Текст книги "Хозяин теней 8 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)
Глава 8
Глава 8
В подгородной псковской деревне «Гоголевке» собиравшего в поле растения для гербария студента Некрасова окружила толпа местных крестьян, заподозрив студента в том, что он «пускает холеру». Толпа допрашивала студента в течение полутора часа, угрожая смертью. Обыскав студента, в кармане нашли зубной порошок. Толпа,в доказательство, что это не отрава, потребовала, чтобы студент съел порошок. Лишь после этого студента отпустили.
Изо дня в день
– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – вопль девицы и меня оглушил. В голове будто граната взорвалась. Я аж стиснул зубы, пытаясь как-то унять пульсирующую боль. А граница круга задрожала. – Это неправда!
– Аня?
– Он всё врёт!
– Это она врёт. Я заснул, а… а не до конца. Слышал, как они говорят. Она и этот её… друг. Что меня надо спрятать в надёжном месте. И что Анька тоже останется, чтоб правдоподобно было. Что тогда ты, папа, точно работу выполнишь. Она должна плакать и умолять, чтоб ты согласился. И следить, чтобы не задумал чего-нибудь. А если вдруг, то подать знак.
Интересный поворот сюжета. Прям таки радикальный.
– Мелкая тварь! – голос Анечки утратил всякую нежность. – Ты… ты…
– Это ты! – мальчишка не отступил, только лошадку свою прижал к груди. – Ты виновата! Помогала им… придумала это. Я… я не выдавал. Сперва сам не очень понимал, что происходит. А потом, когда спросил, у неё спросил, как так, она заверила, что если будем слушаться, то нас отпустят. Всех. И что надо молчать. Надо делать, как говорят. Только… только они обманули всех. Да, Ань? И тебя тоже!
– Анна? – в голосе Глыбы я не услышал злости, только разочарование.
И усталость.
И ещё боль.
– Она собиралась забрать деньги и уехать. Далеко. И жить с этим своим… другом.
Дура.
Вот теперь – да, я полностью согласен. И дело не в том, что поверила. Верят многие. Даже те, которые вроде бы умные и с воспитанием, образованием, языками и умением играть на рояле. Но одно дело – верить, а другое – предать.
Своих вот.
Я бы даже понял, наверное, если бы она просто вынесла из дома деньги там, драгоценности. Крысятничество, да и ладно. Всякое бывает. Но чтобы вот так, как… прям внутри выворачивает.
– Да, собиралась! Я имела право! Мне надоело это вот всё! Ты только и видел, что его! Сыночка драгоценного! А мама из-за него умерла!
– Мама болела…
– Но если бы не он, она прожила бы дольше! А я⁈ Как я? У тебя братик. Подумай о братике! Помоги братику! Мне же что⁈ Что мне?
– Аня, ты ведь никогда и ни в чём не нуждалась.
– Конечно! Не нуждалась! Только и слышала, что это дорого, то – тоже дорого. И вообще девушку украшает скромность! Ты даже мамины драгоценности не позволял мне носить.
– Куда? В гимназию? Или на курсы?[1]
– Не важно! В театр нельзя!
– Можно, но не на…
– Сплошное лицемерие! – перебила Анечка. – Я для тебя не была человеком! Я была лишь способом укрепить связи. Ты начал женихов присматривать, даже со мной не посоветовавшись! А я… я хотела стать певицей! Или актрисой! Чтобы мне рукоплескали! У меня был талант! Был! А ты что? Ты заявил, что это – неподходящая профессия для девушки из хорошей семьи! А я хотела! Я бы… да, уехала! Я была уверена, что никто ничего вам не сделает! Да, поработаешь немного! Ты и так работаешь! Мог бы, в принципе, и сам согласиться! Тогда бы нас не тронули!
Очень в этом сомневаюсь.
Её бы использовали. Вытянули бы деньги. Возможно, подговорили бы сбежать куда-нибудь в прекрасное далёко. А потом… потом – сценарий на потом уже отработан.
В лучшем случае продали бы в специализированное заведение, где гимназическое образование не особо нужно. В худшем – закончила бы дни в каком-нибудь подвале.
