Текст книги "Хозяин теней 8 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)
Громов. Хозяин теней. 8
Глава 1
Глава 1
Московская купеческая управа приступила к сооружению на Щипке обширной богадельни на 300 человек. Работы ведутся с таким расчетом, чтобы к осени все здания были готовы вчерне. Богадельня устраивается на средства завещанные П. М. Третьяковым в сумме свыше 1 000 000 ₽ По смете постройка зданий обойдется в 315 000 ₽
«Русь»
Дом, милый дом.
Ладно, не скажу, что милый и что сильно скучал. Но соседке, которая тотчас высунулась из-за забора, я помахал рукой. Тётка, правда, моментально скрылась, сделав вид, что её тут нет.
И думать не хочется, какие сплетни полетят по округе.
Тимоха выбрался следом.
Огляделся этак, с интересом и спросил:
– Значит, ты жил тут?
– Жил, – согласился я. – Но на подробности не рассчитывай. Я мало что помню. Так, отдельными кусками.
Тимоха толкнул калитку.
Надо же, не скрипит.
И двор обкосили.
Дверь поправили. Теперь на ней висел солидного вида замок, который Тимоха потрогал исключительно из интереса. А ещё, подозреваю, убеждаясь, что дверь эта, и замок, и вообще всё-то вокруг ему не мерещится.
Две недели.
Много это?
Мало?
Несколько дней в госпитале. И слёзы Татьяны, которые мне почему-то не хочется видеть, и я отворачиваюсь, пусть и понимаю, что плачет она от радости.
И Тимоху обнимает, не способная отпустить.
А он хмурится так, серьёзно, явно растерянный, потому что есть, от чего растеряться. И потом разговор. Долгий-долгий. Подробный. Тяжёлый. Ощущение грозы.
Буча, которая выбирается, чтобы улечься у ног. У неё снова длинное змееобразное тело и глаза навыкате, а что пока размер в четверть от себя-прошлой, так это мелочи.
Всё мелочи.
Кроме слов. Кроме рассказа, за которым скрываются потерянные дни и люди.
Вздох.
И стиснутые челюсти. Молчание. Тимохе тяжело принять, что деда больше нет. И Варфоломей ему был близок. И все-то, погибшие в поместье. Это я не знал ни имён, ни лиц, а для Тимохи – они утрата. Как и само поместье, бывшее домом. И видно, как Тимоха сжимает кулаки и разжимает. А Татьяна просто прижимается к нему, обхватывая огромную его руку своими. Он же, разворачивая её ладонь, водит пальцем по коже, которая всё равно не такая, какой должна быть.
И Татьяна смущается от этого внимания.
– Это уже пустяки, просто следы. Николай говорит, что со временем и они исчезнут, главное, я снова их чувствую, – она перебирает пальцами, быстро-быстро, будто играя на невидимой арфе. – Видишь?
– Вижу, – прозвучало это донельзя мрачно.
А я…
Я продолжал говорить.
Я никогда столько не говорил, как в ту ночь. И потому во рту то и дело пересыхало. Тогда Татьяна подхватывала рассказ. И снова, утомившись, отдавала мне. А Тимоха всё слушал и слушал.
И только ближе к полуночи мы замолчали.
– Вот… стало быть… как… я только и запомнил, что свет. Ещё подумал, что… дерьмо. Нельзя было Воротынцевым верить.
– Ну, теперь Воротынцевы в такой же заднице, как и Громовы, – сказал я. – Или почти такой же…
Потому что, пусть следствие и не завершено, но гадать нечего, кого на роль козлов отпущения определят. И кому придётся выплачивать компенсации, если не людям, то городу и Государю.
– А этот, значит, наш. Чтоб… ну, отец… – Тимоха качнул головой. – Это ж мало до греха не хватило… и дед не знал. Он бы не допустил и разговора про помолвку, не то, чтобы подписывать что-то…
Ну да, верю.
Никто не знал.
– И ребенка… Громовы своих не отдают. Нашёл бы способ. А отец промолчал. И все промолчали. И… дерьмо, – он снова повторил это слово, вцепился в волосы и замер. Сидел так несколько минут, а мы с Татьяной ждали, когда Тимоха снова заговорит. И он распрямился. – Мне бы тоже познакомится… с братцем.
