Текст книги "Хозяин теней 8 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)
Он снова потряс головой.
– Надо будет найти.
– Думаете, кто-то это воплотил? – Орлов подпрыгнул на лавке.
– Скорее всего, – согласился я. – Тьму по ощущениям туда именно затягивало. И да, если такая ёмкость была создана…
То записку эту точно читали.
– В докладной будет имя. Я, увы, не обратил внимания, – Слышнев развёл руками, извиняясь за этакую непредусмотрительность. – А теперь… как бы найти её.
– Поищем.
– Савелий, прошу прощения, – Слышнев указал на доску. – Стало быть, вашу… тень… добыл ваш отец?
– Да. Только тогда ещё не мою тень. И в целом, как понимаю, она не первая из добытых им. Он, повторюсь, очень неплохо ориентировался на той стороне. И в процессе охоты ни суеты, ни нервозности, ни паники. Нет, всё чётко и по плану. Разве что, они не ожидали настолько крупной добычи. Но отец был доволен. И да, тогда они обсуждали экспедицию на Север. Ту, которой не было. И Воротынцев высказывался против, а отец, наоборот, был полон решимости. Тань?
Татьяна закатила глаза к потолку, но подписала.
«Хмарь».
– Экспедиция, думаю, состоялась в последний год перед выпуском из университета. Или, на худой конец, сразу после. Хотя после отца заставили вернуться, так что… смотрите, первый год, по сути, это чтобы осмотреться, познакомиться с сокурсниками, с преподавателями. В учёбу вникнуть. Понять, кто там и что. И к ним тоже приглядывались. Второй… возможно, тогда и началось сближение. Дружба с Воротынцевым, работа в лаборатории и прочее всё… третий и четвертый – это серьёзнее. Вот…
Я огляделся.
Слушают.
И на доску смотрят. А мне она теперь ерундой кажется. Ну что за… кому она вообще нужна, доска? Развёл тут прогресс на пустом месте.
– Есть смысл, – Слышнев заполнил возникшую паузу. – Даже с той точки зрения, что создать что-либо непросто. А уж что-то работающее и работающее стабильно, и вовсе. Путь от идеи до воплощения непрост.
Киваю.
Да.
Как-то так.
– Если они были уверены, что сработает и ловушка, и колба эта, и прочие ухватки, то уверенность эта не на пустом месте возникла. Вы правы, Савелий, и в том, что были иные выходы. Может, на объекты более мелкие, но были… а это время. И да, есть ещё кое-что, что подтверждает вашу теорию, – голос Слышнева был тих и спокоен.
– Что?
– Прошение, поданное Воротынцевыми на имя Государя. В канцелярии, к счастью, архивы не горели и не тонули, так что сохранилось. Ввести человека в род, Савелий, не так и просто. Да, глава рода мог принять решение своей волей, но узаконить его должен был Государь.
– То есть…
– Нина Воротынцева появилась тридцать три года тому, чтобы практически сразу выйти замуж. Тогда это сочли… скажем так, порой и самые благочестивые люди оступаются. А иные ошибки молодости обретают материальное воплощение, которое в свою очередь порой признают. И пристраивают по случаю.
– Её сочли незаконнорожденной дочкой старика? – уточнил я, а то с их привычкой плести словеса, недалеко и запутаться.
– Именно. Сам понимаешь, о подобном прямо не спрашивают. В свет она не выходила, муж погиб, Воротынцева отбыла в дальнее поместье, где и жила себе тихо, уединённо. Тут и скандала не получилось. Поговорили и забыли. Но запись осталась.
Так что Татьяна смело вывела слово.
«Экспедиция».
А Мишка застыл.
– Допиши, что тайная, – попросил я. И пояснил. – Она и вправду тайная. Илья Воротынцев упоминал, что они официально куда-то в другое место уезжали.
