Текст книги "Хозяин теней 8 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)
Глава 10
Глава 10
Некоторые видные и влиятельные представители московских фабрикантов и заводчиков, находящиеся в данное время в Петербурге, негласно хлопочут о воспрещении московскому градоначальнику вмешиваться во внутренние распорядки московских фабрик и заводов. Г. г. фабриканты жалуются, что московский градоначальник в последнее время стал объезжать фабрики и заводы для контроля «вне границ своей компетенции», а также «принимает многочисленные депутации фабричных рабочих, жалующихся ему на притеснения со стороны фабричной администрации и просящих его вмешательства по вопросу об удовлетворении их экономических и иных требований».
Русский голос
– Нехорошо, – Мишка повёл плечами, и его тень, сидевшая на плечах, приподнялась, вытянула шею. Круглая голова её с выпуклыми глазами повернулась влево и вправо, будто принюхиваясь к чему-то. А следом над макушкой развернулись несуразно огромные складчатые уши.
Я дёрнул Тьму.
Нет, ничего.
Ни теней, ни людей. Всё спокойно, насколько это возможно в нынешнем мире и обстановке. Только Мишкина тень не согласна. Кончик длиннющего хвоста её крутится, влево и вправо, уши шевелятся…
Интересно, они ведь изначально разные, тени. А ещё связь всегда обоюдна. И не может ли быть такого, что сейчас тень просто усиливает Мишкины способности?
Или Мишка – её собственные?
– Миш, а что ты ощущаешь?
– Неправильность, – сразу ответил он.
– В чём выражается? – Тимоха понял.
– Сложно… не понимаю. Эта душа – не совсем душа. То есть…
– Не спеши.
– … каштановая аллея. По весне красиво. Дерева-столпы, зелень и цветущие каштаны. В них гудят пчёлы…
– Попробуй вспомнить те души и сравнить. В чём разница?
– Чёткость. Те держались на краю. На грани восприятия. И расплывались. Её вижу ясно, – сразу ответил Мишка. – Сперва она тоже была размытой, а теперь обретает плотность.
Последнее он произнёс после небольшой паузы.
– Да… плотность. Она… она тянет силы. Это не душа. Это что-то другое.
– … я была там всего однажды, когда меня избрали в Подмастерья, – мягкий голос наполнял пещеру, и теперь девица говорила, словно бы нараспев, протяжно, убаюкивая. Она и покачивалась, как гадюка перед броском. – Ванечка сам завязал мне глаза, ибо таково условие. И посадил в машину. Мы ехали… долго ехали. На самом деле, я думаю, что он просто кружил, чтобы я не запомнила дорогу. Правила таковы. Но запахи не менялись. Город ведь пахнет совершенно по-особому…
Голос её напевный обволакивал.
Завораживал.
Злой рывок изнутри заставил очнуться. И я моргнул, вдруг осознав, что потерял нить разговора, что стою, готовый слушать и слушать.
– Плохо, – Тьма произнесла это с лёгкой укоризной. – Думать.
Да уж, думать надо. Чтоб, и не только мне, судя по тому, как замерли другие.
– Дим, – я мысленно матюкнулся. Стоит Димка довольно далеко. Услышит ли? Способен ли он вовсе слышать? Стоит вон, выпялился в эту. Призрак послушно возник перед Димкой и громко свистнул, привлекая внимание. И Димка сообразил повернуться. Медленно, как во сне. Я указал пальцем на девицу, которая что-то там дальше вещала про дорогу.
Ванечку.
Про аллею, где ей дозволено было снять повязку.
Ступени мраморные со львами.
Она описывала обстановку подробно, будто не было ничего важнее, чем эти завитки на зеркалах или Амур с Психеей, украшавшие потолок.
Я скрестил пальцы, потом провёл одним по горлу и указал на девицу.
Димка кивнул и протянул руку к отцу, а когда тот наклонился, что-то произнёс шёпотом. К счастью, Шувалов был ещё адекватен, а вот Карп с Николя, кажется, почти отключились.
– Тим?
– Тут. Морочит, заразина.
– Есть такое, – согласился Мишка и потряс головой. – Злой дух.
Димка указал на девицу, на меня, и Шувалов кивнул.
– Секреты? – девица заметила. – Нехорошо шептаться. Небось, гадость замышляете.
Кто бы говорил.
– Пора заканчивать, – сказал Шувалов. – Имена.