– Тим, тебе бы сперва с целителем познакомиться.
– И с ним тоже, раз уж ты за него замуж собралась.
Татьяна замерла, вдруг осознав, что помолвка может быть и разорвана. Что теперь всё изменилось, и пусть она любит брата, но у него могут быть собственные на неё планы.
– Если человек хороший, то… целитель – это сила, – Тимоха тоже ощутил эту настороженность. И сомнения. И понял всё правильно.
– Хороший. Просто замечательный.
– Вот и славно. Мне эти женихи по предварительному сговору никогда не нравились, – Тимоха поднялся. – И вообще… надо бы тогда, не знаю, собрать всех… кто остался. И Михаила тоже.
– Вы с ним похожи, – Татьяна поддержала его под руку. – Не перенапрягайся, тебе пока нельзя. Ты пролежал вон сколько дней. Тело не готово двигаться.
– Тише, – Тимоха обнял сестру. – Теперь всё будет хорошо.
И чтоб вас всех, мне захотелось поверить.
С Мишкой они на следующий день встретились.
Тут уж обошлось без слёз.
И объятий тоже.
Взаимная настороженность. И Татьяны тоже, причём, не понять, за кого из них она больше волнуется. Тимоха выше. Здоровее. И тень его больше. А Мишкина, только выглянула и сразу нырнула к нему под пиджак. Только огромные глазища из-под полы поблескивали.
– Выходит… брат? – осторожно спросил Тимоха.
– Я ни на что не претендую, – Мишка не спешил подходит.
– Ну и дурак.
– Сам ты дурак.
– Что было, то было, – Тимоха обладал не только спокойствием, но и чувством юмора. – Я тебя помню.
– Помнишь?
– Смутно. Ты мне пряники покупал. И петушка. Такого. Оранжевого. И хвост золотой.
Сусальный.
Надо же, я тоже помню этого петушка, который оказался настолько красив, что Тимоха долго не решался его попробовать. Он выставлял руку, крутил, разглядывал и трогал покрытый сусальным золотом хвост, причмокивая губами.
И вспоминать об этом было больно.
– Спасибо.
– Как-то… не за что, – смутился Мишка.
– А ты всё помнишь? – поинтересовался я.
– Нет. Точнее временами. Отдельные картинки. Ощущение такое, мёртвого сна. Знаете, когда тело цепенеет и ты в нём точно заперт. Рвёшься, кричишь, а в итоге не получается даже пальцем пошевелить. А потом всё гаснет. И только темнота остаётся. Не страшно, нет. Спокойно даже. Михаил, стало быть. Я рад, что ты есть.
Это было сказано спокойно и с достоинством.
– Громовых и так почти не осталось, так что дело твоё, но не спеши отказываться от родства.
– Имя…
– Имя – дело третье. Тут уж как сам пожелаешь.
Тогда они тоже долго говорили.
В принципе, оно и понятно.
Потом столь же долгий разговор состоялся сперва с Николя, а потом и с Карпом Евстратовичем, которого возвращение Тимофея обрадовало едва ли не больше, чем нас с Татьяной. Заглянул и Еремей, но исключительно поздороваться и меня забрать. Ну да, раз хожу, в сон не сваливаюсь и вообще с виду здоров, то больничный закрывается. Стало быть, здравствуйте, гимназия и любимая латынь…
– Учись, – сказал Тимоха строго. – И давай, без глупостей.
Напутствовал, стало быть.
И сразу дал понять, кто тут теперь старший. Странные, по правде говоря, ощущения, и даже какая-то ревность, что ли? Обида? Нет. Скорее такое вот недовольство, вполне объяснимое, человеческое. Я столько времени был сам. И не пропал. И никому не дал пропасть. И вообще, я самостоятельный, а тут вот берут и командуют.
С другой стороны, глядишь и вправду будет легче.
Силу у меня никто не отбирал.
Теней тоже. Верю, что эта спячка когда-нибудь да завершится.
А в остальном… я один со всем не справлюсь. Мелькнула, конечно, мыслишка отложить учёбу, раз уж Ворон улетел, но… оставался ведь и тот, кто его сюда пристроил.
И выставка эта.
И ребята, опять же… да и в целом, чую, всем дел хватит.
– Савка! – Метелька ждал у входа во флигель, прячась в тени. И ко мне бросился, и ткнул кулаком в бок. – Вот ты… з-зараза!
