Текст книги "Хозяин теней 8 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

– Потом. Я присматривала. И папеньке говорила, что не верю этому. Что никому нельзя верить. А он успокаивал. Он думал, что мне страшно. Но стал разговаривать больше. Чаще. С тем. С другим. Меня и Тишку перестали выпускать. Отец сказал, что помощь не нужна, что всё установлено, осталось лишь сгладить стыки и проверить течение потоков. Тонкая работа. Калибровка. И займёт она несколько недель. Но это не правда. Они калибровали по мере выкладки. Я всё-таки давно с папой, знаю, как он работает. И да, доводка нужна, но точно не такая долгая. Он никогда не укладывал третий слой, не уравновесив первые два идеально.

И она всё же решилась взглянуть на меня. А я удержался, чтобы не отшатнуться. Глаз у неё один, второй почти потерялся, но и тот, который есть, пугает. Он чёрен, будто сама бездна смотрит.

– Ты сказала своему…

– Ванечке? Да. Я сказала. Я ошиблась. Я думала, он любит меня.

А он использовал. Как она использовала родных. И финал закономерен, и мне её совсем не жаль. В отличие от её отца, который, конечно, совершил глупость, но глупость и подлость – это совсем разные вещи.

– Я подала знак. И принесли лимонад. В нём – сонное зелье.

– Дальше.

– Тоша пил. И отец. Я отказалась. Уснули сразу, – её речь стала прерывистой, предложения – краткими. – Тот, другой пришёл. Пытался разбудить. Потом открыл дверь. Поднял Тишку. Хотел вынести. Ванечка ждал. И не один. Он привёл ещё двоих Мастеров. Свидетелей.

И папенька попался с поличным.

Только вот интересно, как он позволил себе попасться? У него же тень имелась, а уж она должна была ощутить присутствие чужих. Или…

– А тень была? У того человека, о котором ты говоришь.

– У всех есть тень.

– Нет. Другая. Он охотник. У него была тень?

– Нет.

– Ты уверена?

– Да. Он её потерял.

Это в принципе возможно? Выходит, что возможно. Но мне от одной мысли о таком становится дурно. И да, Тьма и Призрак – не просто существа, которых я подчинил. Они часть меня?

Часть.

И немалая.

И дело не в душе, связи. Просто я не представляю, что могу лишиться их и остаться жив. Или вот Тимку если вспомнить. Физически он был здоров, но вот разум страдал. И явно зависел от состояния Бучи.

– Откуда ты знаешь? – этот вопрос был важен. И Анечка нахмурила лоб. Потом покачала головой.

– Не помню. Сказали. Ванечка? Наверное. Да. или нет? Но было такое, что… сапожник без сапог, охотник без тени… шутка. Он не смеялся. Я действительно не помню.

Что ж, что-то с папенькой произошло. Но это не повлияло на его разум. Почему? Ладно. Потом разберемся.

– Хорошо. Что было дальше. Его поймали. И?

– Увели.

– Куда?

– К стеле. Ванечка сказал, что вина велика, но он понимает. Что все мы люди и сердце не каменное. Что говорил с Великим мастером и тот тоже против лишних жертв.

Ага, и вообще за мир во всём мире.

Интересно, папенька поверил? Сомневаюсь. Уж он-то не наивная девица.

– Но в доказательство своей верности он должен устроить запуск. Сделать… так сделать, чтобы стела заработала. А ещё отдать книгу. Точнее наоборот. Сперва сказать, где находится книга, а потом запустить. Что как раз успеют пройти… тот, другой, он говорил, что книга в мире явном, что в него не выйти, нужно возвращаться. И в город, и там уже идти в дом, где он живёт.

Не он, а Савка с матушкой.

– А Ванечка сказал, что тот лжёт, что Ванечка в курсе его семейной способности.

Так.

Я вот не в курсе.

– И что он знает, что тот может проложить свою дорогу. А он ответил, что мог. Раньше… да. тень. Он сказал, что мог раньше, пока была тень. А теперь не может.