– Но нет! Ты же упрямый! – Анечкин голос сорвался на визг. – Ты же принципиальный! Ты же упёрся и всё! А им нужна была твоя помощь! Я думала, что нужна! И он не мог солгать! Просто тот, который приходил, он убил Ванечку… он…
Значит, Ванечка.
Хотя вряд ли его и вправду так зовут. Имя наверняка такое же лживое, как и сам этот урод.
– Дура, – буркнул мальчишка.
– Карп Евстратович, – голос Николая был тих, но в то же время слышен отлично. – Вам пора заканчивать.
– Глыба. Что ещё?
– Ничего особо. Приходили трое. Все трое – в масках. В перчатках. Я начал надеяться, что и вправду отпустят, если не меня, то хотя бы их. Просил, но мне было сказано, что сперва работа. Я попытался было ставить условия. Они просто ушли. Оставили нас. Это было страшно. Мир тянет силы. Он давит. Потом свет исчез. Тишина и темнота. Аня рыдала. Тишка… и я сдался. Крикнул, что готов, что сделаю всё, что просят. Тогда они появились снова. Свет вернули. Принесли воду. Еду. Еду носили оттуда, всегда свежая. Здесь, если постоит немного, то появляется довольно мерзкий привкус, – Глыба не убрал руку с плеча дочери. – Убирали. Нам ставили вёдра. Давали воду умываться. Одежду меняли. Грязную забирали, возвращали чистой. Одежда была нашей, так что в квартиру они заглядывали.
Но искать там следы – дело гиблое.
– Потом, когда мы слабеть начали, появились порошки. Явно не из лавки. Состав непростой. Но они помогали. Появлялись силы. И даже будто жить хотелось. Не знаю, как объяснить. Но работалось легче. Только потом слабость накатывала. И уже не хотелось ничего. Ещё были книги. Не мне, Анечке и Тишке. Журналы модные. Один вот разговаривал даже, рассказывал разное. О премьере. Точно. Премьера в опере. И постановка. На ней была императорская семья. Он очень толково описал наряд Её Величества.
А вот это уже интересно.
– Особенно факт, что кружево перед выходом порвалось и фрейлине пришлось зашивать прямо в театре…
Очень интересно. И круг сужает.
– Из троих один был старше. Он молчал. Редко открывал рот и всегда только по делу. Он следил за процессом монтажа. Потом калибровкой занимался. Знаешь, эти пластины… я так и не понял, что именно они сделали, но когда всё собралось воедино, оно заработало. Силовые потоки шли по каналам, но… что оно делало и как – не знаю. Ещё…
– Он леденцы жевал, – тихо произнёс мальчишка. – Тот, который второй. Носил с собой в жестянке от табака. Меня угощал. Леденцы такие странные. Сладкие, но как будто с табаком. И ногти у него жёлтые, только не все, а на одной руке. И мизинец кривой, почти не шевелится. Он так в перчатках был, но жестянка тугая, в перчатке неудобно открывать.
И он снял.
– Спасибо, Тиша…
– Мизинец этот будто согнутый, вот так, – парень показал. – А ногтя на нём нет.
Хоть какая-то примета.
Или не какая-то? Философы в деньгах не нуждаются, и доступ к целителям у них есть. А перелом мизинца не выглядит слишком серьёзной травмой, чтобы нельзя было выправить. Если это не простой перелом.
– Карп Евстратович, надо заканчивать, – напомнил о себе Николя.
– Сейчас, – Глыба положил обе руки на плечи девочке. – Аня, расскажи.
– Что?
– Всё, что знаешь. Я сейчас уйду, а ты расскажешь. Где познакомилась со своим ухажёром. Через кого. Кто знал о ваших встречах. Всё, что только вспомнишь.
– Иначе что?
– Иначе, – сухо произнёс Шувалов, – я закрою твою душу здесь, может, не на веки вечные, но на пару сотен лет. А потом мы уйдём.
От этой угрозы и меня пробрало.