– Какие? – девица хлопнула ресничками.
– Чья усадьба?
– Понятия не имею. И да, там не было гербов. Такая вот безгербовая усадьба, – она развела руками. – Но красивая. И подвалы в ней глубокие. Ты спрашивал, скольких я убила? Так вот, некромант, куда больше, чем ты думаешь!
Она резко подалась вперёд, ударив руками по стене. Та за вибрировала, а тонкие девичьи пальцы изогнулись, превращаясь в когти.
– Лила ли я кровь? Да. И лила, и пила, – ее смех перешёл в клёкот, а стена хрустнула. И задымились руны на полу. – Ты же некромант. Должен понимать, сколько сил даёт живая кровь. И живая душа.
Шувалов заговорил. И чтоб тебя, это не было латынью. Иной, чуждый напрочь язык, слова которого сливались в низкий гул. Причём от звука этого к горлу подкатила тошнота, и я стиснул зубы. Появилось ощущение, что с содержимым желудка я могу выплеснуть нечто иное, куда более серьёзное.
Тварь зашипела и снова ударила в стену.
– Кровь, кровь, кровушка! Некромант, чистоплюй, но ты тоже её лил. Чую, чую… чью? И для кого? Приговорённых, да? Конечно, вы же ставите себя выше остальных, – теперь её голос скатился до шипения, которое, впрочем, было прекрасно слышно сквозь гул заклятья. – Но чем ты лучше?
И призрачные когти наотмашь ударили по стене.
– Абаас… – произнёс Мишка, чуть щурясь. – Злой дух.
– Злой, злой, твоя правда, охотничек… очень злой!
Она выбросила руку, и та прошла сквозь стену. И зашипели камни, расползаясь под ногами её.
– Но и ты недобрый. Вы все не лучше! Ничем не лучше меня!
Шувалов взмахнул чёрной плетью, вот только душа успела отпрянуть, она вдруг исчезла, словно растворившись в воздухе.
И стало тихо.
Очень-очень.
Я услышал собственное дыхание. И нервный перестук сердца в груди. Чтоб вас… я думал, что уже всякого повидал, а выходит, что и не всякого.
– П-получилось? – робко поинтересовался Николя. – Извините, но нам надо выбираться. Карпу Евстратовичу плохо.
– Я выдержу, – голос жандарма был тих. – Не стоит волноваться.
– Стоять, – резкий окрик Мишки остановил Шувалова, готового пересечь границу круга. – Она не ушла. Она здесь.
– Я не чую, – тот всё-таки остановился и, растопырив пальцы, плеснул темнотой. Сила расплылась по пещере и вернулась. – Пусто.
– Это не совсем душа. Абаас. Когда душа принимает в себя злого духа.
– Тень? – уточнил я.
– Нет. Именно духа. Зло. Впускает. И сама ему открывается. Она питала духа болью и кровью, пока была жива, а теперь он дал ей силы и не позволил уйти, – Мишка схватился за хвост тени, но та и не вздумала вырываться. Выпуклые глаза её стали словно бы больше, а уши-локаторы медленно поворачивались в стороны. – Возможно, что её родные погибли не сами по себе.
– Но они…
– Могли и не знать. Абаас тянет силы исподволь. Мама рассказывала.
– И где он теперь?
– Здесь.
– Ничего не чувствую, – Шувалов снова плеснул тьмой. – Уверен?
– Да. Он прячется. Выманивает. Ждёт, когда вы нарушите защиту.
– У-умник, – донеслось со стороны круга. А потом лежавшее в нём тело пошевелилась. – У-умников не люблю…
Мать моя женщина.
Зомби. Натуральный!
И Тимоха выругался. А Мишка спокойно так произнёс:
– А это уже деретник[1]. Когда абаас находит тело, он вселяется в него и поднимает своей силой и злобой.
Нет, познавательно. Прям-таки выездной урок по основам нежитиеведения. Но я бы предпочёл сразу к практике, пока эта погань ещё нас рассматривает. Встала на четвереньки. Задница выше головы поднялась, хребет выгнулся неестественно провисая, и белый подол платья практически съехал на голову. Руки растопырились, принимая тяжесть тела, а голова задралась.
– Миш, а как его убить?
– Ещ-шо один, – она говорила, не раскрывая рта. – Кровью воняет… знакомой кровью… тот, кто папеньке свободу обещал, имел похожий запашок… тварь лживая. Предатель!
