Текст книги "Хозяин теней 8 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)
Глава 18
Глава 18
Не так давно губернатором была закрыта винная лавка вблизи мытищенского вагоностроительного завода. Вызвано было это чрезвычайным пьянством всей округи. Управляющий акцизными сборами губернии протестовал против этого и предоставил весьма существенные доводы. В соседней винной лавке обороты выросли на 10 000 ведер водки. Губернатор после этого разрешил открыть закрытую им лавку.
Московские вести
Лежим.
Рядышком так.
Дышим.
Пытаемся. Воздух всё ещё плотный и горячий для меня. Похоже, что не только для меня, потому что Эразм Иннокентьевич сипит через раз. Зато эта плотность не позволяет проникнуть строительной пыли.
А пыли там, снаружи, много.
– Дим? – я с трудом поворачиваю голову влево. – Ты как? Живой?
– Ага.
– И я живой.
– Вы… её сломали, – Эразм Иннокентьевич закашлялся. – Вы сломали… вы уничтожили…
– Не мы, – я прислушался. Вроде больше не гудит и не вздрагивает. И здание, стало быть, не рухнуло. – Дим, это ты щит поставил?
– Артефакт. Папа отдал. Сказал, пригодится.
– Какой он у тебя предусмотрительный.
Тьма фыркает, будто смеётся. У твари и чувство юмора? Или я свои эмоции на неё переношу? А и не пофиг ли? Главное, живы.
Пока во всяком случае.
– Ага… – Димка ёрзает, но встать не пытается, просто переворачивается на живот. – А там чего?
– Бахнуло.
– Это я понимаю. С чего?
– Не знаю. Я в артефактах не особо-то… кто-то испортил эту машинку.
– Там нечему было взрываться, – Эразм Иннокентьевич зашевелился, пытаясь подняться, но Шувалов предупредил.
– Садиться не советую, щит имеет стабильную структуру, если её нарушить, то…
– Нас завалит, – продолжил я за Димку. – Там здание слегка того…
А ведь опять скажут, что мы виноваты. Хотя мы как раз и не при делах. В очередной раз. Но кто ж тому поверит?
– Нечему было взрываться. Артефакты малой мощности. Даже сверхмалой. Сильные не нужны, наоборот, чем больше собственная энергия, тем меньше чувствительность. Собственное излучение, как его ни экранируй, мешает работе, – Эразм Иннокентьевич оставил попытки подняться. Напротив, лёг, поёрзал, принимая прехарактерную позу и руки на груди сцепил, будто тренируясь для грядущих похорон.
– А в шариках что было? Ну в тех, которые в подлокотниках? – поинтересовался я и тоже поёрзал. Лежать нам здесь долго.
– Это сферы из горного хрусталя.
А то, рванули они реально красиво, такими яркими шариками.
– Они нужны для накопления энергии. Хрусталь, пусть и не так хорош, как алмаз, но тоже способен впитать очень слабые потоки, чтобы впоследствии их визуализировать. Извне, из накопителей, прошу заметить, малой ёмкости, подаётся очищенная энергия, максимально нейтральная, и уже при соприкосновении с личной человека она окрашивается.
– И можно понять, есть ли дар и какой? – поинтересовался Шувалов. – Интересно.
– Пять лет… я пять лет её строил.
– Это не мы, – мне даже почти совестно стало. Реально горе у человека. Пять лет жизни – это вам не просто так. – Честно! Но кто-то спрятал в левый шарик светлую силу, а в тёмный – сродственную мне. И как-то нехорошо это сделал… отсюда, думаю, и пробой. Может, подтекало там что и силы смешивались. Или ещё чего. Тьма не чуяла, потому что свет мешал. Она его не любит… а вы, Эразм Иннокентьевич, когда появились, сунули руку и замкнули цепь. Ну, если можно так выразиться.
В теории, кстати, вполне себе логично всё звучало.
Красиво даже.
– Но… как? – спросил Эразм Иннокентьевич через минуту.
Самому хотелось бы знать.
А главное, зачем?
Но ответа от меня не ждали, напротив, Эразм Иннокентьевич сам мысль развил:
– Свет и тьма антагонистичны по сути своей, поэтому, соглашусь, что прямое столкновение разнополярных стихий могло вызвать непроизвольную реакцию, сопряжённую…
Я слушал это бормотание краем уха, а сам разглядывал остатки флигеля глазами теней. А ведь прилично так шандарахнуло, но здание вовсе не сложилось, как мне показалось вначале. Повезло.