– Места, – Слышнев поправил меня. – Учебный план подразумевает, что артефакторы последних лет обучения постигли основы мастерства и нуждаются не только и не столько в практике, сколько в расширении кругозора. Вот университет каждый год и отправляет молодых специалистов в большую поездку. Она начинается ранней весной и порой тянется до осени. Какие-то фабрики посещают постоянно, какие-то – по предварительной договорённости. Таковые заключают не только с большими предприятиями, но и с малыми местечковыми мануфактурами, где сложилось интересное производство, или вот с мастерскими. В том числе храмовыми. Артефакторы везде нужны, а потому эту поездку многие ожидают с нетерпением. Из неё привозят идеи для выпускного экзамена, предложения о работе…
– Или духов Севера, – пробормотал я. – А кто руководит этим всем вот?..
Сомневаюсь, что толпу студентов просто так отправляют по маршруту. Нет, здесь молодых людей рано признают самостоятельными, но дело не в самостоятельности.
Это ж мероприятие.
Отчётность.
И Слышнев кивнул, подтверждая, что предположение верное.
– А вот с этим всё несколько неоднозначно. Бывает, что вся группа следует по одному маршруту, и сопровождают ещё двое-трое преподавателей. Они и за соблюдением порядка следят, и за тем, чтобы студенты не отлынивали, как оно порой бывает. Да и всякие сопутствующие проблемы решить помогают. Но бывает, что кто-то из группы приносит ходатайство. К примеру, что будет работать на семейных заводах. Или, что его приглашают, скажем, к Демидовым… – Слышнев указал на Яра, который кивнул и кратко сказал:
– Да. Порой отец зовёт.
– Обычно никто не препятствует. Люди взрослые, каждый сам понимает, что ему нужно.
– То есть, если бы Громов и Воротынцев принесли бумагу, что они отправляются куда-то там… например, на Урал, их бы отпустили?
– Вне всяких сомнений.
– А родители? Их поставили бы в известность?
– Сомневаюсь. Это как-то не принято.
Не принято.
Верю.
– То есть они сказали дома, что убывают в эту поездку, а в университете, что отбывают домой… прям как в анекдоте про одного учёного господина, который сказал жене, что будет у любовницы. А любовнице – что будет у жены…
– А сам? – поинтересовался Орлов.
– А сам в библиотеку и учиться, учиться, учиться…
Орлов захохотал, да и Яр улыбнулся. Ну да, некоторые нюансы старого анекдота пройдут мимо них, но в целом-то смысл понятен.
– Похоже, – Слышнев тоже позволил себе усмешку. – Кроме того, если вы правы и организовывал её человек, связанный с университетом, что стоило ему написать письмо родителям? Скажем, сообщить, что их отроки отправляются работать в какое-нибудь очень закрытое место? Допустим, в мастерские Соловецкого монастыря?
Логично.
А я об этом как-то и не подумал. И вправду, телефонная связь есть не везде, потому поверят. Ещё как. И для университета вторую же бумагу. Или такую же, чтоб разночтений не было.
– Любопытно другое. Подобная экспедиция потребовала бы немалых средств. Скажем, до Архангельска можно было бы добраться по железной дороге. При этом как-то ещё пришлось бы решить вопрос с подорожными, с документами. Но дальше? Надо найти и зафрахтовать корабль. Нанять проводника. Собрать припасы, повозки… – Карп Евстратович оставил ложечку и принялся загибать пальцы. – И это всё сделать двум вчерашним студентам? Это безумие.
Полное.
Два героя против всего мира только в комиксах хорошо и интересно.
– Или их было не двое, – сказал я. – Двое выжило. Но сколько уходило в эту экспедицию, мы не знаем.
– В университете информации о погибших за тот период нет, – возразил жандарм. – Это не ведомости о практике. Подобные случаи требуют вмешательства жандармерии, а в наших архивах ничего подобного нет. Так что полагаю, все студенты вернулись с практики как минимум живыми.
– Не обязательно погибли студенты, – я посмотрел на доску. – Вы правы… студенты
Всё-таки в несколько голов думать веселее. Я ведь этот момент как-то и упустил. А ведь и вправду, отправлять пару вчерашних школяров, даже дарников, куда-то там на край мира – так себе затея. Разве что допекли они совсем. Но это скорее вариант не добыть что-то ценное, а избавиться от ненужного.
– Студенты, точнее дарники, были нужны для того, чтобы поймать духа. Думаю, принцип был тот же, что и с тенью. Но вот остальное им бы не доверили. У них бы не хватило опыта. Значит, был бы организатор. Кто-то опытный, кто-то, кто не позволил бы им самоубиться до прибытия на место.