– Голову надо срубить. А тело сжечь. Но можно разрезать живот, вставить туда голову и связать руки с ногами. Так шаманы поступали обычно, – спокойно отозвался Мишка.
Затейники, однако.
Но глядя на существо, которое покачивалось, явно раздумывая, в какую сторону податься, понимаю, что в целом-то и не против. В целом-то безголовым и со связанными руками оно меня устроило бы куда больше.
– Но его больше нет. Как он удивился… как он…
– А где он? – не удержался я от вопроса, и тварь повернулась ко мне. Глаза трупа блеснули алым, и губы раздвинулись.
– Где-где-где? – залопотала она. И перетекла в сторону. Хлыст Шувалова только щёлкнул над головой, а тварь, извернувшись, вцепилась в него, стиснула и дёрнула на себя, мерзенько захихикав. – А как тебе такая игра, а, некромант? Теперь поделишься кровуш-ш-шкой…
Всегда знал, что от невинных девиц одни проблемы.
Хотя… вряд ли эта была такой уж невинной.
– Эй, так где он? – окликнул я тварюгу.
– А что ты взамен дашь?
– А чего ты хочешь? – я старался улыбаться. – Кровушки хочешь? Так подойди, поговорим…
– Думаешь, тени тебя защитят? Нет, Охотничек… маленький, маленький, а большой… на большом крови чуть, а за тобой… – она приподнялась, причём движение это было напрочь нечеловеческим. Она выгнулась в плечах и руки обвисли до самой земли. Тварь опиралась на собранные в горсть пальцы и принюхивалась. – Кровь, кровушка… чую-чую. Сладкая и тёмная…
– Так что с ним сделали? Ты не стесняйся, ближе давай. Чем ближе, тем оно чуять будет проще.
Шувалов явно что-то задумал.
Стоит рядом с Димкой, а Карпа Евстратовича с Николя за спину задвинул. И в руках тьма клубится, завидев которую, я спешно отвёл взгляд. Вот буду лучше на тварь смотреть, а она пусть на меня.
– И почему ты теней не боишься? – поинтересовался я.
– Потому что я сильнее, – ответила тварь предовольно. – Меня отметили. Там ещё отметили. Мастер понял, кто я. Увидел мой истинный потенциал. Способности.
И потому прикрыл их вместе с хозяйкой в подвальчике? От греха подальше? Умный человек. А мы вот, получается, не особо так и умны, если раскопали этот клад.
– А тварь подсаживала? Тень там?
– Я? Нашёл дуру! – фыркнула она и качнулась, перетекая весом на руки, ноги же растопырились, упираясь в пол. И колени поднялись по обе стороны спины.
– Ну мало ли… тут видел одного. Ему сказали, что этак он станет новым человеком. Жить будет в новом мире. Строить вот новую счастливую жизнь.
Хохот твари заставил поморщится.
Но да, действительно, смешно. Ворон при всём своём цинизме всё-таки идеалист страшный, если повёлся на эту сказку. Никогда не понимал, как в людях умещается настолько разное, чтобы одних под нож ради идеи высокой, а других в сказку за собой.
Правда, сказки тут всё больше страшные.
– Нет. Это… для глупцов. Наш мастер не такой. Он знал, что ничего-то не выйдет… пусть мечтатели мечтают, а мы будем пользоваться ситуацией, – повторила тварюга чужие слова. – Но ты… ты бы ему понравился.
– Как ты?
– Смешно? Я ведь вас убью.
– Пупок развяжется.
Тимоха за спиной тихонько фыркнул.
– Вы слабы! Слабее меня! Вы думаете…
Чёрная сеть взлетела над башкой твари и опустилась, спеленав её. В первое мгновенье я даже решил, что отбегалась поганка. Но тварюка только захихикала мерзенько и, извернувшись как-то, зацепилась когтями. А потом, раззявив пасть и так, как нормальная анатомия того не позволяет, вцепилась в сеть. Та пошла рябью, а потом и вовсе превратилась в дымку, которая стремительно всасывалась в скрюченное тело.
Или не скрюченное?
– Ещё давай, некромантик, – тварь потянулась, языком подбирая крупицы. – Вкусная у тебя сила… тёмная. Сладкая. Я тебя последним убью… сперва ты, охотничек.