Если бы сложилось, Димкин щит не спас бы. А так вот лежим себе спокойненько.
Ждём.
– Выброс энергии… мощность зависела бы от исходного заряда, однако межстихийный конфликт часто сопряжён со сверхмощными всплесками взаимоуничтожения…
Эразм Иннокентьевич, по-моему, переключился на новую задачу, весьма его увлёкшую.
– Как там? – шёпотом поинтересовался Димка.
– Дырка в стене. Приличная такая получилась. Вообще, по-моему, и стекло вынесло, и саму стену. Внутрь чутка обвалило. Ну и сверху там как-то оно ненадёжно всё смотрится.
Призрак кружил над провалом.
– Перекрытия просели, но пока худо-бедно держат. Крыша… так себе.
Авось, и простоит немного. Флигель небольшой, это нас и спасло. Будь здание чутка тяжелее, было бы куда как хуже. А вот народ суетится. От школы бегут, что учителя, что гимназисты. Вон, целая толпа собралась, гомонящая, напрочь бестолковая. Главное, чтоб не полезли спасать, а то обрушат всё. Я толкнул Призрака, и тот дёрнул Метельку, привлекая внимание.
– Живы! – Метелька подпрыгнул, вцепившись в руку Орлова. – Там, живы… лежат.
Лежим, лежим.
Призрак, довольный, что его слышат, скакал вокруг и стрекотал. Но слышат и понимают – разное.
– Погоди, – Метелька Орлова, ринувшегося было к развалинам, удержал. То ли действительно понял что-то из этого стрёкота, то ли сам сообразил. – Там всё побито. Рухнуть может.
– Тогда я сперва, – Демидов тоже услышал. – Никит, ты держи, чтоб никто не сунулся, пока работаю…
И огненная стена пролегла между толпой и зданием.
– Орлов! Что вы себе позволяете! – это Геннадий Константинович.
– Извиняйте, но… – Никита, не найдя, что сказать, руками развёл. – Вы лучше позвоните вот… моим. И его. И Шуваловым тоже…
Судя по побелевшему лицу Геннадия Константиновича, эта мысль ему категорически не понравилась. Ну да, понимаю. Шувалов таким новостям точно не обрадуется, а нервы даже у самого выдержанного человека не бесконечны.
– Кладка старая, крепкая ещё, – присоединился Демидов, от которого расползалось тяжёлое облако силы. – Перекрытия вот пострадали, но так-то… сейчас… я их закреплю, чтоб не обрушились, и тогда можно будет разбирать.
Главное, я и здесь эхо голосов слышу.
Призрака толкнул, а он опять Метельку дёрнул. И тот Метелька сосредоточенно нахмурился.
– Я. Сказать. Что? – Тьма задавала вопросы в своей манере.
– Скажи, чтоб не спешили. Тут щит. И да, пусть всё-таки позвонят. Мало ли.
Вдруг да сюрприз не один был. Если снова рванёт, то этот флигель точно развалится, не говоря уже о нас. И Тьма исчезла.
– Там, – я услышал через неё голос Метельки. – Там живы. Все. Щит есть.
Он морщил лоб и тряс головой. Видать, с ним Тьме было сложнее.
– Надо… чтоб… Никит, твой отец или кто ещё… чтоб артефакты. Там, возможно, второй… другой… короче, может опять рвануть. Но не точно.
Ладно, суть донесли, а остальное – это мелочи.
– Молодой человек…
– Звоните, – Орлов умел менять лица. И сбросил привычную маску раздолбая. – О происшествии всё равно узнают, Георгий Константинович. И лучше, если от вас. Опять же, что будет, если вы не позвоните, а случится второй взрыв?..
Логично же.
И Георгий Константинович понимает.
– Все… – он явно хочет приказать ученикам вернуться в школу. Но в то же время я вижу сомнения. А вдруг и там неладно? И он снова растерян.
Испуган даже.
Вот только насколько искренен этот страх?
– Пётр Никанорович, – он обращается к одному из учителей. – Будьте добры, организуйте молодых людей. Пусть старшие возьмут младших. И все направляются в… в сад.
Все в сад.