Врал?

Или недоговаривал?

– Но он согласен. Сперва запуск. И Ванечка убедится, что всё работает, как должно. Потом же они поедут за книгой.

Только не доехали.

Точнее папенька не доехал.

А вот способность – это про выход на ту сторону? Надо будет у Тимохи поинтересоваться. Точнее убедиться, что я правильно всё понял. Тогда укладывается.

И оба Тимохиных провала.

И…

– Дальше?

– Плохо, – она подняла руки и обхватила голову. – Я хотела пойти с ними. Но Ванечка сказал, что потом. Что надо подождать. И надо соответствовать. Что всех унесут, и я должна очнуться, как они. Дал выпить зелье. Я уснула не сразу. Я не хотела засыпать. Слушала. Что-то случилось… сперва были крики, вопли. Не человеческие. А как в зоосаду, знаете? И люди тоже говорили. И кто-то даже ругался, но сложно понять, когда не видишь. Потом началось. Всё дрогнуло так, поплыло. Стало плохо. Очень. Меня вырвало. И потом… темно-светло. Сила какая-то. Кто-то закричал. Страшно-страшно. И потом грохот, знаешь, такой, как будто кто-то куда-то бежит. В сапогах. Только не один, а много людей. И ещё свет. Белый. Страшный. И потом тьма. Тёмная. Страшная. Звук такой. Тонкий-тонкий. Как будто прямо в голове. И смех. Тот человек, он смеялся. Понимаете? Жутко-жутко.

– А потом?

– Потом меня не стало, – ответила Анечка. – А когда очнулась, то было тихо. Тихо-тихо. И темно. И папа меня звал. Тишка плакал. И пытался выбраться. Папа тоже пытался. Но у него почему-то не осталось сил. Совсем-совсем. И у меня. Ни капельки. Не из-за блокираторов. Просто не осталось. Если бы хоть что-то… даже дышать было тяжело. Будто из мира вокруг всё выпили. И воздух. Он душный. Он пустой. Я пыталась говорить, а звук не держит. Разве бывает, чтобы воздух не держал звук? И я ждала. Я ждала, чтобы Ванечка пришёл. А он не шёл. И никто. У папы жар начался. Тишка хотел выбраться, но застрял. И умер. А я просто лежала. Ничего не хотелось. Лежать и только. И так я умерла. А потом вы пришли и обратно позвали. Вот.

Вот.

Такой вот полный вот.

Глава 12

Глава 12

Проживающий здесь юродивый «Гриша Босой», о котором у нас уже сообщалось, недавно «основал» какую-то новую секту. Сектанты собираются в бане читают священные книги, поют и беседуют «Гриша Босой» толкует им о близкой кончине мира, о семиглавом змии и называет себя «спасителем мира». Проповеди «Гриши Босого», темного, неразвитого мужика, едва ли нормального, несмотря на всю их нелепость, пользуются большим успехом. Сейчас у Гриши, говорят, насчитывается свыше 100 «учеников».

Новости

Я пытался спрашивать её ещё. Про Усадьбу. Про Ванечку. Про других людей, с которыми ей пришлось сталкиваться, но без толку. Нет, что-то она помнила, но какую-то ерунду, что ли.

Конфеты, которые принёс Ванечка.

Или стихи, что он читал. Папенькин отказ купить сережки, очень нужные и красивые, лучше чем у её одноклассницы, которая совершенно зря ими хвасталась. И Анечка была уверена, что папенька согласится, что не допустит, чтобы дочь его была хуже какой-то там княжны. А от отказал. И она это запомнила. Как запомнила погоду, что стояла в тот день, когда её везли в усадьбу. Тётушкины нотации. И в конце концов, я устал спрашивать.

– Всё, – сказал я Море. – Спасибо. Что с ней будет?

В девичьих пальцах крутанулась косточка, и душа исчезла.

– А что ты хочешь? Вечные муки?