– Стоять, – на плечо легла тяжёлая рука Тимохи. – Сам не лезь…
Тьма метнулась под ноги деретника, но лишь затем, чтобы отпрянуть с возмущённым шипением. Я и сам едва не зашипел от боли, когда когтистая лапа выхватила шмат из бока тени.
А так возможно вообще?
Что за…
– Назад, – спокойно произнёс Мишка. – Деретник не мёртвый и не живой. Он ни в одном из миров, и в обоих сразу. А потому его не возьмёт ни огонь, ни сталь.
Интересно.
А как тогда голову рубить? Деревянным топором?
Буча зашипела, отвлекая внимание твари. А Тьма бросилась и, вцепившись в загривок, кувыркнулась, выдрав попутно клок волос.
– Т-ши! – тварюга тотчас обернулась, попытавшись добраться до теней, но Тьма учёная, да и Буча не хуже. С клёкотом нырнул за спину Призрак. Клюв его рассёк платье, но и сам он не успел отскочить, потому что двигался деретник куда быстрее человека.
И тени?
Удар пришёлся в бок, опрокидывая Призрака. Тот завопил, и Тьма ринулась на помощь, закружилась, не столько нападая, сколько отвлекая. Я же чувствовал, как потекла сила, туда, к ним.
– Так что ты пила⁈ – окликнул я. – Или только кровушку? Она тебя превратила в это вот? Кстати, ты знаешь, что уродлива? Нет, может, когда-то и была красавицей…
Тварь повернулась ко мне, подставляя бок Тьме.
И Буча ударила с другой стороны.
– Я сож-ш-ру твоё сердце!
– Миш, а всё-таки, что с ним делать-то? – спросил я, потому что против ожиданий тварь метнулась не к нам, но к Шуваловым.
И застыла, вляпавшись в очередное заклятье.
– И твоё, дядюшка! Тётушка вечно жаловалась, что оно болит! А я сделаю так, что не будет. Правда, хорошо?
И хохот этот.
Она дёргалась, раздирая невидимые путы, которые удерживали её на месте. А Шувалов снова заговорил на своём, демоническом. Воздух перед ним сгустился, запирая границу. И тварь зашипела.
– Всё одно надолго тебя не хватит… но ничего. Я пока займус-с-сь…
– Миш!
– Что? – братец дёрнулся. – Я вообще не думал, что такое реально существует!
– А оно реально существует.
И реально собирается нас сожрать. Заклятье Шувалова деретника худо-бедно держит, но и я вижу, что это ненадолго. Тени, пользуясь моментом, кружатся, норовя и запутать тварь, и не попасться под её когти, это так, отвлечение. Рано или поздно она разорвёт кольцо.
И вырвется.
– Что тебе ещё матушка рассказывала?
– Что… да много всего! Я ж не слушал!
Это он зря, конечно.
– Мне это сказками казалось. Страшными.
Ага. До того, что прям до икоты.
– Но всё равно… так… деретник… оживляет тело абаас, который по сути есть перевёрнутая душа. Человек злой, дурной, вместивший духа и погибший не своей смертью. Жаждет отомстить живым. И всех выпить…
– Выпить, выпить! – согласилась тварь, и сама рванула вперёд, впиваясь когтями в бок Призрака. И тот взвыл, а следом взвыли и Тьма с Бучей. Чёрные крылья ската развернулись и упали, стискивая тварь в смертельных объятьях.
Для человека.
Но деретник человеком не был. И я на себе ощутил, как рвется неожиданно тонкая шкура Тьмы. Когти продирали её насквозь, тогда как само тело оставалось для тени несъедобным.
– Но живым его делает остаток души человеческой… – голос Мишки донёсся сквозь боль. – Она и есть якорь в мирах.
– Если есть душа, ты можешь его отпустить! – выкрикнул Димка.
И очередной речитатив заставляет тварь завопить. Кажется, на сей раз некромант нашёл правильное заклятье, но я чуял – не успевает. Деретник вывернулся, раздирая теней, и рядом уже зашипел от боли Тимоха. Тварь рванула к некромантам, понимая, кто здесь по-настоящему опасен. И граница круга загудела, зашипела, поплыл дым из знаков.
Димка швырнул что-то.
И его Зевс, выскочив из круга, ненадолго вцепился в руку, но полетел, отброшенный с удивительной лёгкостью. Только кости в стороны брызнули. Да стена от удара загудела. Но Зевс вскочил и рванул к деретнику, чтобы вцепиться в загривок мёртвой хваткой.