Это правильное решение.
А мы лежим. И радует, что в туалет я сходил, иначе было бы совсем неудобно.
– Эразм Иннокентьевич, – я поёрзал, потому что чем дальше, тем лежать неудобнее. Пол не очень ровный, сверху камень и вообще у меня тоже нервы. – А эта ваша машина… вы её кому-нибудь показывали? В школе, я имею в виду? И когда привезли? Её ведь раньше здесь не было.
Точно знаю.
Это кресло с ремнями я бы не пропустил.
– К-конечно, – он поднял было руку, но вспомнив про щит, опустил. – Я не так давно перевёз. Раньше квартиру снимал, тут, неподалёку. Исключительно для работы. В школе… иногда сложно.
Он выдохнул.
– Руководство не одобряло?
– Нет. Не в этом дело. Мне был нужен практический материал. Исследования. База. А где её взять? Данные учеников не подлежат разглашению. Я не говорю уже об опытах. На себе, несомненно, испытывал, но это совсем иное. Да и одного человека недостаточно. Один человек – это нерепрезентативная выборка.
Чего?
Нет, смысл я понял.
– А посторонних на территорию школы не пускают.
И судя по нынешнему нашему положению, правильно делают.
– Я же снял квартиру. Приглашал к себе… проводил замеры… за деньги, само собой. Среди рабочих много детей. Отвратительно много детей. Дети не должны трудиться в таких условиях. А дар… дар – это шанс на другую жизнь. Кому плохо? Стране нужны дарники…
– И как результаты?
– Печально, на самом деле, – то ли место располагало к беседе, то ли сама эта ситуация, но Эразм Иннокентьевич вздохнул. – Печально видеть такое количество угасших искр.
Он поёрзал, тоже, небось, лежать не весело.
– Среди взрослых сложнее, там хорошо, если реакция есть у одного из полусотни…
– А вы многих проверили?
– Более шести тысяч человек, – это Эразм Иннокентьевич произнёс с немалой гордостью. – Говорю же, я занимаюсь этой проблемой давно. Ещё до того, как построил эту модель. Начинал на стандартных измерителях, хотел повысить их чувствительность. А потом дорабатывал. Усложнял.
И сделал чудо-кресло, от вспоминания о котором меня передергивает.
– Добился… да без гордости скажу, что у меня есть серьёзные подвижки…
– Патенты? – влез в беседу Шувалов. Понимаю, ему тоже просто лежать было скучно.
– Да, и патенты… надеялся, кого-то заинтересуют.
– Но нет?
– Попробовал было сунуться к купечеству. А там первый вопрос – какая нам выгода? А и вправдукакая? Найти дарников, вложиться в развитие, и потом-то выгода, конечно, будет. Если получится… ну а в жизни мои патенты почти не применимы. В ведомство образования? Им не интересно. Военное? Готовы рассмотреть, если я передам исключительные права. А как? Я ведь для себя делал. И не готов… некоторые даже угрожать пытались, но как-то оно обошлось.
Вот тебе и разгадка.
Если патент, то это ещё не значит, что его легко продать.
– Дарники ведь интересны всем какие? Вот чтоб, как у вас, Савелий, сила имелась. Чтоб потенциал высокий, сразу видный. А если в ребенке искра едва-едва теплится, то на кой он надобен?
– Не скажите… у нас в роду далеко не все силой наделены, – Димка заерзал, засовывая руку под спину, и почесался. – Извините, что-то зудит… так вот, даже если слабая искра, то всё одно польза. У отца секретарь есть. Он из дальних наших родичей. Боковая ветвь… в общем, сложно всё.
Даже у них?
– И дар такой, что одно название. Но и того хватает, чтобы в лаборатории помогать. Дар защищает его от воздействия силы. А с остальным… есть артефакты, есть механизмы. Но и ими совсем без дара не получится управлять.