– Не знаю. Я не возьмусь судить. Мне и не надо. Она… и дура, и подлая, но вечные муки, – я покачал головой. – Почему они не вернулись? Этот вот Ванечка? Остальные? Ладно, не за этой идиоткой, она своё отыграла, но ведь установка была им нужна. Столько сил вложить, провести запуск…

Как понимаю, пробный и единственный, что очень даже хорошо.

И уйти?

Просто взять и уйти?

– Не знаю, – просто ответила Мора. – Ищи.

Ищи-свищи. И ведь вариантов особо не остаётся. Но что бы тут ни произошло, это закрыло пусть Философам. Машину они бы точно не бросили. Тогда почему?

Савку с матушкой они нашли, там, поверху. Книгу добыли. Подвал? Скорее всего обыскивали. Но ничего не отыскали. Это с той стороны, с наружной? А вот с этой?

Дорогу потеряли?

Да, но когда установка взорвалась, то взяли и нашли?

Или папенька поставил защиту? Как? И какую?

И что стало с ним самим.

Он ведь тоже не вернулся, ни к своей машине, ни к пленникам. Почему? Не смог? Погиб? Но как-то так, что его душа прошла мимо хозяйки этих мест?

Чтоб…

Надо Ванечку искать.

И дом с павлинами.

– Спасибо, – повторил я, снова кланяясь Море. – За помощь. И я помню, что обещал. Ищу. И не только я теперь ищу, но это сложно. Нет, я не отступлюсь. Просто нужно время.

– Тебя никто и не торопит, – Мора подхватила снежинку. – Время ещё есть.

Утешает.

– Возьми, – она протянула снежинку. – Съешь.

Не то, чтобы я против. Какой нормальный человек не ел в своё время снег? Но эта…

– Не тебе. Теням.

Снежинка растаяла на языке, опалив льдом, но внутри холод обернулся жаром. Теням и вправду досталось. Надеюсь, поможет.

– Спасибо.

– Не за что. Вы, люди, интересные.

Как-то это было задумчиво сказано. И не буду врать, что сильно порадовало.

– Мы не специально. Как-то само получается.

Пауза затягивалась. И становилось несколько неловко. А ещё немного не по себе. Вдруг я здесь навсегда? На этих вот бескрайних пустошах, где бы они ни находились.

– Если… это всё, то, может, вернёшь? К остальным? А то в гостях, конечно, хорошо, но дома как-то всяко лучше. Это не я. Это люди говорят. Мудрость народная.

От её смеха начинается метель, и снег поднимается с земли, белым полотном, спеша захлестнуть меня. А когда отступает, я снова вижу равнину. Но по ней носится, поднимая белые клубы, костяной пес, а за ним – Димка, разом растерявший прежний свой аристократический лоск.

– Эй, в доногялки играете? – я махнул рукой, привлекая внимания. И ко мне повернулись оба. И одновременно.

И глаза у обоих красные, яркие.

Чтоб вас.

Прямо тянет попроситься обратно.

– Савка! – Димка подпрыгнул от радости и, зачерпнув горсть снега, смял. – А мы вот… побегать решили.

– Ар! – согласился с ним Зевс. Голос у умертвия оказался громким, трубным.

Выразительным.

Интересно, там же ж одни кости. Как оно гавкает-то?

– Как вы тут?

Вроде целы. И Димка вон снежок лепит. А Зевс смотрит, перебирая лапами, пританцовывая, как собака, которая понимает, что вот-вот начнётся игра. И с трудом сдерживается, чтобы не поторопить хозяина.

– Отлично. Хотя не очень понимаю, где мы, но хозяйка славная.

– Познакомились?

– Ага, – Димка зачерпнул горсть снега. – Она Зевса подлечила. И мне вот что дала.

Снежок полетел куда-то вдаль, увлекая за собой умертвие, а Димка вытащил веревочку, на которой болтался крохотный череп. Вороний? Нет, вроде без клюва, но с клыками. Даже не хочется выяснять, чей.