Еремей подтолкнул меня в спину, велев:
– Отведи. Пусть помогает, раз уж так. Вечером заберу.
– Сам зараза! – ответил я.
– Я?
– А я чего?
– А чего уехал? И без меня? И такое вот… мертвяков видел?
– Не-а, там только кости одни.
– Мертвячьи? – уточнил Метелька.
– Ага. Земля вывернулась, и они полезли.
– А говоришь, не видел.
– Так не скелетами, они вдроде как друг с другом сцеплялись… а ты тут с Еремеем?
Еремей, посчитав, что свой долг выполнил, куда-то исчез.
– Почти всею гимназией мы тут. Сперва, как узнали, что происходит, мы у Демидовых были, в мастерских, делали эту штуку, для выставки. Ну а тут колокола. Так, бам-бам-бам…
Где-то громко завопила, запричитала баба, и я дёрнулся было на голос. Здесь, снаружи, звуков и запахов было куда больше. А ещё люди.
Из окна я видел, но, оказывается, лишь малую часть того, что творилось вокруг.
– А мамочки родныя! – вой взлетел и оборвался.
– Не обращай внимания, тут порой такое бывает, – Метелька подхватил меня под руку и потянул куда-то вбок. – Наши там. В общем, как колокола зазвонили, то Демидовы сразу тревогу подняли. Нас, стало быть, в подвал. Там такой подвал, я тебе скажу, заблудится с непривычки проще простого. И сидеть велели. Мы и сидели. Вот… а после уж выпустили. Ну и сказали, что кладбище поднялось.
– Это не мы, – в который раз сказал я, чувствуя, что не верят.
– Погодь, сейчас всем расскажешь… ну и сперва вроде как сказали, что погань эту, которая с кладбища полезла, остановили.
Палатки.
Всюду палатки.
И люди.
Живые потоки их сходились и расходились, то и дело раздавались крики, вспыхивали ссоры и тотчас гасли, стоило появиться мрачному характерного вида молодцу. Но тишина держалась недолго, и вот уже её снова нарушали визгливые бабьи голоса, выясняя, кто и где стоял. А главное, люди растекались у палаток, точно желая взять их в кольцо и не выпустить целителя, пока не примет.
Грязные.
Вонючие. Обряженные в лохмотья. Какие-то одинаково закопчённые, с чёрными лицами.
– Мы там-то, медсёстрам помогаем. Марлю режем, бинты скатываем и носим в стирку, потом сушить ещё. Орлов горячим воздухом на раз. А Демидовы кухню поставили, но там, дальше, похлёбку…
В этом человеческом море, которое почти затопило госпиталь, я чувствовал себя потерянным. И потому просто шёл туда, куда меня тащил метелька.
– … а потом слух пошёл, что чёрная туча над городом легла. И с неё, значит, мор случится. А ещё, что Государь ездил к кладбищу, но упокоить не смог. И Алексей Михайлович не смог. И значит, быть чуме, а потом и концу света. Во всех церквях молебны начались. И люд собирали. И крестные ходы пустили. И даже мощи, какие были, выносили в город. И иконы тоже.
Чтоб вас… как-то я в теории представлял масштаб, но не настолько. Карп Евстратович и тот, конечно, говорил, но не в таких подробностях.
– А потом пошли листовки, – Метелька крепко держал меня за руку и тянул сквозь толпу. Я и не сопротивлялся. Добравшись до госпиталя, мы рысью двинулись вдоль крыла. – И там писали, что это всё нарочно, что рабочий люд собираются извести, а потому не станут лечить никого. И что целители все, какие есть, сбегли от чумы. И что родовитые тож из города подались. Нас сперва думали на Урал отправить, но я сказал, что без тебя не поеду. А тут вроде как, что вы вернулись. И что живые. Я к тебе хотел, но…
– Не пустили.
– Ага, – сказал Метелька. – И Еремей сказал, что ты того, ну, всё одно спишь. Вот… а тут волнения пошли, по городу. Рабочие бастовать начали. И кто-то там даже звал, чтоб к царю шли, несли эту… как его…
– Петицию, – Орлов был взмылен, а воздух над ним дрожал от жара. – Привет, Сав. Рад видеть. Идём. Чай будешь? Будешь. Надо, пока есть, потому что потом может и не быть. Фух, я весь запарился… рассказывает?