– А потом? – Орлов подпрыгнул на месте. И Зевс, потревоженный резким этим движением, заворчал. Мол, думать надо, а не скакать.
– Потом… тут вариантов несколько. С духом, думаю, пошло всё не так гладко, как с тенью, и он мог убить местных, что проводников, что сопровождающих. Или наоборот, отец с Воротынцевым могли сами их отпустить. Скажем, не были уверены, что их эксперименты найдут понимание.
Причём совершенно справедливо, поскольку местные могли и самих экспериментаторов в сугроб закопать, подношением тому самому духу.
– Или просто устроили бы стоянку, а сами убрели в закат, духа ловить. А потом не смогли выйти. Или пошли другой дорогой, куда матушка Михаила повела… тот, кто их опекал, тоже мог и погибнуть, и свалить, осознав, что наступает полная задница…
– Савелий! – одёрнула Татьяна и нахмурилась.
– Он прав, – Карп Евстратович постучал ложечкой по столу. – Весьма подходящее описание. И да, я склонен полагать, что сопровождение не выжило. Дух зимы, шаманы… Север умеет хранить тайны. И чудо, что ваш родитель спасся.
Чудо.
Ещё какое… только как-то вот не очень с того радостно.
Глава 22
Глава 22
В пересыльной тюрьме, как известно, находятся в настоящее время тринадцать депутатов 2-й Гос. Думы. До сих пор с них все еще не сняты кандалы. Некоторые из них за время отсидки в тюрьме сильно расстроили свое здоровье; кандалы являются для многих «сущим наказанием», особенно для красноярского депутата Юдина страдающего ревматизмом.
Несмотря на большую стеснительность кандалов, бывшие депутаты ни разу не обращались с просьбой о снятии их, и только тюремный врач сделал администрации соответствующие указания на вред многих из них от кандалов.
Новая Русь
Всё то же.
Всё те же.
– Дальше… матушка Михаила забрала камень, спрятала в себя. И отец решил поставить очередной свой эксперимент.
Мишка хмуро кивнул.
– Конечно, большой вопрос, почему от неё отстали… – я поглядел на доску. – Никто не пытался её изучать. Или вот вытащить камень. Или Мишку забрать на опыты…
– Младенца? – Карп Евстратович нахмурился.
– Думаете, их бы остановило? Хотя… тогда, может, и остановило бы. Всё-таки с ума сходят постепенно.
И должны были у отца оставаться какие-то границы.
Хочется верить.
– Мне кажется, он просто не знал, – Слышнев глядел на доску задумчиво. – Тот, кого вы окрестили Профессором. Гибель духа видели трое. Собственно, как и знали о камне, который получилось извлечь, и о том, что с этим камнем стала. Это ваша матушка, Михаил, Громов и Воротынцев. Воротынцев, как я понял, был человеком чести. И к слову, вашей матушке данному, он отнёсся со всей серьёзностью, хотя многие на его месте нашли бы… возможность отделаться малым. Устроить в доме, определить содержание или как-то иначе отблагодарить, скажем финансово.
Мишка смотрел на руки. Сжимал и разжимал кулаки. И снова. И тема была ему неприятна до крайности.
– А вот Илья Воротынцев не просто привёз домой названную сестру, но заставил отца принять девушку в род, что было весьма непросто.
Алексей Михайлович замолчал, позволяя обдумать.
А ведь и вправду. Здесь к таким вещам относятся крайне серьёзно. И старик Воротынцев не обрадовался бы этакой инициативе. Определённо. Но… согласился? Взял в род беременную дикарку, которой наверняка ему представлялась матушка Михаила? Нашёл ей мужа, вырастил дитя?
Потому что тоже был человеком чести?
Однако при всём том Илья ни словом не обмолвился о том, кто отец ребенка. Возможно, это было частью сделки? С Громовым?
Предположение.
Предположения зыбки. Но это кажется вполне логичным. Могло? Ещё как. Они ведь даже подрались, если Мишке верить. А ему я верю.
Сперва подрались.
Потом помирились.