– Если подарила, то носи, – серьёзно сказал я. – Желательно, не снимая.

– Да. Я понимаю, что это всё… – он обвёл руками. – Что это место не для людей. Но здесь спокойно.

Некроманты, что с них взять.

– Ар-х! – рявкнул Зевс в никуда, и следом появился Шувалов-старший, который потрепал зверюгу по загривку. А нам кивнул и с видом таким, будто всё-то идёт по плану. Конечно, оно по плану, знать бы ещё, чей это план.

Позже и Тимоха нашёлся.

Причём Бучи видно не было, да и я своих теней не то, чтобы вовсе не ощущал, скорее было такое чувство, что они находятся где-то очень и очень далеко. Тимоха сидел под деревом, которое появилось вместе с ним. Ствол поднимался, закручиваясь штопором, укладывая одну кривую ветвь за другой. Светлая кора поблескивала, точно льдом облитая, а с ветвей спускались тонкие красные ленточки. И цвет этот казался невыносимо ярким, аж глазам смотреть было больно.

Тимоха открыл глаза и поднялся.

И вытащил ленту из кармана, чтобы повязать на ветвь.

Мишку услышали по шагам. Снег здешний скрипел, точно предупреждая.

Ну а последними нашлись Карп Евстратович и Николя, когда уже мир окружающий начал бледнеть и размываться. Он истаивал, как это случается со сном, отставляя после себя странное ощущение спутанного сознания, не способного различить, что из того, что вокруг, настоящее, а что – лишь привиделось.

Выдох.

И снежинки искрятся.

Вдох. И уже не снежинки, а пыль. Красное – кровь, что идёт из носа Карпа Евстратовича, а Николя этот нос зажимает, бормоча что-то под нос, наверняка матерное.

Такое же и у меня на языке крутилось.

Но…

Зато я слышу тени. И ворчание Тьмы, и Призрака, который свернулся клубком в уголке и, растопырив подранные крылья, тихонько хныкал от обиды и боли. А Тьма клубилась, пытаясь затянуть раны, причём скорее его, чем свои. И сила, та, подаренная Морой, потекла к ним.

– Думаю, – Тимохин голос был глух и странен. – Нам стоит убраться отсюда.

Стоит.

И никто не пожелал спорить.

Там, снаружи, пахло осенью.

Она пришла и как-то вдруг. И в воздухе заблестели нити паутины. Бросился в глаза желтый лист у забора. Пахло то ли яблоками, то ли мёдом. Самую малость – свежим деревом, нагретым осенним солнцем. И этот запах, тягучий, живой, манил. Я прислонился щекой к дверному косяку, закрыл глаза и стоял, спрятав руки в подмышки.

А никто не мешал.

Я слышал, как дышит рядом Мишка. Он стоял в шаге всего, прислонившись к стене спиной, запрокинув голову и хватая этот сладкий осенний воздух губами. Воздух проникал, выталкивая из лёгких остатки мёртвой силы.

– Эй, – грубый голос заставил очнуться и повернуться. – Шли б вы отсюдова!

Солнце всё же слишком яркое.

Или та сторона слишком уж не для людей, потому что пришлось прикрыть глаза ладонью, защищаясь от света. И всё одно поплыло, растянулось, и люди у калитки показались одним сплошным пятном.

На мгновенье.

Потом пятно разбилось на несколько поменьше.

– Полиция, – произнёс Карп Евстратович хрипло, но, кажется, не убедил.

Люди.

Раз, два… с дюжину собралось. Мужики. И тот, что первый, с дрыном. А за ним – с вилами. И остальной народ, смотрю, не с пустыми руками пришёл. Дожились.

– Шли бы вы отсюдова, – повторил мужик, сплюнул и руку на калитку положил, явно намекая, что собирается войти и навести порядок. – Ежели и взаправду…

– Могу предложить и вам то же самое, – Карп Евстратович чуть прихрамывал, да и в целом выглядел куда хуже, чем по приезду. – Пока я вас не задержал.