Не помогло.
Тварюга же раздалась вширь и ввысь. И платье на ней затрещало, повисло драными лохмотьями.
– Врёш-ш-шь… не возьмёш-шь… не справиш-ш-шься, некромантик, – она раскинула руки, точно желая обнять всех и сразу. А может, и вправду не отказалась бы. Главное, руки эти сделались непомерно длинны, а острые когти впились в барьер, проминая его. И я видел, как тонкие струйки силы потекли к твари.
Да она просто жрёт силу Шуваловых.
И не только их.
Я видел тёмные нити, что протянулись от теней, которые ощутимо слабели, и значит, от нас тоже.
А я…
Стоп. Душа.
Там, на кладбище, у меня не вышло, а если тут? Должен же быть от этого подарочка толк.
Шувалов вдруг запнулся и, покачнувшись, едва не упал, но Димка подставил плечо. А тварь расхохоталась.
– Со мною не справиться, не справиться! Я сильнее! Я умнее… – она едва в пляс не пустилась. – Я мертва, я жива. Я вернусь. Пройду по следу. И найду Ванечку. Моего дорогого Ванечку… обниму и поцелую.
Мелькнула мыслишка, что как бы оно, может, и неплохо было бы. И где-то даже справедливо. Только вот мы до этого похода не доживём.
– Эй ты, чувырла, – окрикнул я тварюгу, которая сразу и обернулась. – Пожалей Ванечку. Его ж кондрашка хватит, если он этакую харю увидит.
Тварь обернулась и оскалилась.
А я дёрнул Тьму с Призраком, чтобы отходили.
– Тимоха, убирай Бучу.
Переспрашивать тот не стал, Буча молча метнулась к стене и у неё застыла, не спуская с деретника взгляда. Длинный хвост подрагивал, но ослушаться хозяина она не смела. Зевс тоже отскочил в сторону. Соображает Димка.
– Плохо, – пожаловалась Тьма. – Сильный. Есть.
Ничего.
– Кстати, а вот если так…
Я руки потёр.
Зажмурился, сделав глубокий вдох. И как тогда, на кладбище, толкнул воздух перед собой.
– Отпускаю тебя, душа бестолковая…
Может, и не по канону, но стоило сказать, как деретник заверещал. И голос его, поднявшийся до тонких нот, врезался в череп. И показалось, что ещё немного, кости треснут, а мозги взорвутся, прямо изнутри от этого крика-воя.
– … на суд той, что правит здесь, – добавил я, сам не зная, почему.
Показалось, что так надо.
Правильно.
И стало вдруг тихо-тихо. А потом холодочком потянуло по ногам, отчётливым таким.
[1] Деретник – в якутских поверьях труп, который одержим злыми духами (абаасы), управляющими его телом.
Глава 11
Глава 11
Сенаторской ревизией установлено, между прочим, что интендантство покупало у фирмы Тиль сапоги для солдат, солдаты вследствие негодности сапог, продавали их скупщикам по 1 ₽ – 1 ₽ 50 к. за пару, скупщики – фирме Тиль за 2 ₽, а фирма Тиль – опять интендантству по 5 ₽ 50 к. – 6 ₽ Это новое доказательство шаровидности будет передано в соответствующее учреждение по рассмотрению географических безобразий.
Новости Петербурга
Скрип.
Скрипит снежок под ногами.
Скрип-скрип.
Шаги неспешные. И глаз открывать не хочется, но надо. Я и открываю. И почти не удивляюсь, что снег идёт. Что нет тёмных сводов пещеры, что есть серое-серое небо, не злое, скорее спокойное. И воздух ледяной вычищает из лёгких вонь, вымораживает и дрянь, которая собралась в теле.
Я обернулся.
Надо же, какая встреча. И не удивлён.
– Доброго… пусть будет дня, – сказал я и поклонился, потому что ей, той, которая босиком ступала по белому снегу, поклониться было незазорно. – А остальные где? У меня ведь получилось?
– Получилось, – Мора выбрала обличье девушки-подростка, такой хрупкой и тонкокостной, длинношеей и глазастой.
– Это хорошо. Тварь такая… здесь столько разных и всяких, что даже теряешься как-то. Там, дома, ничего подобного не было. Ну или я не сталкивался. Уже ни в чём не уверен, честно говоря.