И договорились. Воротынцев молчит о том, кто отец ребенка… кстати, тоже интересно. Не думаю, что Громова заставили бы жениться на какой-то там дикарке с Севера. Но когда эта дикарка стала сестрой Воротынцева, ситуация изменилась. И тут уж папеньку могли бы прижать с двух сторон.
Дед точно сказал бы своё слово.
Или он и сказал?
Он ведь говорил о предложении Воротынцевых, о том, что сватали какую-то девицу. Может, как раз матушку Михаила?
– Взаимное молчание, – продолжил Слышнев, и голос его выбил из раздумий, точнее натолкнул меня на другие:
– И эксперимент. Допускаю, что папенька надеялся изучать это чудесное явление в одно лицо. Женщина-шаманка с камнем духа внутри. И ребенок, который родился бы необычным.
Все посмотрели на Мишку, а тот пожал плечами и проворчал.
– Да обычный я. Обычный! Две руки, две ноги. И голова тоже имеется!
– Если бы Воротынцев остался жив, отец сохранил бы доступ… по его мнению.
– Но тот умер. И так, что Воротынцевы сочли Василия Громова виноватым в этой смерти, – Карп Евстратович крутанул ложечку, но та снова выпала. – Извините. Пальцы плохо гнутся.
– Это потому что вы ещё не выздоровели окончательно, – проворчал Николя.
– Почему он не рассказал про камень потом? Когда Воротынцева не стало? И он утратил доступ к ребенку? – Татьяна наклонилась за ложечкой. – Он ведь мог. Клятва, если её приносили, утратила бы силу со смертью Воротынцева. А он и дальше молчал.
– А ему ничего не оставалось, кроме как молчать. Он ведь не мог признаться, что когда-то обманул дорогого наставника? Думаю, тому озвучили вариант, в котором оба пытались, но едва не померли, дух оказался могуч и велик. Или что его убили, но ничего не нашли. Вряд ли Профессор имел точные данные о том, что находится внутри северного духа. Или сказали, что не убили, не смогли, но сами спаслись чудом, а потом вообще лучше туда не соваться… а для Профессора, чую, проект был одним из нескольких. Причём не самым интересным, если отправил двух недоучек, пусть и талантливых. Иначе сам бы поехал, – я потер руки. – Следующий этап. Свадьба отца. Тут всё понятно. Дед натянул вожжи, напомнил о договорённостях и вернул блудного сына домой. А дальше уже гибель Воротынцева. Как вообще он умер?
Татьяна поспешно дописала несколько слов.
Свадьба.
Смерть И. В.
Отступила. Посмотрела на доску и решительно добавила выше ещё одно имя: Михаил.
Правильно. Две руки, две ноги и голова – это уже много, а таланты и камень духа – и того больше. Хотя пока не очень понимаю, что с этим камнем делать.
– Умер он, если одним словом, странно. Весьма и весьма странно, – Карп Евстратович решительно отодвинул от себя несчастную ложечку, покосился на неё и вздохнул. – В полицейских архивах сохранился отчёт о пожаре на аптечном складе, где, как после выяснилось, была устроена лаборатория. И о трёх жертвах.
– Пожар…
– Был вызван взрывом газового баллона, а тот, как решила комиссия, – пожаром, случившимся в результате неконтролируемого выброса силы. С магами бывает, но, как правило, с юными, у кого не хватает самообладания. Или, допустим, имеет место спонтанное пробуждение дара в позднем возрасте, когда сил поднакопилось, а вот умения справиться с ними нет.
– Сомневаюсь, что это можно сказать про Воротынцева, – произнёс Тимоха задумчиво. – Громовы не были с ними дружны, но… род старый, серьёзный. И уж точно Воротынцевы не пожалели бы сил на обучение наследника.
Согласен полностью.
Даже если того придурка взять, с которым я столкнулся. Он, может, и на всю голову отбитый, но со своим огнём управлялся великолепно. Мне тогда просто повезло.
Место. Время. И неожиданность.
И ещё её помощь.
– А кроме отчёта? – Михаил скрестил руки на груди и мрачно уставился на жандарма.
– А кроме отчёта есть лишь заметка в газете о скоропостижной кончине.
Так.
Это одному мне кажется странным?