– И будет в своём праве, – согласился Глыба. – Карп… ещё кое-что… они спорили. Не при нас, но когда долго сидишь в темноте, слух обостряется. Это было всего раз. Нет, случались споры по поводу энергетических потоков, калибровке и прочее. Но это скорее рабочие вопросы. А в тот раз… я уже завершил сборку стелы. Честно, не знаю, для чего она предназначалась, но находиться рядом с ней было неприятно. Как будто она не отсюда. Не из этого мира. Они проводили испытания. То трое. То двое. В тот день появился старший. Принёс воду. Еду. Одеяла. Одежду, которая была раньше нашей. Он долго стоял. Смотрел. Я решился. Я сказал, что выполнил заказ. Что понимаю, я им нужен. И готов работать дальше. Принести клятву, причём любую. На крови, на силе. На душе, если понадобится. Но пусть он выведет детей.
– А он?
– Он спросил, смогу ли я сказать, сколько понадобится динамита, чтобы завалить пещеры.
Однако.
Ещё один резкий поворот.
– И будет ли у меня место, где я могу укрыться на некоторое время.
Очень интересно.
– Я ответил, что готов. А с динамитом сложно, если на глаз. Нужно изучить сами пещеры. Определить уязвимые точки. Вызвать обрушение можно, как и засыпать отдельные проходы, но внутри горы это всё чревато. Даже небольшой взрыв способен вызвать серьёзные сдвиги, если произойдёт в нужном месте. Ладно. Не о том. Он вывел меня из клетки. Мы вернулись в зал. Сказал, что я должен осмотреться. Конструкция изменилась. Появились кандалы. И когда я спросил, зачем они, он ответил, что это не совсем тот вариант, на который он сам давал согласие. Однако его мнение уже никому не интересно.
Вот тут уже я слушал, боясь пропустить хотя бы слово.
– Большего не успели. Появился другой. И ему не понравилось происходящее. Меня вернули за решетку. Но я слышал, как они ругались. Тот, что старше, заявил, что в любом исследовании должны быть границы морали. И что некоторые вещи категорически недопустимы. Что это не останется без внимания. И не стоит полагать, что здешний мир так уж пуст. Что есть твари и их хватит, а иных трогать нельзя. А тот, который моложе, ответил, что так называемые мораль с нравственностью – оковы для разума. И что все ссылки на божественное – не более, чем досужая выдумка. И что тот, первый, должен сделать выбор.
Выдох.
– А первый ответил, что выбор сделан давно. И к сожалению, вся сила мира не способна изменить последствия этого выбора. А потом куда спокойнее заявил, что я нужен. Что работы ещё много, а хороших специалистов, наоборот, мало. И раз уж здесь всё закончено, то имеет смысл перевести нас в другое место.
– Усадьба, – сказал мальчишка. – Папа, я тоже слышал. Он сказал, что перевести в Усадьбу. Что оттуда мы точно никуда не денемся. А второй сказал, что вопрос рассматривается. И надо ждать. А тот спросил, чего ждать. А второй ответил, что пробного запуска. Что образцы отловлены. И скоро доставят. И что после этого запуска и будет всё понятно. Вот… они ушли. И несколько дней было тихо. Приходили, но только, чтобы убрать или еду оставить. А потом нам принесли лимонад. И мы уснули. И спали, наверное, долго… не знаю, сколько. А когда проснулись, то было тихо. Тихо и темно. Очень тихо. И очень темно. И… и спать хотелось. Я был такой уставший, как никогда раньше. А спать не мог. Хотел, но не мог. И просто лежал. Не шевелился. Папа тоже не шевелился почти. И никто не приходил. Мы ждали, ждали, а никто всё равно не приходил. Ни первый, ни второй, ни третий, который с конфетами… а потом папа умер. И я подумал, что тоже умру, если не доберусь до решетки. И добрался. Но всё равно умер. Вот…
У меня ком к горлу подступил.
– Но я знаю, почему так случилось. Потому что она выдала. Правда, Анечка? – мальчик повернулся к ней. И девица отшатнулась. – Ты подала знак им знак. И что они сделали? С тем, кто собирался нам помочь?
– Ты опять врёшь!
– Нет! Я понял. Сейчас понял. Ты… ты тогда отказалась пить! Лимонад. Никогда не отказывалась, даже там, раньше, а тут… папа – это она! Она виновата!
– Тиша, – Глыба обнял сына. – Это уже не имеет значения. Карп, спасибо.
– За что?