Вдруг да и были? Просто прятались лучше.
Снег падает крупными хлопьями, занося цепочку следов.
– А вам не холодно? – потому что смотреть на босые ноги как-то… не знаю.
– А тебе?
– Нет, пожалуй, – я прислушался к ощущениям. – Спасибо.
– За что?
– За дар. Очень, как понимаю, своевременный. Без него могли бы и не справиться. А… у неё и вправду осталось душа? У того создания?
Платье на Море какое-то странное, такое, вроде рубашки длиной чуть ниже колена, широкой и прямой, с рукавами-трубами. По подолу узор вьётся, а с пояса, который эту рубашку прихватывает, свисают нити-веревочки, и на них уже – черепа.
Не человеческие: звериные, птичьи, мелкие и желтоватые.
– Извините, человеком её назвать как-то уже и не назовёшь.
Мора чуть склонила голову на бок.
– Хочешь поговорить? С ней?
– А она меня не сожрёт?
А то как-то тут ни теней, ни некромантов, одна лишь снежная пустыня во все стороны.
– Боишься?
– Не без того. Выяснилось вот, что я тут не самый могучий. А это отрезвляет.
Смех у неё звонкий и ломкий, что лед в руках. А пальцы с чёрными – замечаю только сейчас – ногтями хватают снежинку, подносят к губам и дуют.
Анечка…
Чтоб.
Прям усилие приходится совершить, чтобы не отшатнуться.
Спокойно. Уж Море-то убивать меня не за чем. Да и душа эта стоит, тиха и смиренна. В белом платье, в туфельках расшитых, тех самых, которые Карпом Евстратовичем куплены. Глаза опустила. Ручки сцепила. И не шевелится.
– Спрашивай, – разрешила Мора. – Позволяю. Ответит правду, но…
– Не всю?
– Душа давно уже начала перерождаться, – Мора взяла девицу за подбородок и развернула другой стороной, провела ладонью по лицу, стирая черты, будто нарисованные. И из-под них выползло, выглянуло… не лицо.
Харя?
Звериная? Или нет, у зверей морды по-своему красивы. Это же было настолько уродливо, что меня замутило. Лоб и веко начали оплывать, потекли складками, скрывая глаз. Щека провалилась и треснула, через дыру виднелись желтоватые зубы.
– А с душой и личность утратилась, и память, если сохранилась, то не вся.
– Ты меня слышишь? – задал я вопрос.
– Да, – ответила Анечка, не поднимая глаз. – Слышу.
– Ты говорила, что человек, который был внизу, одной со мной крови.
А вариантов здесь немного.
– Что с ним стало?
– Он умер.
– Но его нет среди мёртвых.
Мора кивнула, подтверждая.
– Возможно, он умер окончательно.
– Это как?
Нет, я понимаю, что нынешний мир оставляет варианты, прямо даже слишком много вариантов оставляет нынешний мир, но хотелось бы конкретики.
– Установка. Та, которую делал мой отец. Запуск состоялся. Но пошёл не по плану, – голос Анечки лишён эмоций. – Я многого не знаю. Не понимаю. Это сложно. Но Ванечка рассказывал. Ты… найдёшь его?
А вот теперь в голосе промелькнула если не надежда, то тень её. Этакое эхо эмоций.
– Найду. Постараюсь. Всех постараюсь найти.
– Сделай мне подарок, – Мора сняла с пояса птичий череп с длинным чёрным клювом. – Отдай мне его душу.
– Отдай, – присоединилась к просьбе Анечка. – Я виновата. Я много дурного сделала.
Ну да, самое время осознать и раскаяться.
– В ту ночь он меня действительно спас. А я действительно убила. И почувствовала на страх, но радость. Он же понял. Он ввёл меня в круг избранных. Он вложил в мои руки нож. Он помог мне отворить кровь жертве и разделил со мной чужую смерть. И дал мне то, что изменило саму мою суть.
Она подняла не руку, но кривую птичью лапу, прям как те, куриные, что продают пучком за копейку.
– Он вёл меня к моему безумию за руку. А потом предал. Убей его.
Маньяки, такие маньяки.
Смерть, похоже, её не слишком изменила.
– Постараюсь, – сказал я, потому что обещания – дело опасное, их же выполнять придётся. Нет, свернуть Ванечке шею – это поступок правильный, но когда и как получится, тут не угадаешь.