– Именно! – воскликнул Эразм Иннокентьевич с немалым восторгом. – О том и речь! Мир усложняется! Всё большую роль начинают играть машины! И я сейчас не об автомобилях, хотя и в них используются артефакты разного рода. Но станки на заводах! На фабриках! Каждое новое поколение сложнее предыдущего. И в Британии появились уже такие, которые сами выполняют многие операции! Но для управления ими и контроля необходим дарник! Причём один способен приглядывать за тремя-четырьмя машинами! И они открывают школы! Массово! Под патронажем Святого Престола! Людей просеивают, старательно выискивая тех, у кого есть хотя бы крупица дара. А у нас? – Чем дальше, тем сильнее распалялся Эразм Иннокентьевич. – Мы до сих пор пребываем в опасной уверенности, что дар – удел отдельных избранных. И что те, кому не повезло родиться в семье бедной, априори обладают даром настолько ничтожным, что вовсе не стоит тратить на него времени. Но разве избранные пойдут на фабрики?
Он выдохнул.
А похоже, что тут что-то личное, весьма и весьма.
– Ну, многие думают, что и образование далеко не всем нужно, – ответил я.
– Именно! Тогда как подобный подход вреден! Более того, опасен для державы! Мы сами себя лишаем дарников! И не только дарников, но просто способных людей, которые будут двигать прогресс!
Я видел, как там, наверху, продолжается суета.
Вот с рыком останавливается массивный автомобиль, из которого выпрыгивают парни в форме.
Орловых?
Демидовых?
Они растекаются цепочкой, оттесняя тех немногочисленных зевак, которые ещё остались. Вот второй грузовик. И да, перепутать легко. Форма у гвардейцев больно похожая, разве что гербы отличаются.
– Спасатели приехали, – сказал я, чтоб лежать было легче. – Сейчас раскапывать возьмутся.
А вот старший-Орлов не прибыл, вместо него появился мужчина весьма характерного обличья. И рыжины отменной, выдержанной. Родич Орлова? Судя по всему. Вон, Никита ему что-то втолковывает, тихо, но быстро.
– Нельзя соваться так, – Метелькин голос я уже слышу. А самого Метельку Орлов подхватил.
А вот и Демидовых прибыли. Сразу двое. Да уж, лестно…
– Чем ниже возраст, тем выше процент одарённых в общей массе. Если брать три-четыре года, то реакция есть на каждого пятого-шестого, причём довольно выраженная. Искра легко откликается на стимуляцию, а когда я немного доработал анализатор, то и вовсе…
Тимоху я увидел издали.
Ладно, не я. Призрак. И Тьма.
Братец шёл широким шагом, явно с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. И Буча, выскользнув, коснулась Тьмы. А потом обе скользнули в развалины.
И я вздрогнул.
А Буча конкретно так подросла. Да, ещё не прежних размеров, но вот, когда из пола вынырнула вытянутая драконья морда, это впечатлило.
– Привет, Тимоха. Мы тут лежим. Все живы. Целы. Не придавило. Помощь прямо сейчас никому не нужна. У Димки щит.
Говорил я тихо, не сомневаясь, что Тимоха распрекрасно слышит каждое слово. Если я могу, то и он тоже.
– Но разгребайте крайне осторожно. Тут какая-то падла ловушку устроила. Две сферы. В одну свет, в другую тьму. И прорыв начал образовываться. А как… – я повернулся к Эразму Иннокентьевичу, который смотрел на меня с некоторым недоумением, и продолжил. – Как коснулись, так и замкнуло всё. И бахнуло. Не уверен, что других подарков тут нет.
– Понял, – услышал я через Тьму.
Ага, а вон и Герман Шувалов прибыл. И прямо бегом, позабыв о солидности. И рукой взмахивает. А Одоецкая с ним. В госпитале выцепили? Или прямо со свидания, которое не свидание?
– Демидовы сейчас укрепят стены и перегородки, и тогда начнём разбор, – сказал Тимоха и остальным, и нам. – Постарайтесь никуда не вляпаться.
А то можно подумать, мы нарочно.
– Эразм Иннокентьевич, то есть вы сперва дар искали, просто искали, так? – я отвлёк наставника от мыслей о печальной судьбе его изобретения.
– Да.
– А потом решили пойти дальше? И создали ту штуку… которая в мозги лезла?
– Это грубо. Никто физически в работу мозга не вмешивался.
Это в смысле дырок не сверлил и ложкой в мозгах не ковырялся? Пусть так, но ведь в мозги можно вмешаться и совсем иным образом. В обход, так сказать.
– Но в целом она должна была усилить дар?
– Не усилить. Способствовать развитию, как, допустим, чтение способствует развитию разума, а физические упражнения – тела. Порой, когда человек не способен сам выполнить что-то, ему помогают извне. И здесь точно так же. Воздействие очень мягкое, но эффективное.