– За то, что пришёл. И отпускай нас, некромант. Тогда у вас будет ещё время. Спрашивайте. И так, чтобы ответила.
– Мир тебе, – произнёс Шувалов. – И тебе, дитя. Спасибо за помощь.
А вот с душами он держался совсем не так, как с людьми. И поклон этот был искренним. Потом взмах рукой, словно росчерк пера, и воздух чуть вздрагивает, а я слышу эхо тёмной силы.
И души растворяются.
Кроме одной.
Аня, Анечка… чтоб тебя.
Она же, поняв, что осталась одна, срывается на крик. И крик этот рождает эхо. И уже кажется, что она, душа, повсюду и сразу. И даже я затыкаю уши руками, а Карп и вовсе складывается пополам, и Николя подхватывает его, что-то суёт в руки. Целительская сила здесь пахнет мятой, и запах этот напрочь чуждый миру.
– Хватит! – а теперь Шувалов зол. И окрик его подобен плети.
И плеть же в руке щёлкает, преодолевая границы кругов, разбивая вопль и позволяя мне вдохнуть.
– Решай, девочка, – Шуваловская плеть, созданная из живой тёмной силы, вьётся змеёй. И Анечка, застыв изваянием, не способна отвести от этой чёрной гадюки взгляда. – Ты или говоришь сама, или он уходит, а я запечатываю твою душу здесь.
– Дядя…
– Ты это заслужила, – перебил Шувалов. – Так что думай.
– А если я скажу? – она поднимает взгляд. И глаза её черны, что омуты. Что-то мне кажется, с этой душенькой не всё так ладно.
– Я подарю тебе покой.
– А жизнь? Я не хочу покоя! Я хочу жить!
– Свою жизнь ты сама разрушила. И не только свою. Поэтому выбор простой. Покой или останешься здесь.
[1] Имеются в виду Высшие женские курсы, аналог высшего образования для женщин в Российской Империи.
рии.
Глава 9
Глава 9
В бюрократических кругах говорят о намерении правительства вполне ликвидировать старый строй полиции, в том числе и секретной, и некоторые из видных деятелей ее, именами которых пестрят теперь столбцы иностранной печати, могут очутится если не на скамье подсудимых, то, во всяком случае, за бортом их прежней деятельности. Это признается необходимым сделать до суда над А. А. Лопухиным
«Вести».
– Я… Я все скажу, дядя Карп, – девица всхлипнула, снова меняясь. Тонкие руки поднялись, и ладони упёрлись в возведенную некромантом стену. – Я многое знаю. Очень! И мне жаль. Мне так жаль, дядюшка! Я не думала, что все выйдет вот так. Я не хотела, чтобы кто-то умер! Я думала, мы вернёмся. Все мы… Я бы уехала и только.
Голосок дрожал, и по лицу потекли слезы. Вот только лично у меня им веры не было.
– А они обманули. Ванечка говорил, что любит. Что мы будем вместе. Надо только потерпеть. Немного. Ради любви. Разве вы сами не говорили, что ради любви можно горы свернуть?
Что-то мне этот разговор совсем не нравился.
– А я его любила. Я так его любила!
Ну да. Одни ради любви горы сворачивают, а другие родных предают. Каждому свое.
– Они не знают. А я знаю. И скажу. Все-все скажу. Только сил почти не осталось. И у меня. И у вас. Но есть способ. Будет проще. Легче. Говорить. Надо лишь каплю крови. Маленькую капельку!
– Нет, – голос Шувалова был сух и строг.
Губки Анечки задрожали.
– Я не желаю зла. Я не причиню. Вы же знаете. Вы же мне как родной. Или думаете, обману? Нет. Зачем мне? Мне отсюда не выбраться. Но я хочу, чтобы и они заплатили. Он заплатил. Да, я рассказала о том, другом. У него все равно не получилось бы. За ним с самого начала присматривали. Ему не верили. А попытайся папа сбежать, его бы убили. Понимаете? Я думала, что делаю лучше для всех!
Очень сомневаюсь, что ей было дело до всех.
– Кто следил? – Карп Евстратович старался говорить спокойно, но вот усталость в его голосе всё одно проскальзывала.