– Ага, – мы оказались на заднем дворе госпиталя, где, впрочем, тоже нашлось место, что палаткам, что навесам, под которыми протянулись какие-то столы, бочки. Чуть дальше, на натянутых меж столбами веревках, колыхались белые полотна.
– Тут у нас и кухня, и прочее всё… петиция… Яр! Яр! Тут Савку отпустили!
– Меня никто не держал.
– Ага… а охрану перед флигелем так поставили, чтоб народ не лез.
Про охрану никто и словом не обмолвился. Но с учётом происходящего, вполне допускаю, что именно для того и поставили.
– Привет, – Яр появился с огромной кружкой, которую пронёс над рыжею макушкой Никиты и сунул мне. – На от, пей.
– А я⁈ – Орлов состроил скорбную гримасу.
– Ты обойдёшься.
– Я, между прочим, сил потратил…
– Как и все тут, ладно, не ной, пойдём, там аккурат бочки привезли. Поможешь…
Чай оказался травяным, но душистым и сладким до одури. Впрочем, я не жаловался. Пойти я тоже пошёл, но лишь затем, чтобы, примостившись на ступеньках, смотреть, как Демидов ловко управляется с огромными, едва ли не с его самого размером, бочками. И ведь были те не пустыми. Хотя работал он не один, Из грузовика бочки выкатывал парень, в фигуре которого угадывалась общая с Демидовым кровь.
Кузен?
– Так вот, – Орлов присел рядом и махнул рукой. Я обернулся, но никого не заметил. – Серега! Тащи нашего целителя сюда! Даже если он отбиваться станет… в общем, тут, конечно, было весело. Ну, собралась толпа, значит, и как двинет к дворцу…
– Не двинет, а направится, крестным ходом, – поправил его Демидов.
– Ага, только там не молитвы читали…
– Смотря кто, – Демидов смахнул пот со лба. – Всяких хватало. Многие как раз с молитвами и шли.
– Но войска-то подняли.
– Конечно. Их ещё раньше по тревоге подняли, и к кладбищу направили. И гвардию тоже, так положено. Балабол ты.
– Как есть, так и говорю, – отмахнулся Орлов. – Толпа была? Была. Шла ко дворцу? Шла. Были крикуны? Были.
– Это да, – согласился Демидов. – Такие, что звали прямо во дворец и войти… но государь сам вышел к людям.
Сказано это было с немалым уважением.
– Ага, – Орлов протянул руку, и Демидов сунул чаю и ему. – Вышел, ну и речь сказал. Что пришла беда, но это малая, а если смута начнётся, то беда большою станет. И никому-то от того не будет легче. И призвал объединиться, чтобы помочь тем, кто пострадал… ну вот и видишь.
Я видел.
Правда, не очень понимал.
– А государыня, которая тоже вышла, заявила, что будет устроен временный госпиталь, где её целители примут тех, кто опасается, что болен…
Примерно всех.
Подозреваю, целители обрадовались до икоты.
– И цесаревна, сестра государя, которая прибыла вот, как только узнала, что в Петербурге неспокойствие, тоже заявила, что и сама будет помогать. И что все-то, крови Романовых, пройдут по городу, дабы сиянием своим выжечь тёмную заразу.
Чудесно.
– А затем снова Государь взял слово. И обратился уже к Думским, мол, великая власть им дана, но и ответственность, и всё такое вот… в общем, они обязаны помочь в организации госпиталей.
И они обрадовались, как я думаю.
Тоже до икоты.
Икота, она вообще выражает исключительно радость и верноподданическое желание родине служить.
– И они, значит, вот это вот всё? – я обвёл руками двор.
– Не все. Выяснилось, что в первый же день, когда было только известно, что кладбище поднимается, многие отбыли из города, – Орлов хлебал чаёк и блаженно щурился. – Дела родовые, волнения в угодьях. Кого-то здоровье подвело. Глава Гильдии вовсе заявил, что страхи преувеличены и никаких эпидемий не будет, а если и будут, то исключительно вызванные грязью и крысами, и нежеланием людей заботиться о своём здоровье.