Хорошо это?
Плохо?
Что-то вспомнился давешний спор Ворона. Много одарённых – это… это много одарённых. Что-то не тянет меня думать над проблемами столь глобальными. Скорее уж интересны локальные.
– И опробовали?
Молчание.
– Эразм Иннокентьевич, вот… не буду я на вас доносить. Слово даю!
Вздох.
И признание.
– Боюсь, что от проблем это не избавит. Но да, я опробовал. Сперва на себе. И долго. Больше года, чтобы исключить возможное проявление отдалённых негативных реакций. И настройки исправить. А потом находил добровольцев. Объяснял, что делаю и зачем. И поверьте, никогда и никого не заставлял силой, не обманывал.
Верю.
– Я платил. Пятьдесят копеек за сеанс.
Немалая сумма для тех, кто работает на фабрике. А что до остального, то… и в моём мире есть люди, которые участвуют в медицинских испытаниях за деньги. Не мне судить.
– И как?
– К сожалению, чем старше человек, тем сложнее раскачать застывший дар. Иногда искру получается раздуть, но… это и вправду не имеет смысла. В любом случае машина лишь подталкивает, облегчает развитие дара. Но оно в любом случае требует постоянных упражнений, дисциплины. И чего ради? Дарником полноценным человек всё одно не станет. Да и… те, с кем мне приходилось иметь дело, не имели склонности к регулярной, абстрактной в их понимании работе.
Ну да, я вспомнил рабочих на фабрике. Медитации? Самоанализ? Им бы после смены выдохнуть, пожрать и выпить, если повезет. Забыться хоть ненадолго.
А не это вот всё, высокое.
– А вот дети – это совсем иной вопрос. Даже если речь идёт о детях десяти-двенадцати лет, то эффективность воздействия возрастает в разы. С теми же, кто моложе… в общем, там не такой объём информации. Не подумайте, я отмечал перспективных и… – он осёкся.
– Передавали информацию? – помог с формулировкой Шувалов.
– Да. Передавал. Порой знакомил с нужными людьми. Помогал заключиить договор. И я не стыжусь. У них появлялся шанс на лучшую жизнь. Нормальное образование. Развитие способностей. Это…
– Это правильно, – я поспешил успокоить человека, потому как разнервничался Эразм Иннокентьевич не на шутку.
Вот и вправду, чего он переживает? Хорошее ж дело. Это у меня нет желания покровителей искать. А для других оно за счастье будет. Всяко лучше, чем на той же фабрике здоровье гробить.
– Я раньше работал на фабрике, – пояснил я ему. – Там много детей. Они пашут за гроши, да и те порой задерживают, – сверху доносился шум, стало быть, начали разбирать завалы. – Ещё пыль и грязь. Холод. В мыловарнях вода и щёлок, который шкуру разъедает. На прядильных пыль и катушки эти. И машины. И… в общем, дар – это и вправду шанс. Для многих шанс. И вы этот шанс помогли реализовать.
– Спасибо, – тихо произнёс Эразм Иннокентьевич. – Я… справедливости ради, я не планировал что-то такое, глобальное, но… меня просто всегда интересовали вопросы научные. А это… сопутствующие возможности. И увлёкся.
– О вашей машине многие знали?
Он пожал плечами.
– Я как-то не слишком распространялся. Синод не одобряет подобные испытания… и полиция тоже. Могли бы счесть неблагонадёжным. И сочтут ещё.
– Это вряд ли. Полезная машина.
Если, конечно, после неё дарники не начнут сходить с ума, а то ведь всякое возможно.
– Я о другом. Вы её сюда когда перевезли?
– Не совсем перевёз. Я построил её здесь. Это новый образец, доработанный. С возможностью изменять зоны влияния и собственно плотность поля. И кое-какие другие параметры… это позволяет сделать настройку более тонкой, индивидуальной. На первом этапе сканирование, которое и показывает, какие именно области следует простимулировать. Далее несколько циклов подстройки, и потом уже сеансы воздействия. В теории.
Сложно с учёными людьми. Их спрашиваешь про одно, они тебе о науке.
– Это хорошо. А давно собирать закончили?