Судя по взглядам, которыми обменялись мои близкие, не одному мне.
– И всё? И больше никаких бумаг? Показаний? – робко спросил Орлов и руку поднял, как в гимназии, но спохватился и опустил.
– Увы. Если и было что, то не сохранилось. Но сомнительно, что было. История старая, поэтому свидетелей найти непросто. Известно, что Воротынцевы выплатили компенсацию погибшим, а ещё – владельцу здания, которое изрядно пострадало.
– Тогда почему они решили, что виноват отец? – Татьяна поднялась. – Извините. Но если всё так, как вы говорите, то отей не при чём. Несчастные случаи происходят и с опытными магами.
– А вот здесь, увы, ничего не скажу, – Карп Евстратович изо всех сил старался не коситься на ложечку. – Вероятно, старик знал куда больше, чем говорил. И допускаю, что в той истории было что-то, что могло бросить тень на имя Воротынцевых, поэтому он и не требовал следствия, и не спешил делиться информацией.
То есть старый Воротынцев знал, что этот всплеск вызван…
– Эликсир? – Николя откинулся на стуле. – Номер один? Или два? Один из первых. Поэтому и лаборатория. Побочный эффект с утратой контроля уж больно характерный. Возможно, его там и изготавливали, а Илья Воротынцев рискнул его принять. Тогда понятно, почему историю замяли. Дарник принял некое вещество, вероятно, запрещенное. И возможно, созданное им же в тайной лаборатории. И если бы об этом стало известно, несчастный случай превратился бы в убийство.
И это существенно ударило бы по репутации рода.
Но откуда Громов? Точнее откуда эта мысль, что виноват Громов? Хотя… если близкий приятель, артефактор, одарённый маг… нет, прямых доказательств у старика не было, иначе он бы не оставил эту смерть без ответа. Подозрения? Имелись, что очевидно. Но подозрения к делу не пришьёшь. Да и развязывать войну на одних подозрениях – так себе затея. Может, для кого молодого их и хватило бы. А вот старый Воротынцев был человеком выдержанным.
Что ж…
– А он точно умер? – уточнил я. – А то ж мало ли…
И снова тихо.
И тягостный вздох Карпа Евстратовича эту тишину разгоняет.
– Тело опознавал Воротынцев. Он же и похороны устроил.
И о чём это говорит?
– Но официальная экспертиза не проводилась. Хотя не сомневаюсь, род провёл собственную. Похороны состоялись…
– А с Воротынцевыми говорили? – я поёрзал. – Понимаю, что ветвь боковая… Миша, могут они что-то да знать?
Братец задумался. Покачал головой.
– Сомневаюсь. История давняя. И да, в доме о смерти Ильи не принято было говорить. Я и о его существовании узнал лишь от матушки. Она его любила. Как брата. И горевала о нём. Искренне.
И если так, то можно ли считать, что Илья Воротынцев действительно умер?
– Она разжигала костёр на изломе зимы, чтобы его душа могла согреться теплом. Сперва я не очень понимал смысл, теперь… – Мишка вздохнул. – Как оказалось, я видел многое, но почти ничего не запомнил. И хорошо, что теперь… да, Савелий, она знала, что он умер. Они связали свою кровь, ещё там, на Севере.
Интересно, можно ли считать свидетельство одного покойника о другом достоверной информацией? Хотя… пожалуй, в этом мире покойникам веры больше, чем живым.
– Значит, Илья Воротынцев умер. И отец его был уверен, что без Громовых не обошлось. Но затевать разборки не стал, опасаясь, что те могут ударить по Воротынцевым же. Войны не случилось, но возникла стойкая неприязнь.
И Воротынцев начал гадить, где мог и как мог, не переступая при том черту.
– Я как-то спросил деда, что случилось тогда, но он просто глянул, – Мишка поёжился. – И велел не забивать голову лишним. Поэтому вряд ли он с кем-то делился… хотя… он ведь знал, что я не Воротынцевской крови? Может… нет, всё-таки поговорить стоит.
– И мне кажется, разговор пойдёт легче, если Воротынцевым предложить что-то взамен, – сказал я. – Что? У них ни к тебе, ни к нам, ни к власти нет любви особой. Поэтому за идею они откровенничать не станут.