– Да чего ты его тут… – взвился кто-то из тех, кто держался за спиной. – Понаехало колдунов! Я тебе ещё когда говаривал, Петро, что палить надо, а не лясы точить!

– И кого мы палить собрались?

Во дворе появился Шувалов. Вот как у него выходит-то? Недавно мало что не сожрали, а он весел, бодр и элегантен.

– А я матушку видел, – сказал Мишка, который, как и я, за происходящим наблюдал, но не вмешивался.

– И как? Она тебе что-нибудь сказала?

– Да.

Спрашивать? Это личное. По лицу видно, что личное. И Мишке время нужно, чтобы всё осмыслить, уложить в голове. Но вот он кивнул и произнёс:

– Её никто не убивал. Она сама ушла тропой духов. Почувствовала, что рядом со мной беда. И решила помочь. Но цена оказалась слишком высока. Даже опытные шаманы порой не возвращаются.

– Мне жаль.

Но тогда и мстить, выходит, некому?

– Она отдала мне силу. Там. И показала духам семьи. Она сказала, что меня давно следовало бы представить. Но она боялась, что это помешает мне жить здесь. Но теперь она видит, что была не права. Это было очень… странно. Я будто очутился где-то на севере. Горы. Снег. Вой. Сани, запряжённые трёхглазыми волками. И существа… – Мишку передёрнуло.

А я смотрел, как Шувалов о чём-то беседует с красномордым мужиком. Причём тот, будучи и выше, и шире Шувалова, слушает превнимательно. Вон и согнулся в полупоклоне, и остальные попятились, но не уходят.

– Там горел костёр. И я держал в руках бубен. И знаешь, такое чувство, что я дома оказался. Странное донельзя. А потом духи пели и… я видел. Понимал. Как будто я и рос там, на севере. Как будто проходил многими путями, теми, которыми ходили шаманы до меня. Сперва меня вели. Потом позволили идти самому. И я смог. Я увидел тропу. Я ступил на неё. Я прошёл к источнику, что несёт воду из сердца горы. В этой воде мешается лёд и пламя. И она горька, как слёзы сирот. Но я смог сделать три глотка. И получил силу. А ещё знания. Кажется. То есть я что-то знаю, но пока сам не уверен, что именно. Это всё сложно понять. Но теперь я бы сразу узнал абааса и не позволил бы ему обрести тело.

– Это хорошо.

Пусть в данном конкретном случае и запоздало слегка, но мало ли, как оно в будущем пригодится.

– А ещё я видел того духа, гор… и камень.

А это куда интересней.

– Ты ведь не просто делишься, да? Это имеет отношение к нашим делам?

Мишка криво усмехнулся.

– Ещё какое. Люди юга как-то призвали и пленили его, а затем вырезали сердце…

– Таким образом, я надеюсь на то, что вы, уважаемый Пётр, проследите… – донёсся бодрый голос Шувалова.

– Но смерть духа вызвала бурю. И та убила бы чужаков, если бы не матушка. Она вывела их.

– А что стало с камнем, тебе не показали?

– Его забрали с собой. Тогда матушка плохо понимала речь людей, но у неё хорошая память. И мне позволили заглянуть в неё. Матушка знала, что возвращаться домой нельзя. Смерть духа изменила мир, а мир расскажет шаманам, что случилось. И они не оставят всё так. Белых людей следовало наказать, оставить метели, чтобы холод и тьма выпили из них жизнь, тогда камень забрал бы силы и дух снова возродился бы. Но матушка была молода. И не хотела умирать. Она повела чужаков, тайными тропами. Она заговорила их следы. И укрыла запахи. Она спрятала их от волков и людей. И кормила по пути, потому что белые люди оказались на диво плохими охотниками. У них была сила, но не было ни глаз, ни ушей.

Мужики поклонились Шувалову и отступили, кроме старшего, который робко замер перед калиточкой.