Глаз уловил движение, и я обернулся, чтобы увидеть, как спешно ныряет под столы чумазый ребенок. Закутанные в тряпьё и тощий, он двигался рывками, то и дело замирая, чтобы не быть замеченным.
– Вот такие и потянулись, – Демидов кивнул на него – или неё, потому как определить пол было затруднительно.
– В общем, Государь, когда доложили, кто там отбыл, то и постановил, что раз так, то здоровье и дела родовые – это важно, а потому не стоит отвлекаться от них службой. И отправил в отставку, – продолжил Никита, следя за ребенком. Тот крутил головой, озираясь, а потом забрался под стол глубже.
– Четырёх министров и семерых думских, – Яр поддержал рассказ. – И ещё помельче которых. А нам дворянство дали.
– Поздравляю.
– Да… отец говорит, что хорошо, но теперь многие ополчатся.
– А так бы не ополчились?
– Это да… и не только нам.
– Ещё Юхашевым, – Орлов цыкнул на пацанёнка – а я всё-таки решил, что под столом мальчишка – когда тот попытался стащить со стола сложенные бинты. – От же… глаз да глаз нужен. Так и норовят стянуть. Даже если им не надо, то всё одно.
– Надо. Когда такая бедность, то любая тряпка за благо. А кроме Юхашевых – Абрикосовы, Натубины и ещё семеро купцов первой гильдии получили титулы, с правом наследования. За заслуги перед отечеством.
– И чем заслужили?
– Абрикосовы склады освободили, там тоже госпиталь теперь, берут всех, кто приходит, лечат… ну, целителей не хватает. Хотя Абрикосовы сказали, что заплатят всем. И платят.
Мальчишка, отбежавши, не ушёл совсем, но повернулся чуть дальше и упрямо направился к другому столу.
– А ну-ка кыш! – крикнул Демидов, но окрик не произвёл особого впечатления. Впрочем, перед столом вырос очередной гвардеец, и уже близость человека крупного и опасного заставила мальчишку отступить. – Юхашевы поставили с мануфактур полотно для бинтов, и корпию, и раздачу хлеба организовали. Натубины… там Авдотья Семеновна заправляет. Суровая весьма дама, из старых купцов. Так-то, говорят, скупости изрядной, но сейчас и сама вышла, и всех своих девиц, а у них, почитай, одни девки в роду, вывела к церквям, к богадельням, чтоб в порядок привести. Поставила телеги, где раздаёт хлеб. Но сперва надо пройти осмотр.
Перемены.
И вот ощущение такое… странное донельзя. Я ведь и вправду случайно оказался на том кладбище и в тот день, и к тому, что происходит сейчас имею очень косвенное отношение.
Но ведь имею.
И этот вот крестный ход, который случился, кажется перевранным эхом другого, состоявшегося в моём мире больше сотни лет тому, но завершившегося большой кровью. А здесь вот иначе вышло.
И не шанс ли это для мира?
Для всех нас?
Или просто я ищу параллели там, где их нет?
– Ну а там-то и остальные потянулись. Кто чего может. Купечество, которое поменьше, объединилось, сборы учиняют, помощи. Собирают вещи для бедных. Списки составляют, кому да что, общие точки открывают. Дворянство тоже решило не отставать. В Думе, конечно, возмущение изрядное, потому что вроде бы как слух пошёл, что Государь воспользуется случаем, чтобы поменять состав. И не будет смотреть на то, что остальные думают, но воспользуется правом крови. И многие теперь его поддержат.
И перемены не только в госпиталях.
Они глубже.
К добру ли только?
– И правильно сделает, – Никита пригладил взъерошенные волосы. – Отец говорит, что он давно ждал подходящего момента. Дума… она не то, чтобы мешала, но там сейчас настроения были такие, которые за старину, за порядок, за усиление власти. Оно и где-то и неплохо, но…
Не сейчас.
Понимаю.
– Вот… и многие, кто уехал, они из тех, кто за старый режим.
А потому предлог для отставки отличнейший. Вот прямо даже лучше не придумать. Грешно не воспользоваться.
– Во-о-от… а у нас тут тоже вышло. Сперва, конечно, дома сидели. Кто б нас выпустил, – Яр говорил неспешно. – А Елизар как-то встал и заявил, что хочет помогать, что он, пусть и не так много умеет, но может силой делиться со старшими. И попросил отвезти его сюда. Мол, он тут работал, его знают. И Серега следом.