– Разумно, – Слышнев покрутил крестик. – Полагаю, я найду, что предложить.
Вот и славно.
Нет, любви к Воротынцевым у меня особой нет. Всё-таки нынешние пытались Мишку прибить сами, без всяких там советов и интриг, но дело – это дело.
Глядишь, и найдутся там какие дневники семейные или записи, или легенды хотя бы. А значит, отпускаем. И я повернулся к доске.
– Итак, учёба закончилась, Воротынцев умер, а отец уехал домой, где тихо жил.
– Не совсем верно, – поправил Тимофей. – Сперва отец уехал, почти сразу после выпуска. А Воротынцев остался. Он позже погиб, где-то через полгода.
– Он погиб, а отец жил себе и не тужил, клепал артефакты…
Я едва не ляпнул «и детей», но вовремя прикусил язык. Всё-таки иногда стоит помолчать.
– Продолжал изучать теней… и у нас получается пауза.
Пауза продолжительностью в несколько лет.
– Он сотрудничал с университетом, – тихо произнесла Татьяна. – Он стал известным мастером. Ездил читать лекции…
И подозреваю, что не только их.
Так что это затишье было оправдано. Хотя всё одно не очень понимаю. Это ведь не год и не два. Дольше, гораздо дольше. Сколько там Тимохе на момент прорыва в доме Громовых было? Десять? Плюс беременность. То есть, получается, полтора десятка лет отец сидел тихо, как мышь под веником, и занимался своей наукой?
– Дед позволил организовать лабораторию, – Тимохин голос был спокоен, слишком спокоен, чтобы поверить. – Если поначалу он пытался понять, чем отец занимается, то потом перестал лезть в его дела. Оружие тот делал, амулеты, которые были лучше обычных. И довольно.
Ну да, классический конфликт умных и сильных.
А папенька наверняка обиделся, что его неземной талант используют для вещей столь примитивных.
– На ту сторону отец заглядывал редко…
– Не думаю, – я покачал головой. – Скорее уж он хотел, чтобы все так считали. Если он уже во время учёбы выходил на охоту, то и после не оставил бы. Он ведь где-то добывал теней. То есть что-то ему приносили и родные, но вряд ли он при его честолюбии довольствовался малым.
А вот затеять игру, о которой никто, кроме него не знает, дело иное.
Его самолюбие тешил бы факт, что он провёл и деда, и прочих родичей. Они думают, что добывают для него материалы? Пускай. Он сам найдёт то, что нужно, не привлекая особого внимания. Кто там, дома, считает, скольких теней он примучил.
– Тим, а тут другой вопрос. У него была тень?
– Нет.
– Почему?
– Насколько знаю, он был слабым.
Вот тут ошибаются. Причём все.
Не был он слабым.
Совершенно точно не был. И если даже я мальчишкой одолел крухаря, мало понимая, что вообще делаю, то и отец бы справился. Да ладно, он бы и с чем покрупнее справился. И отловить тень сумел бы, и…
– Не знаю, – кажется, Тимофей пришёл к таким же выводам. Уж больно выражение лица озадаченное. – Дед говорил, что отец слишком слаб. Я верил.
Ну да, деду нельзя не верить. Да и зачем сомневаться-то?
И почему я сам полез выяснять? Хотя. Да. Из-за Анечки, точнее из-за сказанного ею. Тот момент, когда у отца потребовали книгу, а он сказал, что та в доме. И что выйти в дом он не может, потому что без тени утратил свою способность.
Это было ложью.
Мы ведь вышли из дома к темнице и наоборот. И отец смог бы. Там, в подвале, он ведь для себя лабораторию оборудовал, тихое тайное место, закрытое ото всех. И проход оборудовал. Так что насчёт возможностей он точно лгал. А насчёт тени? Её не было изначально? Или он просто воспользовался её отсутствием как предлогом? И важно ли это вообще? Может, я просто в мелочах вязну? В тех, которые не имеют значения? Потом подумаю.
– Ладно… тут отец себе живёт, работает, изобретает. И не только он. Тань, звонокпомнишь? Он разговаривал с кем-то из своих. С кем-то, кого называл Сократом. Полагаю, из Философов…
Десять лет – это много.