– У матушки сил было немного. Но она смешала свою кровь с кровью Воротынцева и твоего отца. И спрятала их в своей тени. Это не совсем магия в нашем понимании. Там, на Севере, всё иначе. Надо будет записать, наверное. Или лучше съездить… Воротынцев знал язык. Малость, но этого хватило, чтобы объясняться. Он и начал учиться. И матушку учить. Он и клятву дал, беречь и защищать. И сам назвал сестрой. А слово…

Не всегда просто слово.

Про Громова как-то и спрашивать, честно говоря, не тянет. Чую, что очередное дерьмо. Мишка сам понял.

– На Севере другие обычаи. Порядки. Многое проще. Когда мужчине нравится женщина, а женщине мужчина, они просто ставят дом и начинают жить. И матушка думала, что наш отец, он возьмёт её в свой дом. Так было правильно. А он посоветовал Воротынцеву отдать матушку.

– Куда?

Мишка покачал головой.

– Этого она не поняла. Она учила язык, но ещё не так, чтобы понимать всё. Но поняла, что место – плохое.

Молчу.

Что тут скажешь.

– Воротынцев отказался. Он как раз понял, как ей показалось. И возмутился. Они тогда поссорились. Впервые и серьёзно. Матушка сказала, что и драка случилась. Воротынцев говорил про кровь и клятву, а… наш отец… – это Мишка с трудом произнёс. – Он говорил, что это всё глупости и нужно правильно выбирать. Потом они помирились.

И начали жить-поживать, добра наживать, только ребенка папаня всё одно не признал. И осадочек от этого, если я правильно понял характер Воротынцева, остался.

– А про камень она не говорила? Куда он подевался?

Потому что дружеские разборки – это одно, а вот камушек к нашим делам отношение имеет непосредственное.

– Говорила, – Мишка поглядел на меня с улыбкой. – Она его несла. И она его хранила. Сперва, конечно, и речи о том не было. Они считали камень сокровищем. Вот только…

И замолчал, зараза.

– Мишка, ну давай без театральщины, а?

Хмыкнул так и волосы потрепал. А я не стал выворачиваться. Мне не сложно поиграть в ребенка, а ему, глядишь, и спокойней.

– А как же интрига?

– Тут кругом одна сплошная интрига, – проворчал я. – Камушек оказался с подвохом?

– Первые несколько дней они просто шли, прорывались сквозь бурю, уходили от погони. Матушка показывала… это страшно было, на самом деле.

Он наблюдал за Шуваловым, что по-хозяйски – вот нельзя давать слабины при некромантах – расхаживал по двору, раздавая указания. А Пётр, сгорбившись, с видом препочтительнейшим, слушал да кивал.

– Снег. Холод. Ледяное крошево в воздухе. Ветер. А лёд, он как стекло. На них наша одежда, которая вроде бы и тёплая, но не такая, как на Севере. И неудобная. Лёд пробивается в шерстяные штаны, налипает на шарфах. И ложится поверху коркой. Через неё не получается дышать. А стоит приспустить шарф, и ветер сразу по лицу, наотмашь, этим вот ледяным крошевом. Шкуру сдирает.

Я поёжился.

И не от рассказа, просто глаза Мишкины вдруг заволокло синеватой пеленой, причём в весьма буквальном смысле слова.

– А ещё одежда становится тяжёлой. Ноги проваливаются. Снегоступов нет. И каждый шаг требует сил. А сил почти нет. И они хотят остановиться, но идти надо, потому что остановка – это смерть. Кровь остаётся мелкими мёрзлыми каплями, и вот уже дети леса чуют её. Их голоса где-то там…

– Миш… у тебя глаза светятся синим.

– Извини, – он закрыл глаза. – Матушка предупреждала, что с силой не всё так просто. Что освоиться надо. Это займёт время. А ещё мне придётся уехать. Потом. Вернуть камень. Найти и вернуть. В общем, они шли несколько дней. Честно говоря, не знаю, как вообще выбрались. Наверное, дар помог. Обычный человек не сдюжил бы, а дарники – живучие.