– Ванечка. Он и мне велел присматривать. Он хотел стать Мастером, мой Ванечка. А я была Учеником. Понимаете?
– Философы?
– Вы знаете? – девица была удивлена и неприятно, на миг её фигура вновь же пошла рябью. – Некромант, если ты не позволяешь ему меня питать, то поделись хотя бы своею силой.
Вот что-то мне это предложение не нравится. Даже больше не нравится, чем предыдущее.
– Ты же видишь, дяде плохо. Очень плохо. А рассказывать мне ещё долго.
Насколько же быстро она меняет лица. А ведь ей сколько было-то на момент смерти? Не так и много. Но и не мало. Мишка тогда про Высшие курсы говорил, а туда после гимназии поступают. Это значит двадцать точно, может, и больше. И вот гадай, то ли в ней с малых лет эта гниль сидела, то ли… хрен его знает.
Как?
Когда?
Почему вообще люди меняются? И почему кто-то становится героем, кто-то сволочью, а кто-то просто себе живёт спокойно? И главное, кто я сам тогда?
– Я видела. Не всех, конечно. Да, принято носить маски, но от них устаёшь. Неудобно, когда на тебе постоянно маска. Кожа под ней потеет, чешется. Или вот, как целоваться в масках-то? Не говоря уже о другом… так что описать смогу. Или нарисовать. А если заберешь, дашь мне тело, некромант, то и покажу. Я ведь знаю, что ты на такое способен. Буду живым свидетелем. Почти живым.
Она весело рассмеялась над собственной шуткой.
– А в усадьбе красиво. Там павлины живут. Я видела в зоосаду, конечно, но одно дело там, а другое, когда они вот, рядышком, гуляют по дорожкам. И людей совершенно не боятся. Павлины довольно крупные. Ты видел их когда-нибудь, а дядюшка?
– Держи, – Шувалов как-то двинул запястьем, и хлыст истончился, превратившись в длинную чёрную нить, которая скользнула в круг. – Его отпускай.
– Совсем?
– Совсем.
– Я ещё не готова расстаться с дядей. Да и он тоже. Правда, дядечка? Знаешь, а Ванечке ты был интересен. И не только ему. Всё-таки служба у тебя… своеобразная. Помнишь, я тебя с подружкой своей познакомила? Мы ещё чай приходили пить.
– Помню, – сухо произнёс Карп Евстратович. И голос у него был странным, глухим.
Чтоб… надеюсь, кто-то выпить захватил, потому что даже мне от этой беседы было тошновато.
– Она ведь была красивой. Она была самой красивой из нас. И знала это. И умела пользоваться.
– Красота ничего не значит.
– Ты её единственная неудача. Такой вежливый. Такой занудный. Такой примерный семьянин. Хотя, казалось бы… тетушка давно постарела и подурнела. У неё морщины вон. И сколько бы пудры она поверх ни сыпала, морщины никуда не денутся.
– Прекрати.
– А Ниночка – свежа и прекрасна. Ты её очень огорчил…
– Фамилия Ниночки? – Карп Евстратович ухватил основное.
– Помилуй, дядюшка, – Анечка всплеснула руками. – Разве ж принято о таком спрашивать? Вообще сомневаюсь, что её Ниночкой зовут. Или звали? Но ты не переживай, дядюшка, она давно уже ушла.
– Куда?
Анечка подняла ладони к потолку.
– Она вдруг передумала. Вдруг осознала. Мол, дурное творит и всё такое… в монашки собралась. Но зачем нам монашка-то? Вот и пришлось… обратной дороги нет. Так что ни к чему тебе её искать.
Руки вытянулись и Анечка коснулась стены уже выше, над головой, этак, невзначай. И пальчики скользнули, оставляя на воздухе тёмный след.
– Тим, – произнёс я очень и очень тихо, но брат повернулся ко мне. – Готовься. Что-то не нравится мне.
– Что?
– Не знаю. Но эта тварь не просто так нам зубы заговаривает.
А считать Анечку человеком я уже не мог.
– Как ты познакомилась со своим Ванечкой? – Карп Евстратович всё-таки был профессионалом. – Когда? Где?
– Давно. Мне было пятнадцать. И меня папенька сослал в Евпаторию.