– Он поил меня чем-то. Говорил, что это сила. Истинная сила. Что она для избранных. И мне становилось хорошо. Когда… приносишь жертву, то её силу нужно направлять. Тот, кто наносит удар, получает часть, но прочее собирается. Хранится. Это лишь один из способов. Старый. Реконструкция европейских ритуалов. Переработка. Переосмысление. Прост в исполнении, но высокие потери. Поэтому нашли другой.
Теперь она говорила быстро. Отрывисто. А я не перебивал.
– Машина. Извлекает силу из тварей кромешного мира. Переводит в обогащённый раствор. Концентрат. В качестве основы используется сыворотка крови.
– Человека?
– Лучше всего. Можно и животных, но тогда потери выше.
Папенька?
– Раствор усиливает способности, однако лишь у Охотников и потенциально иных носителей тёмного дара. При этом не происходит дестабилизации. Я слышала. Так говорили. Не понимаю. Помню.
Уже хорошо. Хоть что-то она помнит.
– Он использовал неизвестные принципы. Добыл источник информации. Иной. Отличный.
Пальцы Моры сдавили череп, оставив от него лишь труху.
Интересно, она сама папеньке книгу дала?
– Скрывал. Долго. Но потом сказал. Не хотел делиться. Для Охотников и только.
– А охотников среди Мастеров много?
– Не знаю. Я лишь с несколькими знакома. И то лиц не показывали. Рук не показывали. Когда меня приняли в Подмастерья. Торжественно. Зал. На мне белые одеяния. На подмастерьях – алые. Мастера в чёрном. Золотые маски под капюшонами. Жертва. Я принесла её своими руками. Я доказала кровью желание служить.
Чтоб их… всех их.
Культисты.
И тут… не знаю, одобрят меня или нет, но эту заразу надо выводить радикальнейшим образом. Чтоб и мысли ни у кого не осталось. Кстати, а Ворон как раз о жертвах и жертвоприношениях ни словом не обмолвился. Скрыл? Или не знал? Скорее второй вариант, потому что слишком уж он чистоплюй в некоторых вопросах.
– Моя задача была присматривать за Карпом Евстратовичем. Заглядывать в документы, если получится. Запоминать, что написано. Докладывать. Искать в гимназии тех, кто может присоединиться. Доставлять посылки.
– Какие?
– Адреса разные. Не помню. Уже не помню. Аптека была. На Никольской улице. Аптекарь с усами и баками. От него пахнет карамелью. Надо сказать, что я ищу трёхцветную карамель для тётушки, но денег не имею, а потому готова выполнить работу. Получала пакет. Относила. Не помню.
– Она не врёт, – сказала Мора. – Память связана и с душой в том числе.
Ладно.
Поищем этого усатого аптекаря. Хотя и сомневаюсь, что найдём. Ну да чем судьба не шутит.
– После того, как я стала Подмастерьем, меня допустили в лаборатории. Я мало умела, но слушала. Я хотела стать Мастером. Училась.
Её бы энергию да в мирных целях.
– Слышала. Была маленькая машина. Опытная. Проводили. Удачно. Но сложно и долго. И тоже большой расход энергии на запуск. Долго пытались построить большую. Больше машина. Больше мощность. Больше тварей. Больше состава. Проект сложный. Объединились. Споры.
Даже так.
И снова подтверждает, что кто-то там сверху руководит всею этой шоблой.
– Он, тот, кто твоей крови, не хотел понимать, что принцип применим к использованию в другой сфере. Это сказал наш мастер. Люди могут быть источником энергии для других людей. Нематериальная компонента дара при использовании носителя даёт концентрированный раствор…
Анечка запнулась и скукоженные пальцы её нервно дёрнулись, будто она пыталась кого-то ухватить.
– Не помню. Опять. Кто говорил? Кому? Не мне. Я была позже. Потом. Когда сделали прототип. Не большой. Маленькой. Но в нашем мире. Работающий. Успешный. И применяли. Но во время общей работы он узнал. Меня… – она наморщила лоб и всё лицо поползло, как будто вторая уродливая половина желала стереть остатки нормального облика. – Да. Помню. Меня привлекли, чтобы переписывать чертежи. У меня хороший почерк. Давали задание. Большой лист. Расчерчен. На маленькие. Нужно очень точно перенести рисунок. Долго. Медленно. Я работала. Говорила отцу, что нашла подработку, что учу детей. Работала. Я работала. Работала я.