– И вы?
– Само собой. Как-то даже стыдно стало. Нам бы попроситься, а не малым. А они вот… нет, мы б и так пошли, потому что… ну, как не пойти. Уже стало понятно, что вроде как и не опасно, чтобы как раньше, но работы много, – Орлов пожал плечами, явно удивляясь, что приходится объяснять такие простые вещи. – Матушка медсёстрам помогает, а мы вот тут. Огнём удобно воду греть, чтоб бинты кипятить. Ух, честно, вроде простое заклятье, но надо было не переборщить…
– Он в первый день едва не спалил всё.
– Так не спалил же!
Не поспоришь.
– Демидовы придумали камни положить, сделали сушильные столы из камня, – Орлов указал на дальние столы, которые и вправду оказались каменными. – На них сперва раскладывали бинты, я грел, камни раскалялись, оно и сохло, и это…
– Дезинфицировалось?
– Точно! Вот… а потом уже и вешать стали. Тёплый воздух вверх подымается, и тоже сохнут неплохо. Людей много. И бинтов много.
Потому что в городе их много. И если сперва, возможно, опасались, не верили, что их и вправду станет кто-то лечить, то постепенно слухи расползались.
– Будет ещё больше, – сказал я, глядя, как женщина в тёмном платье ловко подцепляет высохшие бинты крюком, стаскивает их с края и, снимая целыми охапками, скидывает в огромную корзину. – Когда слухи до окрестных сёл дойдут. Сюда все потянутся. Никакой Гильдии не хватит.
– Гильдия… – протянул Орлов странным тоном. – Тут, Сав, такое вот дело… похоже, что нет больше Гильдии. Или не будет.
Глава 2
Глава 2
9-го января московский военно-окружной суд приговорил поручика запаса Александрова за неявку в срок на службу и за подлог свидетельства и за женитьбу без разрешения к лишению чинов, медалей, к исключению со службы, к лишению воинского звания, к лишению особенных прав и преимуществ и к отдаче в исправительные арестантские отделения на 2 г. Александров содержался под стражей. На днях он был отпущен, по его просьбе, в Сандуновские бани и по дороге скрылся от сопровождавшего конвоя.
Московские вести
Корзину забирал гвардеец, уносил куда-то внутрь здания.
– Там девчонки сидят, – пояснил Демидов. – Те, которые помоложе, которых к людям не пускают, потому как… всякие тут есть.
– Ага, мои старшие тоже тут. Помогают складывать. Сматывают там, делят, что и куда. Разбирают, чтоб совсем уж ветхих не было, – это Орлов произнёс с гордостью. – Матушка сперва не очень хотела пускать, а теперь вот гордится. Твоя Татьяна за ними приглядывает. Ну и вообще… тут ещё порядок с большего, и место есть, поэтому и устроили постирочные. Отсюда повезём бинты по остальным точкам. Много больных. Очень много, Сав. Я и подумать не мог, что их столько-то… как-то оно раньше…
– Незаметно было? – не удержался я.
Хотя чего уж. Я и сам не особо раньше внимание обращал на то, что творится вокруг. Больше скажу. Вспоминая себя, прошлого, теперь поражаюсь своей той наивности.
Кожаная куртка.
Цепь золотая. Жизнь весёлая. И чувство, что так оно правильно. Я ведь заслуживаю. А те, кто нищие, они не заслуживают. Они слабые и глупые, и стало быть, сами во всём виноваты. И мне бы в голову не пришло идти, как это правильно обозвать-то? В волонтёры? Тратить время и силы, и деньги? На что? На глупую помощь нищебродам?
– Ну да, – Орлов, к счастью, в мысли заглядывать не умел. – Люди и люди. Есть, но там где-то, далеко. А теперь тут… и вроде не с мором идут, не с чумой, а так вот… нарывы, гнойники. А сколько тех, кто кровью харкает от чахотки или животом слабый? Там, – он кивнул на госпиталь, – кстати, из полотна и повязки шьют, ну, которые уже постарше. Смолянки. И другие девицы. Как раз Натубины держали мастерские, всех мастериц за это дело и посадили.