Чтоб меня кто в пятнадцать в Евпаторию сослал. А я бы там сидел и томился ссылкой. Стихи бы писал, возможно, про мятежную душу или ещё какие благоглупости.
– Целитель ему посоветовал. У меня же слабое здоровье, поправлять надо, – это было сказано с насмешечкой. – Я сперва обрадовалась, а он тётку приставил. И Тишку с ней. Как же муторно! Туда не ходи. Туда не смотри. Помни о манерах. Будь скромной. Не смейся. Не разговаривай громко. Не глазей. Ни шагу ступить, чтобы нотацию не прочитали! Это Тишенька у нас умница и всё-то всегда правильно делает. Даже когда дерется и папеньку в школу вызывают, как тогда, когда он окно разбил. И что? Ему и слова поперек не сказали! Конечно, он же…
– Евпатория? – оборвал причитания Шувалов. – И отпусти дядю.
– Он мне не дядя, между прочим. Так, привычка просто. Вообще мы и близко не родственники.
– Отпусти, – лёгкий рывок заставил девицу оскалиться. – Спокойно, упырица. Давай без этих игр. И ещё, чем больше ты меняешься, тем больше мне дано сделать. Ты же не хочешь, чтобы было так?
Шувалов поднял руку с растопыренными пальцами и крутанул ладонь влево. И девица завизжала, правда, визг тотчас перешёл в рык.
– Дядя! – рык сменился жалобным голосом. – Ты видишь, что он со мной делает? Он меня превращает в чудовище…
– Стоять, – Шувалов повернулся к Карпу. – У меня нет власти изменить душу. Я могу призвать. Отпустить. Запереть вот. Но не изменить. Она сама себя меняет. И начала это ещё при жизни. Причём задолго до того, как привела своих сюда. Скольких ты убила?
– Я⁈ Дядя…
– Скольких? – повторил вопрос Шувалов и снова крутанул руку, заставив тварь упасть на колени и выгнуться. Правда теперь она не рычала, а шипела, злобненько так. – Не отрицай. Ничто так не меняет душу, как пролитая кровь. Даже та, которая по нужде. Но чтобы начать превращаться в упыря, её надо проливать отнюдь не по нужде. И не раз.
– Это… это просто… просто отребье! Грязные нищие… они никому не нужны… они, как бродячие псы… в стаи собирались, и мы… мы делали мир чище! Лучше!
Интересно, когда-нибудь утратит актуальность эта песня про сделать мир чище, избавив его от ненужного элемента.
– Скольких?
– Трёх… или четырёх? Пять. Шесть? Понять бы ещё, когда считается, а когда нет. Например, считается, если я была в круге, но убивал другой? Ванечка… чаще всего он приносил жертву. А у меня сил мало. Сперва было мало. Это несправедливо, некромант. Кто-то рождается с даром, кто-то – нет. Кому-то достаются капли, а кому-то, как тебе вот, некромант, щедро отсыпано.
– Мой дар был таким не от рождения.
Карп Евстратович молчал.
Чтоб… может, попросить Николя, чтоб он его потом в кому вогнал, в эту свою, лечебную? После этаких откровений и свихнуться недолго.
– Конечно. Старайся. Развивай. Работай, – передразнила девица, распрямляясь. И вот интересно, белоснежное платье её не утратило белизны, да и сама она стала собой, прежней, такой вот хрупкой-хрупкой девочкой, идеальный образ жертвы. – Тоска смертная. И никто не скажет правды. Если дар слабый, то хоть уработайся, а толка не будет.
– И поэтому ты пошла другим путём. Отпусти его. Я ведь могу и сам разорвать связь.
– Я бы отпустила. Он не хочет.
– Карп Евстратович.
– Я… да. Прошу прощения. Конечно, – голос был тих, и в нём звучала растерянность.
– Дядюшка разочарован, да? Они все разочарованы. Они видели во мне красивую куколку, которой можно играть. Они прочертили всю мою жизнь. Учёба. И там, где прилично, а не там, где мне интересно. Потом замужество. Любой девушке нужно всенепременно выйти замуж за приличного человека. Семья. Детишки. Вся эта тоска смертная! Я буквально тонула в этом! В бесконечных тёткиных нотациях! В ощущении, что меня никто не слышит! Не понимает! И я сбежала. В ту ночь я просто сбежала. Я хотела погулять. Одна. Море, берег и я. Послушать, как шелестят волны, а не как мне шипят на ухо, что девице неприлично гулять босиком по песку.