Этого хватит, чтобы вчерашние юнцы заняли место в обществе. Обзавелись семьями. Интересами. Сплотились, а они сплотились… и дальше что? Начали набирать новых соратников? Не тогда ли маленький кружок начал превращаться в нечто большее? Идейное? Гранд-мастер и мастера.
Подмастерья.
Ученики.
Раковая опухоль тоже поначалу растет неспешно, зато потом хрена с два её выковыряешь.
– Позвольте, дальше я, – Карп Евстратович поднялся и протянул руку. И Татьяна молча вложила в неё мел.
Рядом с именем Воротынцева появилась дата, привязывающая его к хронологии. Почерк у Карпа Евстратовича другой, нервный, угловатый. И буквы кренятся вправо. Зато голос ровный.
– Воротынцев стал первым в череде смертей. Правда, мор начался далеко не сразу. Следующим ушёл Игнат Михайлов.
А я помню фотографию. Имена – нет, а фотографию – да.
– После учёбы он переехал в Виленское воеводство, где открыл аптечную лавку, что для артефактора несколько странно. Михайловы – род не самый богатый, на учёбу отпрыску они брали заём в банке, но тот был погашен весьма быстро.
– Кем? – уточнил Слышнев, чуть сдвигаясь, чтобы лучше видеть.
– Увы, за давностью платежные ведомости не сохранились. Главное, что Михайлов мог бы неплохо устроиться и в столице. К примеру, в тех же Воротынцевских мастерских, где проходил практику. Или открыть собственную, что, конечно, потребовало бы вложений, но я поговорил с ректором. Он помнит Михайлова как весьма талантливого юношу. У него вполне получилось бы работать самому.
Но он зачем-то отбыл в это самое Виленское воеводство и открыл аптеку.
Даже для меня это выглядит странным.
– А спустя год после смерти Воротынцева в селе Никотинское случилась эпидемия брюшного тифа. И Михайлов зачем-то направился в это село. По официальной версии повёз лекарства. И довёз. Однако заразился и умер.
– Дарнику нужно постараться, чтобы умереть от банального тифа, – сказал Николя, хмурясь. – Да, болезнь опасная, и человек обычный, безусловно, имеет все шансы не перенести её. Но дарник? Дарники – это никак не обычные люди. Ему и заразиться-то сложно. Нет, если дар слабый, а человек измождён, скажем, постоянной тяжёлой работой…
В аптеке?
Сомневаюсь.
– Он слёг на третий день по возвращении, отослав прислугу и запретив вызывать целителя. Мне передали отчёт жандарма, которого вызвали засвидетельствовать смерть. В то лето стояла неимоверная жара, труп… весьма быстро испортился. Его похоронили на местном кладбище.
– А родные?
– Позже прибыли на похороны, но ничего менять не стали.
Ни требовать расследования? Вдруг этого Михайлова отравили? Ни проверять, похоронили ли того, кого должно? Ни вообще… как это?
– Острожин погиб ещё через год. Он уехал в Вологду, где открыл собственную…
– Аптеку? – не удержался Орлов, за что получил тычок в бок от Демидова и укоризненный взгляд от Шувалова.
– Мастерскую, – Карп Евстратович позволил себе улыбку. – Он делал артефакты для охотников, хозяйственные и прочие, из числа простых. Порой брал заказ начто-то и посложнее. Женился. Жена родила дочь. После её рождения Острожин зачем-то записался в ватагу вольников. По словам жены хотел заработать на приданое дочери.
Походами на ту сторону?
Талантливый артефактор? Даже если не талантливый, а просто умелый? Сомнительный план. Для человека, который умом не отличается, вполне себе годный. Но этот Острожин как раз из числа умников.
– Погиб он, правда, не на той стороне. На местечковой фабрике случился взрыв. Паровой котёл жахнул, погибли многие люди, а уж на месте и прорыв назрел. Не сказать, чтобы большой, но жертв добавил. Острожин среди них. Ватажников тогда привлекли, чтобы ограничить зону прорыва, отловить мелких теней, чтоб по городу не разбежались. Никто не ждал крупных тварей.
– Но они были?