Вот даже не знаешь в нынешних обстоятельствах, радоваться тому или нет.

С одной стороны, не будь тут папаши, глядишь, и Громовы живы бы остались. С другой… тот, кто затеял эту игру, действовал вдолгую. И нашёл бы других исполнителей. А потому фиг его знает.

Как там? История не знает сослагательных наклонений?

Или склонений?

– Уже потом буря потихоньку улеглась. Следы занесло. Да и вышли они к побережью, где не было власти шамана. И там сделали первую остановку, – Мишкины глаза посветлели. Синева отступила, но вот… – Что не так?

– Да как тебе сказать… у тебя глаза изменились.

– Сильно страшно?

– Не особо, – откликнулся Метелька, стоявший рядышком. – У Савки прежде пожутчее было. А потом ничего, поправился.

Ну не сам, высшие силы сподобили, но это так, мысли про себя.

– Ободок радужки тёмный остался, а сами белые такие… ну белые. Чисто, – я попробовал описать. – Не как снег, но почти.

– У моего деда… того деда, который шаман, было прозвище – Белоглазый, – Мишка закрыл глаза и потрогал веки.

– Ну, значит, в него пошёл, – Метелька кивнул. – Так чего? Ну, с камнем?

– В тот вечер они впервые развели костёр. Матушка добыла зайца. И наевшись, они заговорили о камне. Воротынцев пытался выспрашивать матушку, но тогда все говорили плохо. А Громов… извини, не могу назвать его отцом. Претит.

– Да и я тоже. Что? Думаешь, он со мной как-то иначе, – я махнул на Тимоху, который что-то обсуждал с Шуваловым. И явно вопрос касался дома. – Или с ними? Мы для него тоже были материал для эксперимента, не более…

Причём странно, что чужих детей он пожалел. Совесть стала просыпаться?

Или с возрастом понимание приходить, что не всё в мире просто?

– Так вот, – Мишка явно не собирался продолжать рассуждения, – когда вытащили камень, развернули шкуры, в которых он лежал, то Воротынцев взял его в руки, но закричал и выронил. Камень опалил его. И тогда Громов попробовал. Но с тем же результатом. Более того, на коже проступили нарывы, а когда он попытался воздействовать силой, камень ответил. И Громов его отбросил с криком. Из ушей и носа у него пошла кровь. Тогда-то и выяснилось, что только матушка способна прикоснуться к камню без ущерба для себя. Они же могут держать, но и то лишь когда камень плотно завёрнут в ткань или шкуру.

– Погоди, но… – мысли в голове зашевелились. – Воротынцев был огненного дара, а папаня – охотник. Если бы камень содержал тёмную силу, то Воротынцев не смог бы его использовать, а вот Громов мог бы. А со светлой наоборот. Но ни один из них… и это не целительская, потому что та нейтральна, насколько помню.

– Более того, даже защищённый тканью, этот камень воздействовал. Сперва его нёс Громов. И воздействие, как я понимаю, было незаметно. Они спешили, уходили от погони, выживали. И слабость в таких условиях казалась нормальной. Однако потом Воротынцев восстанавливался. Сила прибывала, дар чувствовал себя неплохо, и сил прибавлялось даже в тех условиях. А вот Громов слабел и чем дальше, тем стремительней. Да и его попытка подчинить камень сказалась. На четвертый день пути после того происшествия у него пошла кровь носом. Её с трудом остановили. С камнем это не связали, скорее с переутомлением. Но дальше становилось хуже. Ещё через два дня на коже стали появляться язвы. Не сами по себе, но на месте любых, самых мелких ранок. Они разрастались, кожа чернела и стала отмирать.

Жутенько звучит.

– Воротынцев пытался помочь, но целительские амулеты они исчерпали ещё в первые дни. Тогда мама и объяснила, что сила духа отравляет кровь. Она и подсказала, что камень не примет чужаков. И забрала его, хотя Громов возражал. Но матушка сумела заговорить болезнь, вывести её…

Хорошая женщина была.