Потому как мастерские я обыскивал, если честно, когда в школу попал. А это уже… это упущение, если так-то. Осмотрел, убедился, что всё хорошо, и вычеркнул. Оно ж вон как.
– Буквально на прошлой неделе. И то не сказать, чтобы совсем. Провёл пробное сканирование, запуск… хотел провести и на вас, сделать сличение. Мне показалось, что нужна дополнительная калибровка, но…
– Хорошо, – перебил я. – Тогда подумайте, кому эта машина настолько мешает, чтобы он попытался вас убить?
Точнее даже не машина, а Эразм Иннокентьевич с его идеями.
Глава 19
Глава 19
Депутатами либеральной и рабочей партий в билль об объединении южно-африканских колоний внесены поправки в смысле предоставления туземцам избирательных прав. Правительство, при всем своем сочувствии, отказывается поддерживать эти поправки, из опасения расстроить великое дело объединения Южной Африки.
За границей
Раскопать нас раскопали.
Извлекли.
Поставили на ноги и даже слегка отряхнули. А Тимоха, смахнув белесую пыль с волос, произнёс презадумчиво:
– Может, ну её, эту учёбу?
И вся моя душа отозвалась на это заманчивое предложение полным согласием. Но я радость придавил.
– Нельзя. А вот поговорить стоит.
Эразм Иннокентьевич нам не поверил.
Вот совершенно точно не поверил. И там, под завалами ещё, на мой вопрос не ответил, только нахмурился и замолчал. И теперь тоже молчал. И от Геннадия Константиновича, когда тот с вопросами полез, отмахнулся, сказав:
– Не сейчас. Я… потом. Позже…
– А я говорил, что ваши эксперименты до добра не доведут!
– Герман, – я ухватил некроманта, оказавшегося рядом. – Скажи, что нас срочно надо обследовать на предмет отравления чем-нибудь там… в общем, и его бери. Обязательно. Даже если он будет против.
Я взглядом указал на растерянного Эразма Константиновича, который, кажется, только сейчас осознал, что со зданием произошло. Он стоял, прижав руки к груди, словно в молитве. Губы дрожали, и казалось, что ещё немного и он просто-напросто разрыдается. А было над чем. Одно дело – смотреть глазами тени, и другое – видеть самому. Огромный пролом, с рухнувшей внутрь стеной, осколки стекол, обломки кирпича и длинную тёмную трещину, что поползла к самой крыше, точно намечая линию разлома. Она-то и приковывала взгляд. И когда Герман просто обратился к нему, Эразм Иннокентьевич и не шелохнулся. Он запрокинул голову, прищурился, вглядываясь в начавшую сползать крышу. И Германа просто-напросто не услышал.
Тогда Шувалов просто взял Эразма Иннокентьевича под локоток. И заговорил. Тихо и мягко, но настойчиво, если был-таки услышан. Шувалов его с места сдвинул и повёл в сторону, чтобы передать в руки гвардейцев. А те уже и в машину усадили.
– Господа! Господа! – директор всё-таки прибыл. Он шёл быстрым шагом, то и дело сбиваясь на бег и при этом смешно подпрыгивая. И тотчас спохватывался, пытался успокоиться, но снова сбивался на бег. И взмахивал левой рукой, а правую прижимал к боку. – Помилуйте, господа, что тут происходит? Мне позвонили, а я…
Он увидел флигель, точнее остатки его.
И оцепление.
Гвардию.
Побледнел и схватился за сердце.
– Господь милосердный… – Евгений Васильевич перекрестился дрожащею рукой. – Господь…
– А я предупреждал, что эти опыты до добра не доведут! – Геннадий Константинович оказался рядом. – Вы не переживайте, Евгений Васильевич. Все живы. Все целы. Пострадало только здание. Но его восстановим. Всенепременно… вы только не переживайте.
– М-да, – произнёс Тимоха, положив одну руку на моё плечо, а другую – на Метелькино. – А я в школе только окна бил…
– Да это не мы! – возмутился Метелька.
– Это точно не мы! – я его поддержал.
– Это вообще случайно вышло! – Димка поддержал нас.
– Не пытайтесь даже, – от Орлова пахло дымом и огнем, тем, лесным, живым, который дарит защиту от тьмы и зверей. – Всё одно никто не поверит. Вы сейчас в госпиталь?
– Мы сейчас в госпиталь? – переадресовал я вопрос Тимохе. И тот кивнул.