Ощущение неправильности усилилось.
– С ней неладно, – Мишка оказался рядом.
– Что не так? – Тимоха, прищурившись, вглядывался в сумрак пещеры.
– Плохая душа. Не пойму. Дар говорит, что очень плохая. Но я не учился на шамана, потому точнее не скажу. Опасная.
Вот это я и без дара шамана сказать мог.
– Я просто гуляла. А тут они… не знаю, рабочие или бандиты, или так кто… окружили. Начали трогать. Говорить всякое. Нехорошее. Я так испугалась! Я думала, что прямо там и умру.
И это было бы не худшим вариантом, честно говоря.
– Я звала на помощь, но там никого не было… как мне показалось. А потом пришёл Ванечка и убил их.
Чудесно.
Спаситель. Спасение и немного крови. Именно то, что нужно для появления настоящего чувства. И чтоб у эгоцентричной девы окончательно сорвало крышу.
– Он тогда очень изменился. И я даже сперва испугалась. Это страшно, когда человек становится не человеком. Но не убежала. А помогла. Я взяла камень и разбила голову одному уроду.
М-да, решительная девочка.
– И сказала Ванечке, что не боюсь. И руку протянула. На ней была кровь, и Ванечка… мы поняли, что созданы друг для друга.
Две твари под крымской луной. Романтика, мать вашу же ж.
– Ванечка снова стал человеком. И рассказал, что я видела. Он маг, но природа обделила его даром. Он не хотел смиряться. Искал способы, возможности. И не только он. На самом деле нас много, тех, кто не согласен смиряться с судьбой. Мы проговорили почти до рассвета. И Ванечка проводил меня. Пообещал, что найдёт. Что познакомит с другими. Что если я пожелаю, то смогу присоединиться.
Смогла. Тут не поспоришь.
– Он действительно нашёл меня в Петербурге. И да, мы встречались… да, тайком. Хотя как… папеньке вечно было некогда. Тётка иногда надоедала, но у неё свои занятия. Комитеты благотворительные, клубы эти… ерунда всякая. Сперва мы разговаривали. Обо всём и сразу. Мне никогда не было так интересно! И никто никогда не слушал меня по-настоящему! А ещё Ванечка познакомил меня с друзьями… тот, с мизинцем, его зовут Джорджи. В честь Джорджа Беркли.
А это кто?
Спрашивать неудобно как-то, в очередной раз демонстрировать недостаток образования.
– Имя не настоящее, конечно? – устало уточнил Карп Евстратович.
– Конечно. Но оно есть. Хотите узнать, как там всё устроено? Есть двенадцать мастеров. И у каждого – двенадцать подмастерьев.
– Не два?
– Нет, конечно. Дюжина. Это священное число. Но обычно из дюжины выделяют двоих-троих, которые получают право называться кандидатами в мастера. И если освободится место мастера, кто-то из них его и займёт.
– И кто определяет?
– Голосование мастеров. Общее собрание, и каждый из кандидатов выступает. Рассказывает о том, что сделал, что умеет, чем был полезен. И потом выступают остальные, отдавая голос за того или иного кандидата. У каждого подмастерья есть ученики.
– Дюжина.
– Сакральное число, – ответила Анечка.
А ведь она искренне верит во всю эту муть. И даже перестала растекаться мыслью по древу.
– А ниже?
– Ниже? Ниже послушники, но их число уже не ограничено. Каждый ученик сам ищет тех, кто может быть полезен общему делу. И отбирая кандидатов, наблюдает за ними. Порой они и сами не знают об этом, а порой, наоборот, знают и пытаются показать свою полезность.
– Ты была кем?
– Учеником.
– А если правду? – Карп Евстратович скрестил руки на груди.
– Ты мне не веришь, дядя? – с насмешечкой спросила она.
– Сомневаюсь, что Ученика допустили бы к серьёзным делам. Да и ты, как я понимаю, сумела раскрыть свои таланты в полной мере. Умная. Решительная. Амбициозная.