– На ватагу как раз напал дербенник. Матёрая зверюга, не известно, каким чудом прорвалась.
Если прорывалась, а не принесли её, специально, чтобы создать нужное впечатление.
– Из ватаги выжили трое. И все говорят, что тварь возникла словно из ниоткуда. Острожин закричал, чтобы они спасались, но тварь уже сожрала одного, напала на другого. Он кинул артефакт, в итоге случился взрыв. В общем, хоронили сильно обгоревшее тело. Посмертно вручили Георгия, право на пенсию. Жену и дочь Острожина забрали его родные.
Интересно.
Вот настолько, что прямо как Орлов начинаю на месте ёрзать. Сам Орлов уже и дымится.
– С Перекутовым всё повторяется, хотя и ещё через год. Отъезд из столицы. Работа, правда, в артели, где он скоро завоевал авторитет. Полагали мастером. Женитьба. Рождение детей. Прорыв, причём случившийся прямо на складе этой артели. Двое чудом выживших свидетелей и матёрая тварь, которую Перекутов честно пытался остановить, но погиб при взрыве артефакта. Хотя и тварь изничтожил. Ещё год спустя Свойников. Под ним обрушился мост, в небольшом городке, куда он прибыл, но не понять, зачем. Тела так и не нашли, но признали мёртвым.
– Занятно… – Слышнев крутил крестик. И слово это произнёс очень выразительно.
– Быхов. Снова пожар. И снова в лаборатории, которая числилась при аптеке. Там даже не лаборатория, так, название одно. Сушили травы, растирали, изготавливали порошки и пилюли. Но выгорела подчистую. Нашли тело, которое и опознали…
– Они один за другим уходили, – Орлов не утерпел. – Выставляли всё так, словно они умерли, а сами… исчезали? Прятались? Но зачем? Какой в этом смысл⁈
И мне хотелось бы понять, потому что не усматриваю я такового.
Вот хоть убей.
– Не скажите, молодой человек… смысл есть, – произнёс Слышнев, поднимая крестик над ладонью. И тень от него, крошечного, дотянулась до кончиков пальцев. В этом даже на долю мгновения почудился некий тайный знак. – Что для человека семья? Для нормального человека?
Все переглянулись.
– Семья – это… это семья, – произнёс Орлов растерянно. – Ну… отец. Мама. Сёстры. Это…
– Это всё, – Тимоха сказал очень тихо. – Это якорь. То, что даёт силы. И то, что их забирает, тоже. То, ради чего стоит жить…
– И то, что может отвлечь от великих деяний, – Слышнев качнул крест влево и вправо, и тень послушно качнулась следом. – Мне каждый день говорят, что семья – она для простых людей. А святым положено одиночество, чтобы от святости и благих деяний ничто не отвлекало.
Прозвучало это тяжело и недобро. Кажется, кого-то разговоры подобные изрядно утомили.
– А ещё семья – это интересы, – я понял его мысль. – И как знать, не поставит ли человек в какой-то момент интересы своей семьи выше, чем интересы братства?
– Именно. Это в юные годы легко гореть чужими идеями. Они красивы. И благородны. И в целом влекут, призывая менять мир. Но постепенно ты приходишь к пониманию, что порой важнее благо не абстрактного народа, а конкретного человека. И тот, кто затеял игру, это понимал. Семьи разрушали созданное им. Вот и он убрал угрозу.
Хорошо, что не физически. Но Слышнёв кивнул, будто услышал эту мысль.
– Убивать он не стал. Это могло быть воспринято крайне негативно. Всё-таки люди привязываются к тем, кого считают близкими. Нет, он действовал иначе. Он ставил перед выбором. И заставлял их самих уходить от семьи. При этом все знали, что с родными будет всё хорошо, что они не останутся без помощи и поддержки. Карп Евстратович, а вы страховые выплаты не проверяли часом? Или вдруг появившееся наследство от неизвестной троюродной бабки? Или выигрыши какие лотерейные?
Чтоб.
Разумно. И даже обидно, что я сам до этого не додумался.
– Он делал так, что номинально семья сохранялась. Родные были живы, здоровы и неплохо обеспечены, но при том оставались, но где-то там, без возможности повлиять на поступки и разум.