Она запнулась, явно поняв, что потеряла нить мысли.
– Тихо. Про меня забывали. Я так думаю. И он пришёл. Однажды. Ругаться начал. Сказал, что не для того строил, чтобы люди убивали людей. Что машина – для освоения того, другого мира. А ему сказали, что потенциал у неё гораздо выше.
И шире.
И больше. И вообще, нечего себя ограничивать какими-то там тварями кромешными, когда тут, в мире, людей тьма тьмущая неосвоенная.
– И что его вариант рунного рисунка улучшает стабильность. Что она позволит покончить с примитивными жертвоприношениями.
Заменив из на высоконаучный процесс переработки людей в жижу?
– Это та самая компонента, которая требовалась для качественного прорыва. И новый рецепт, наконец, избавится от негативных побочных эффектов. Но я не поняла, о каком прорыве идёт речь.
Уж не о том ли, который связан с эликсирами сложной нумерации? Или о другом, где твари и люди сошлись в одной точке?
Или о третьем? С машинами и подвалами, и похищенными дарниками? Только Анечка умерла давно, раньше, чем Одоецкая попала в тот подвал. И значит, прорыва не случилась. И очередной рецепт сохранил свою побочку.
– Он сказал, что это опасно. Что всему есть предел.
Ага, спохватился, нечего сказать.
– Потом они ушли. И я не поняла, чем всё закончилось.
Полагаю, что ничем, если строить ту штуку всё же начали.
– Когда ты увидела его снова?
– Уже там. За решеткой. Я должна была наблюдать за отцом. Направлять его. И подать знак, если что-то пойдёт не так. Он дарник и очень сильный. Его ограничивали. Но ограничители снимали. Нужно было сделать так, чтобы он работал. Чтобы старался. Ничего не испортил. Мне было обещано, что его отпустят. И брата тоже.
Ну да, таким обещаниям ведь можно верить.
Ладно, это я так, ворчу.
– Я узнала его. Того. Под маской. Пусть и не сразу. Ванечку сразу. А его – нет. Но потом – да. Там нечем заняться. Приносили книги. Вещи. Разное. Но всё равно заняться нечем. А он постоянно с отцом был. Он руководил. Показывал. Пластин много, монтировать нужно в определённом порядке. Я как-то попросила посмотреть, сказала, что не хочу оставаться без отца. Мне разрешили. Но ничего интересного. Только отец всё… разговоры такие. О душе. О Боге. О том, что всё это не останется без последствий. И чтобы нас отпустил. Он был хорошим отцом.
А вот она – не самой лучшей дочерью, что тоже не такая и редкость.
– Я взялась помогать. Простое что-то. Держать пластины. Раскладывать их. Тишка тоже. Сказала, что втроём справимся быстрее. И отцу спокойней, когда мы рядом. Что убежать не убежим. Здесь бежать некуда.
Чистая правда.
– И сперва за нами смотрели тщательно. Потом привыкли. Тот, который придумал, он стал прислушиваться к отцу. Спрашивать совета, когда стыковка не шла, сам что-то показывал. И я видела, как они обмениваются взглядами, как он смотрит на нас. И видела, что ему не нравится происходящее.
Ну, стало быть, при всём своём сволочизме папенька остатки человечности не утратил? Или как это понять-то?
– Потом они начали шептаться. С отцом. Не часто. Раз слово или два… и понятно, что не о деле.
– И ты выдала?
– Я знала, что за ним наблюдают. Что его считают ненадёжным. Он и был нужен, чтобы завершить монтаж, запустить установку. Ванечка сказал, что он… он уже приговорён. Вопрос времени.
И снова не удивляет.
Подобная игра требует постоянной смены фигур.
– Я испугалась, что если отец послушает, если решится, то он и Тишка тоже погибнут.
– А ты?
– Я верила, что нужна.
Была.
В этом всё. Она была нужна, чтобы подобраться к отцу, контролировать его, чтобы испытать новый состав, но и только. И да, того, кто убрал девчонку, я понимал прекрасно. К чему оставлять потенциальную проблему? Вдруг бы в ней потом совесть проснулась? Или горячая любовь к погибшим родственникам? То-то и оно. Их приговорили с самого начала, и Глыба это понимал. А вот Анечка…
Заблуждалась? Скорее уж верила в собственную важность и исключительность.
– Хорошо. Потом что?