– Тогда они и поверили. Она взяла камень. И ушла. И говорила с ним, успокаивая духа. Она напоила его своей кровью. И дух принял, что кровь, что силу.

Вот чуется, именно тогда у папеньки и проснулся живой мужской интерес к этой женщине. Сомневаюсь, что его её неземная красота соблазнила.

– И…

– И стал частью её, – выдал мишка.

– В каком смысле?

– В прямом. Это выглядело как будто она прижала его животу и надавила, а он вошёл. И всё.

То-то папенька обрадовался. Столько усилий, чтобы получить заветный камушек, а его раз и спрятали. В животе. Странно, что он не выпотрошил эту женщину. Воротынцева постеснялся? Или побоялся, что не дойдут? Всё-таки Север, места незнакомые, самим им было не выбраться.

А потом?

Решил понаблюдать?

И поставить очередной эксперимент с рождением дитяти? Вдруг бы тому достались уникальные способности? Хотя они и достались. Только папенька об этом не узнал.

Тогда и ссора объяснима. Он маменьку Мишкину собирался передать в лабораторию, а Воротынцев воспротивился. Блин, как-то даже неловко перед родом их стало. Не такие они, выходит, и сволочи, если глобально брать.

– Матушка сказала, что дух во мне, что таковы были условия сделки, которую она с ним заключила. Он лишился одного пристанища, она дала ему другое. От крови южного человека, чтобы местные духи не почуяли и не отторгли. Дух спал многие годы, но теперь, обрядом, она позволила ему очнуться.

И глаза у братца побелели. Нет, реально жутенько выглядит.

– Что пришло время сдержать слово… вернуть духа.

– Сейчас? – уточнил я, потому что как-то экспедиция на Север в планы не входила.

– В принципе. Духи воспринимают время иначе. Они живут в моменте, поэтому сейчас или через год, или через два. Главное, вместилище забрать. То, изначальное, чтобы он мог перейти от меня в него, а там и свободу получить.

– И где оно?

– В теле моей матушки.

– И я понимаю, что в буквальном смысле?

– Да, – Мишка кивнул. – Пока она была жива, камень находился на той стороне, в мире духов, а после смерти он снова стал материален. И его надо извлечь.

Час от часу не легче. Что-то не тянет меня на кладбище мародерствовать. А всё к тому идёт.

– Миш… – я смотрел, как Николя, усадив Карпа Евстратовича на ступеньки, что-то ему выговаривает. И за руку держит обеими своими. И хмурится, не недовольно, встревоженно. – Слушай… а почему они не попытались добыть камень обратно?

Ведь должны были.

Ладно, Воротынцев проникся благодарностью. Но папенька? И главное, тот, кто эту экспедицию устроил. Потратил время, денег немало, сил. И вот камешек, из-за которого всё затевалось, забирает девчонка-туземка, чтобы спрятать в своём теле.

И ладно, там, в пути, она ещё нужна была. Но потом?

Беременность и эксперимент? Воротынцев что-то такое подозревал, поэтому и ввёл спасительницу в род? И именем, силой этого рода прикрыл? Пусть чужачку и не жаловали, но дело не в любви. Дело в чести рода. И силе. И попробуй кто тронуть женщину, что находится под защитой Воротынцевых, они бы не проглотили. А при старике род был силён.

Вхож во дворец.

И… нет, тот, другой, он не из страха отступил. Не перед Воротынцевыми. Почему тогда? Счёл, что овчинка не стоит выделки? Матушка сидела тихо, способностей не проявляла, силы великой тоже. Мишка по общему мнению тоже обычным родился? В итоге все решили, что эксперимент провален? Да и камень тот, который то ли был, то ли нет… так?

Чтоб.

Вот чем больше информации получаю, тем меньше понимаю, что происходит. Но ничего. Выясним. Я хотел сказать это, когда краем глаза заметил, как Карп Евстратович, покачнувшись, начал заваливаться на бок.