– Авдотья Семеновна давно уж мастерские организовала, – пояснил Демидов. – Она брала девушек-сирот, учила шить, кого просто, кого вот и вышивать, и кружево прясть. Ну, чтоб честное дело в руках. И теперь вот все работают. Даже, говорят, те пришли, кто давно уже сам, без Натубиной, дело ведёт.
– Орден надо, – я вдохнул этот, пронизанный больничными ароматами, воздух и пожалел, что не могу выпустить теней. Дряни всякой тут явно прибавилось.
– Какой?
– Женский. Чтоб для таких вот, как эта ваша Натубина. И прочих, кто не побоялся. Для женщин. Ну и для мужчин. Чтоб видно было… боевых, небось, хватает. А таких, которые вот… – ну да, оратор из меня никакой.
– А это мысль, – Никита ущипнул себя за нос. – Вечером отцу скажу, если не забуду. И вправду, потому что и государыня лично в госпитале трудится, и цесаревна, и многие дамы свитские…
Ну раз так, то ордену точно быть. А там, глядишь, и другим достанется, не свитским.
– Так что с Гильдией-то?
– Государь потребовал, чтобы все целители, которые есть в городе, отложили прочие дела, кроме тех, которые касаются жизни пациентов, и отправились в госпитали.
Это я уже слышал.
– А они не отправились?
– Ага… как бы там хитро вышло. Глава гильдии заявил, что он не управляет целителями, но лишь общими делами гильдии, а потому не имеет права приказывать. Он рекомендует прислушаться к слову Государя, но каждый целитель вправе сам решать, что ему делать и каких принимать пациентов. Вот…
– И те решили…
– Кто как. Но… – Орлов обернулся и подал знак, чтобы я наклонился. – К Николя приходила его матушка. Очень ругались они. Даже во весь голос. И многие слышали. Она требовала, чтобы он бросил всё и уехал. Они отбывали в Крым…
Я бы тоже туда отбыл, но кто ж меня пустит.
– А Николя не захотел?
– Да. И заявил, что не собирается бегать, и что это подло, низко, что их долг спасать людей. А она сказала, что в этом случае не сможет больше заступаться за него перед Гильдией. Что у него отзовут лицензию и вовсе запретят лечить, а то и под суд отправят…
Угу.
Наверное, угроза была серьёзной. Раньше.
– А он сказал, что если так всё и дальше пойдёт, то вскоре наличие лицензии гильдейной не будет иметь никакого значения. Что они все забыли главное – целитель должен лечить… ну и так-то дальше. А уже на следующий день Государь снова выступил, перед Думой… ну, теми, кто остался. С речью.
– Понятно, что не пирожки раздавал, – ввернул Яр.
– Да… ну тебя, – Никита отмахнулся. – В общем, сказал, что вроде как очевидно, что Гильдия не справляется с возложенными на неё обязанностями. Что медицинский вопрос давно назрел, что пора кардинально менять подход, дабы не допустить повторения нынешней ситуации. И потому следует учредить сперва комиссию, которая создаст проект единой системы, подчинённой Думе и Государю, а после и приступит к его реализации. И чтоб комиссия эта прописала в проекте, кто и как имеет право лечить, что лицензии должны выдаваться государством, а не Гильдией, которая, оказывается, не имеет власти и ни за что не отвечает по сути. Это же касается и организации госпиталей, и содержания врачей, и прочее. Мол, в проекте должно быть прописано, кто даёт разрешения, кто финансирует, кто контролирует и прочее. Поэтому вроде как Гильдию никто не отменяет и не запрещает. Ей даже рекомендовано всячески участвовать и способствовать развитию медицинской науки.
Но контроль над сферой здравоохранения перейдёт в надёжные руки государства.
Молодец Государь.
Вот реально ж молодец. И беспорядков не допустил. И возможностями воспользовался.
– И как Дума?
– Скажем… неоднозначно, – Орлов расплылся в широкой улыбке. – Но спорить не решились. Это аккурат после отставки уехавших было. Вот и побоялись, что тоже могут в отставку услать. А ещё слух был, что, возможно, Думу в принципе отменят, ввиду особого положения. В городе войска, а они верны Государю. Отец полагает, что войска и оставят, пока всё вот это не утрясётся.
И тактика хорошая.
Одобряю.
– Правда, он же говорит, что шепчутся, что Гильдия просто так не сдасться.
Тоже логично. Кто ж добровольно от власти откажется?