Ну да, где ж ещё совет держать. Впору табличку вешать, что, мол, штаб у нас туточки.
– Тогда и мы с вами, – Орлов подгрёб Демидова. – А то ж, чую, прям перенапрягся весь. И ещё спину ломит.
– И в пятке свербит, – завершил выступление Тимоха.
– Во-во…
– Тим, там реально всех бы, до кого выйдет дотянуться. А то… – я сунул пятерню в волосы и поморщился – пыли на них набралось изрядно. – Устал я уже от этого вот вечного…
И отзываясь на мои слова с крыши с тихим шелестом съехала черепица, чтобы бахнуться о камни.
– Это не я, – Демидов спешно убрал руки за спину. – Это просто крышу трогать не стали. Там камня нету…
В госпиталь нас отвезли.
И Герман лично препроводил, правда, не в знакомый флигель, но сперва в помывочную, сказав, что раз мы живы и целы, то нечего грязь разводить. А Тимоха с ним всецело согласился и посоветовал пошевеливаться, потому что взрыв – это ещё не повод школу пропускать.
В общем, никакого тебе понимания, не говоря уже о сочувствии.
Ну да ладно.
Помылись. И вытерлись. И облачились в какие-то безразмерные пижамы, поверх которых накинули халаты, остро пахнущие больницей. А чай с ватрушками окончательно примирил с реальностью. Во всяком случае меня. И пили его вновь же не во флигеле, а тут, в корпусе, в каком-то подвале зловещего вида, но не настолько, чтобы это испортило аппетит.
Причём, судя по тому, как Орлов уплетал те самые ватрушки, а Демидов, если и отставал, то не намного, их тоже подвалами не пронять. А пока пили, я и рассказал и про кресло, и про Эразма Иннокентьевича, и про взрыв…
– То есть полагаешь, что это не на вас ловушка? – уточнил Тимоха, принимая от Танечки огромную расписную кружку. Впрочем, в лапищах брата та не казалась слишком уж огромной.
– Нет. На нас как-то… во-первых, мы туда сами и не полезли бы. Я когда-то прошёлся по помещениям. Мы с тенью прошлись, ещё в самом начали. Ничего интересного там не было. А во второй раз соваться у меня, честно, и мысли не было. Ну и на кой ставить ловушку там, где мы не бываем?
– Он вас пригласил.
– Ага. Тут как раз и во-вторых. Никита с Яром отказались в его эксперименте участвовать.
– Мне отец не разрешает. Говорит, что клятвы и подписки – это, конечно, хорошо, – Орлов умудрялся говорить с набитым ртом, но получалось вполне внятно. – Но всегда найдётся способ их обойти. А потому, чем меньше знают, тем оно лучше.
– Согласен, – веско произнёс Демидов. – Мой тоже. Не то чтобы это тайна какая. Просто… ну зачем, чтоб другие знали?
Именно.
– Подтверждаю, – Шувалов вот умудрялся и булку жевать с видом аристократично-отрешенным. Правда, костлявый зверь в углу – пришлось и его с собой брать – превнимательно следил за хозяином. И в красных горящих глазах его мне виделась исконно собачья надежда – а вдруг упадёт какой не очень нужный, но вкусный кусок?
Конечно, не уверен, что умертвия булками питаются, но почему бы и нет.
– Вот. И это вполне закономерная реакция, – подтвердил я. – Это и есть во-вторых. Могло быть такое, что мы все отказались. И что тогда? Силой тащить? А даже если бы мы вдруг согласились, то как узнать, кто первым пойдёт? А если вообще не я, не Димка, но кто-то из мальчишек? Из той же подготовишки? Они ж малые, наверняка, ещё не умеют учителям возражать. То есть тут или надо делать какую-то штуку, чтобы на определенного человека замыкало…
– Это сложно, – сказал Тимоха. – Чаще всего такие вещи через кровь делаются. Тогда кровь ваша нужна.
– Вот! Или сидеть в уголке и следить, чтоб потом в правильный момент кнопку нажать. А оно и время занимает, да и… ну вот зачем? Тогда уж проще киянкой по башке. Подкараулить в тёмном углу, бац и всё.
– Умеешь ты ободрить, – Орлов макушку потёр. – Значит, всё-таки цель – Эразм наш свет-Иннокентьевич?