И с каждым словом её улыбка становилась шире.
– Готовая на всё… – у него получается говорить ровно, даже спокойно. И это действует. Анечка склонила голову и всё-таки кивнула, сказав:
– Подмастерье. И ты прав. Там меня оценили.
Надо же. Такая малявка, а продвинулась куда выше Ворона. И это заставляет напрячься. Ворон был мне понятен при всех своих завихрениях. С Вороном, говоря по правде, мы не слишком различались. А вот эту девицу я понять не мог.
– Сфера мира делится на двенадцать частей, – девица, кажется, сама увлеклась собственным рассказом, вот и рученькой взмахнула, оставив на невидимой стене когтистый след. – И каждый сегмент находится в руках одного мастера.
– А кто стоит над мастерами?
Карп Евстратович чуть щурился, точно ему было плохо видно. Но может, и вправду плохо. Я же наблюдал за девицей неотрывно. И не только я.
– С чего ты взял, дядя, что кто-то стоит над мастерами?
– Просто ответь.
– Не знаю, – её улыбка была легка и безмятежна, а пальцы продолжают поглаживать стену. Или не поглаживать, но прощупывать? В надежде найти слабое место. Очень надеюсь, что таковых нет. – Не сердись, некромант. Я всего-то пару месяцев, как стала подмастерьем. И то случайно, честно говоря. Предыдущий погиб. Место освободилось. И я сумела доказать, что достаточно полезна.
– Чем? – сухой краткий вопрос.
– А ты и вправду хочешь знать, дядя?
Не хочет. По лицу вижу, что не хочет, но и не отступит.
– Твоя воля. Почему бы и вправду… чем… тем, что давала информацию. Дядя Карп ведь любил свою дорогую племянницу, да? И радовался, когда она навещала его. Приносила пирожки, компот. Заботилась. И сама вызывалась помочь с бумагами. Их ведь всегда так много. Дядя Карп не любит писать, а у меня почерк такой красивый. И с машинкой я обращаюсь ловко. И мне совсем не сложно. Наоборот, я рада перепечатать вот ту бумажку, и эту. Или навести порядок на столе. Отнести документы в Архив. Переброситься парой слов с одним человеком, с другим. Я ведь своя. Меня знают. Любят. И хотят произвести впечатление, а потому буквально наперебой рассказывают всякие интересные истории.
Кажется, даже я услышал, как скрипят зубы Карпа Евстратовича.
Так, надеюсь, его в процессе беседы удар не хватит.
– Я оказалась очень полезна. И вам, и им. Ванечка был рад. Я хотела даже устроиться. Помните, дядюшка? Подходила к вам с просьбой принять меня, если не в секретарши, то хотя бы в машинистки. Но вы меня не приняли… почему, к слову?
– Юная барышня в мужском коллективе – источник постоянных раздоров.
– А… конечно. Я сама как-то об этом не подумала.
– Усадьба, – напомнил Шувалов.
– Усадьба… куда ты так торопишься, некромант? Хорошо ведь беседуем, – девица заложила руки за спину, покачнулась, перекатываясь с пятки на носок и обратно. Вот только взгляд её был прикован к людям – Я вон даже дядюшку отпустила. Смотри, ему много лучше. Кстати, та информация, дядя, очень помогала важным людям.
Карп Евстратович нервно дёрнул головой.
А я вспомнил тот наш разговор. И погибших агентов. И кажется, не только я. Чтоб… Николя мрачен, я не вижу, что он делает, но понимаю – делает.
Мразь.
Это я про Анечку.
И тот случай, когда понимаешь, что ей воздалось. Но всё одно не легче. Отец-то её не при делах, как и братец. Да и воздаяние не такое, чтоб совсем уж. Не выглядит она страдающей. Скорее наоборот, на губах вон улыбочка появилась, а левая рука легла на стену, точно девушка устала стоять и нашла опору. Вот только пальцы будто продавили воздух.
Или не будто?
Или всё-таки продавили? И пора эту беседу заканчивать.
– Усадьба… – нарочито медленно протянула Анечка. – Что ж тебе такого рассказать про усадьбу, чтобы интересно было, а?