– И уже слухи вовсю ходят, что если проект примут, то лечить людей будут не нормальные целители, а эти вот, недоучки без дара, которым бумажки выпишут, но и только.
– Зато будут, – я пожал плечами. – Николя говорил, что дар, как таковой, нужен не всегда, что в большинстве случаев хватит и просто диагноза с лекарствами.
– Да, но… тут… в общем, Гильдия заявила, что не признаёт за теми, кто не получает их диплома, права зваться целителями и вовсе докторами. В общем, тут всё только начинается. А толпа как всегда, услышала не так. Будто Гильдия запрещает их лечить. Ну и пошла к представительству. Камни кидали. В общем, там и сейчас неспокойно. А представительство закрыли.
И перевезли в Крым, надо полагать.
Подальше.
И вот что получается?
А то и получается, что перемены начались и многим они не по вкусу, но Государь, получив этакую возможность, воспользуется ею сполна. И начинаю понимать, почему он не отменяет эту треклятую выставку.
Сила.
Сила и уверенность.
Показательные. Демонстративные. Чтобы видели все – новый курс взят и с него Государь не свернёт.
Он – нет… наследники? Они молоды, в теории можно оказать давление, но если характером пошли в папеньку, то вряд ли получится. Тем более и Государь здешний, скорее всего, вероятность предусмотрел. Поставит рядом Слышнева, других верных людей. Так что нет.
– Сав, ты чего задумался?
– Да… просто всё вот закрутилось…
А вот если убрать всех и сразу, и потом устроить выборы? Кстати, с чего я вообще взял, что это кто-то из Романовых к власти стремится? Вполне может быть, что выберут кого-то, кто совсем не при делах, но обладает подходящим характером.
Кто не будет ломать старину.
Кто проявит понимание и в целом, государством управляя, будет слушать умных добрых советников. Кто, сохраняя формальное единство власти под короной, на деле эту власть передаст другим.
– Кстати, а государевы целители… они за кого?
– Соображаешь, – похвалил меня Орлов. – Тут как кто. Дед Одоецкой прилюдно заявил, что рад. Что давно пора порядок навести. Его главой комиссии и назначили. Но у него с Гильдией давние расхождения во взглядах, пусть и не на политические темы.
– А на какие?
– Он считает, что девиц с даром надо обучать и использовать, что это преступная халатность в нынешней ситуации позволять такому количеству целителей просто игнорировать свои способности из-за того, что девице неприлично работать.
Теперь понятно, в кого Одоецкая пошла. Точнее, кто позволил ей вырасти.
– И что давно уже надобно пересмотреть замшелые нормы, что всегда, во все времена, существовали женщины-целители и они ничуть не хуже мужчин справлялись. А потому надо дать возможность учиться и работать всем, кто того желает… в общем, из Гильдии его тотчас исключили.
Но он по этому поводу не слишком, я думаю, переживает.
А его противостояние… он ведь сильный целитель. И Гильдия не едина. Ни одна организация, кроме сект, не бывает монолитом. Стало быть, и в Гильдии найдутся инакомыслящие, для которых Одоецкий станет центром притяжения.
Плохо это?
Хорошо?
И вообще, интересно, деду сказали, что Одоецкая жива?
Вопросы… много вопросов. И задавать их надо не Орлову с Демидовым.
– Ну, – Никита встал надо мной и, скрестив руки на груди, произнёс. – А теперь твоя очередь! Рассказывай давай…
Пришлось рассказывать.
Что ещё? В тот день мы задержались в госпитале до самого вечера. Не сказать, чтобы работа была сложной, скорее уж её хватало.
Собирать сухие бинты.
Относить корзины с ними в госпиталь, передавая в руки девчонкам, что сматывали их, укладывая аккуратными рядами. Бледные, в одинаковых серых платьях и чёрных передниках, эти девочки пахли больницей, как и всё-то вокруг. Но на нас поглядывали с немалым интересом. А порой обменивались взглядами, так, как это умеют только женщины, со скрытым смыслом. И Орлов терялся.
А Яр краснел.
И становилось вдруг неловко, и эта неловкость заставляла их убегать, прихватив с собой чистые бинты. Их следовало или на машину погрузить, если предназначались они для других точек, или отнести к палаткам, пройтись, узнавая, не надо ли где.