– Да, – этот вопрос я про себя по-всякому обмусолил. И к выводу пришёл определённому. – Он эту конструкцию соорудил. Он её испытывал. И докручивал наверняка. Может, ночами над ней сидел или там ещё когда. Поэтому в любом случае к ней бы полез. Ученый же.
Ещё один на нашу голову.
– Соглашусь, пожалуй, – сказал Тимоха.
– Вот… другой вопрос, кто и когда ловушку поставил? Эразм Иннокентьевич говорил, что в воскресенье проводил исследования. На ком-то. Скорее всего пригласил очередного рабочего. Я сперва подумал, что, может, тот чего подложил там, но…
Меня не торопили, позволяя высказаться.
– Воскресенье-то когда было? Ни за что не поверю, чтоб с воскресенья Эразм Иннокентьевич к машине не подходил. Она – его детище, воплощение и надежд, и проектов. Так что, если бы ловушку прикрутили в воскресенье, она бы к понедельнику точно рванула. Опять же. Смотрите. Эксперимент. Эразм человека в креслице садит, чего-то с ним вытворяет. И следит, само собой. И вряд ли оставляет наедине со своей машиной. Он же знает, что людишки работают разные, иные вон, чуть отвернись, точно чего открутят. Даже если оно им не надо, а случай представился.
– Ага, – подтвердил Орлов. – Никит, помнишь, у нас чуть колесо от грузовика не открутили! А сколько тряпья пропало с веревок, то и не сосчитать.
– Ладно, тряпьё, – Татьяна присела рядом с Тимохой. – Тут одна… дама, скажем так, до шкафа с лекарствами добралась.
– Спёрла?
– Съела. Причём всё, до чего дотянулась. Еле спасли. Я спрашиваю, зачем? А она, мол, что пилюли целебные, а значит, чем больше, тем здоровее будешь.
И в эту историю я охотно верю.
– Вот, – я кивнул. – Так что кто другой, может, и отвернулся бы, но не Эразм Иннокентьевич. Он давно себе подопытных нанимает, так что всякого должен был насмотреться. И глаз бы не спустил с этого своег очередноео. А такая ловушка, как мне кажется, дело непростое. Там ведь и свет, и тьма… их как-то принесли. Перелили в шары хрустальные. Сомневаюсь, что это минутное дело.
– Или принесли новые шары, – предположил Орлов. – А что? Взяли и подменили. Это быстрее.
– На глазах у Эразма Иннокентьевича? Ты ж видел, там оно всё крепко вмуровано…
– Он не видел. Он раньше ушёл, – Шувалов погрозил Зевсу пальцем, и тот поспешно отвернулся к стене, делая вид, что вовсе не тянул пасть к руке Орлова, а тот спешно сунул кусок булки в рот. Тоже сделал вид, что руку опускал исключительно из усталости, а не в попытке подкормить чужое умертвие. – Но да, там шары довольно крупные. Примерно такие.
Он растопырил пальцы.
– И они не просто стоят. Там должно быть крепление.
И тут Шувалов прав. Я попытался припомнить конструкцию, но был вынужден признать, что не помню, как там эти шары держались. Но держались же. И не падали.
– А разобрать незаметно крепление, вытащить шар, чтоб машина не прекратила работу, поставить новый… – я покачал головой. – Это реальный фокусник нужен. Куда проще сделать всё в тишине. Скажем, ночью. Может, и расчёт был, что Эразм Иннокентьевич с раннего утречка сунется, полезет к машине, та и рванёт. Без щита он бы не выжил, а по итогу всё бы списали на несчастный случай. Или неосторожное обращение с опасными артефактами.
Тихо стало.
И в этой тишине загремели кости, раздался скрип и скрежет, когда Зевс совершенно по-собачьи поскреб себя за ухом.
– Тогда этот неизвестный должен был проникнуть на территорию школы, – Тимоха нарушил тишину.
– Ой, да можно подумать, это так сложно, – Орлов пожал плечами. – Даже если не знать про дыру в заборе, то сам этот забор, он не сказать, чтоб такое уж серьёзное препятствие.
Ну да. Соглашусь полностью.
Он ведь ставился, чтоб гимназисты не разбежались. Ну, то есть чтобы оградить территорию гимназии и обеспечить учащимся безопасность.
