх, к сожалению, не видит, насколько эти игры опасны. Он боится, что Васька уйдёт. Что на этот раз не испугается. У него вон имя. Репутация. Друзья… те самые, письма от которых он сжигает. Ты сжигаешь письма от своих друзей, а Лёша?

Хороший вопрос.

– Это всё…

– Послушай, мы можем и дальше делать вид, что ничего-то не происходит, но это ведь неправда. И ты это знаешь.

Знает.

Наверняка.

– Эти отлучки, когда Васька просто исчезает на день-другой, а то и на несколько. А потом возвращается, никому ничего не объясняя. И от него несёт той стороной. А ещё кровью и болью. И смертью, Алёшенька. От него несёт смертью. Или ты и этого не ощущаешь?

Тишина.

И Тьма слушает тоже. Она собирает себя, медленно и упорно, отскребая от стен по частице.

– Молчишь.

– Отец…

– Мой брат по праву стал главой рода. И не думай, я не пытаюсь занять его место. Мне и на своём хорошо. Но то, что происходит, может ударить по всем Громовым. И ты, как наследник, имеешь право сказать своё слово.

– Пока ещё наследник, – в голосе Алексея Громова прозвучала усталость.

– Полагаешь, мой брат настолько… изменился?

Вопрос крайне осторожный.

– Васька, конечно, умён. Но этого недостаточно, чтобы встать во главе рода.

– Почему? На самом деле, дядь, будем объективны. Он гораздо умнее меня.

– Учёней. Не умнее. Во-первых, племянничек, ты себя недооцениваешь. А во-вторых, ты его крепко переоцениваешь. Да, пусть он пишет книжки. И ни ты, ни я не особо поймём, чего в них этакого, что из Петербурга к нему с поклонами ездят.

– Именно…

– И среди книжников Васькино имя вес имеет. Но оглянись. У нас тут не университет. Род – это люди. А на людей, Лёша, он смотрит сверху вниз. Снисходительно. С презрением. Он сам млеет от осознания своего величия, и это чувствуют. Аристарх хоть завтра может назначить Ваську наследником, но… за ним не пойдут. Он, хоть и Громов по крови, по сути своей – чужак. Где он был, когда на Выгонках прорыв случился?

Тишина.

И ярость, тихая, давно сдерживавшаяся. А ещё огромная тень там, снаружи, которую Тьма чувствовала, и затаилась, остановив своё возвращение.

– А потом? Кто ездил на скотобойни в Вильно? На Пустошь? Кто два дня провёл на той стороны, чтобы вытащить проходчиков? Кто в последней стычке сдерживал тварей, пока люди уходили? Не Васька. И не думай, Алёша. Это видели. Это запомнили. Как и то, что щиты из Васьки пришлось выбивать. Он слишком велик, чтобы тратить время на детские игрушки… а что каждая такая игрушка – это жизнь, ему плевать.

Человек замолчал.

Это брат деда? А если так, кем он мне приходится? Двоюродным дедом? Или это как-то иначе называется.

– И ты, и мой брат привыкли к тому, что Васенька слабый. Васеньке не досталось силы… Васеньку надо оберегать, потому что он бедный и несчастный.

– Дядя, хватит, – жёстко произнёс Алексей. – Я понял.

– Нет. Ты его любишь. И мой брат любит. И это нормально, любить своих близких. И не нормально – пользоваться любовью, как должным. А он вами пользуется. Деньги? Пожалуйста. Род ужимается, но изыскивает средства на его игрушки. Какие-то травки, кости, что там ещё? И мы носимся, выискивая чего-то там, снова и снова рискуя… а Васька только кривится, недовольный. Но берет. Потом уходит в свою лабораторию, запирается и всё. Это пора прекратить.

– Я…

– Ты видел, что он малых в эту лабораторию таскать начал? И Тимошку, и Танечку. Она ж вообще кроха! Что он с ними там делает?

– Дар у них слабый…

– У всех дар сперва слабый. Или ты сильно могучим был? Нет. Пошёл. Добыл тень. Растил. Воспитывал. Рос с ней. Оба росли. Это путь. Старый, известный, долгий. Но Васеньке он не подходит. Васеньке надо сразу и всё… он ведь не остановится. Такие, Алёша, не останавливаются сами. Не потому что злые, а потому что уверены, что всё-то знают лучше других.

Вздох.

– Я говорил с отцом. Твоими словами говорил.

– И?

– Он запретил вмешиваться. Сказал, что Васька знает, что делает. Он умник. Учёный. Вон, и в столице его знают. А мы…

– Тёмные и убогие? – хмыкнул тот, другой. Всё-таки двоюродный дед? Или троюродный уже? – Ну да…

– Отец сказал, что Васька отмечен, – признался Алексей.

– Кем?

Тишина.

И Тьма тоже замирает. И эта тишина тянется, чтобы лопнуть со звоном.

– Быть того не может, – выдохнул дед. – Это же… чтоб… но как? Ладно. Не важно. Твою же ж… а не лжёт? Хотя… Васька, может, и себе на уме, но с таким шутить не станет. Тогда понятно, почему братец так переменился… если сама благословила. Чтоб… ну да… и что теперь? Нет, с ней спорить нельзя, но… Ваську не примут. Люди не примут. Он же к ним, как к дерьму.

– Он уезжает. В Петербург перебирается. Он и сейчас поехал не только выступать, но и место смотреть. В теории там и лаборатория будет, а отец при ней мастерские организовать планирует. Сказал, что пришло время Громовым заявить о себе. Будут какие-то артефакты производить, для охотников… вроде как давно пора. Васька создаст лекала, мастера по ним отработают, а с нас – сырьё. Чтоб уже не на сторону, а в свои мастерские.

– А почему в Петербурге? Тут было бы и ближе, и вообще… артефакты туда бы и отвозили.

– Не знаю. Вроде как в столице и деньги, и связи, и возможности. И Васька будет Громовых там представлять. А мы вот останемся.

На этот раз пауза длилась как-то совсем уж бесконечно.

– А и ладно, племянничек, – произнёс голос, успокаивая. – Может, так оно и вправду лучше будет. Он там, в науках, а мы тут по-стариночке. И он поймёт, что большое дело – это не склянками на столе командовать. И братец увидит, что благословение благословением, но человек из Васьки получился дерьмоватый. Ладно, подождём – увидим.

Только не дождутся.

Время уходит.

Время замерло там, в колбе, но трещина расширялась.

– И я слово дал отцу, что не буду мешаться или вредить. А тут это вот… – колбу опять тряхнуло. – Поэтому, сам понимаешь, надо эту штуку куда-то убрать, но так, чтоб она осталась целой и без царапин.

Колба сменила руки.

– Знаешь, а пожалуй, есть у меня идея. Там и тихо, и чужих нет, и защита отличная…

[1] Порядок обычный для помещиков средней руки и выше. В богатых домах часто собиралась своего рода свита из более бедных родственников. Отправляли детей, в надежде, что те не будут голодать, а то и образование получат вместе с хозяйскими. Приезжали вдовы, если после смерти мужа не оставалось пенсии или иного содержания. Оставались бездетные или незамужние сестры. Приживалки занимали нишу между прислугой и хозяевами. Заодно создавали своего рода круг общения. Род – это не только и не просто имя с фамилией, это и обязательства. Но справедливости ради, далеко не все о них помнили, и хватало случаев, что жестокого обращения, что откровенного воровства у сирот.