Текст книги "Хозяин теней 8 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)
Глава 27
Глава 27
А некроманты суть твари богопротивные, ибо в мерзком умении своём лишают мертвых покоя, предают мучениям души, плодя тем самым скорбь и отравляя землю скверной тёмной силы. И потому людям добрым, ежели знают они о подобном или же слышали, что кто-то где-то проводит обряды богопротивные, надлежит немедля и не терзая себя сомнениями сообщить…
Из проповеди к прихожанам
Честно говоря, дальше как-то оно быстрее пошло.
Выживание Громовых.
И папенькина вторая семья, незаконная. Я вот, такой замечательный, который порушил все надежды общественные, в очередной раз заявив, что из той, прошлой жизни почти ничего не помню.
Мозговая горячка вот.
И приют.
С приюта уже помню.
– Так его на машине вовсе беспамятного привезли, – Метелька поглядел на меня и виновато потупился. – Мы ещё об заклад бились, сразу помрёт или денечка два протянет. А потом Евдокия Путятична его подлечила и всё, живой. Малохольный только. Сперва и вовсе такой вот. Никакой. Выйдет, сядет на солнышке, уставится куда-то и смотрит. А куда – не поймёшь. За это его и били.
Ну да, не хрен выделяться из коллектива.
– Там… просто вот… – Метелька залился краской, хотя никто ему ничего не сказал. – Просто… ну… злые все. И я тоже… как вспомню сейчас, так самому страшно.
Тимоха вздохнул и, дотянувшись, взъерошил Метельке волосы и сказал примиряюще.
– Ничего. Главное, что выжили.
– Выжили, – сказал я задумчиво. – Только…
Болезнь.
И книга, которую матушка отдала. То, как её из дому убрали, причём хитро и быстро, заставив саму сбежать и спрятаться. А потом так же тихо, не привлекая внимания, умереть.
Савка…
Я.
Нет, об этом я тоже промолчал. К делу оно напрямую не относится, а значит, нечего тут. Тем более, что и сам я не способен уже определить, где же заканчивается тот, прошлый, Савелий и начинаюсь я. Я ведь изменился и сильно.
Сам?
Хотелось бы думать. Опыт там, осознанность и рост над собой в морально-этической сфере. Или как там у философов, у тех, что нормальные и в гимназической программе значатся. Но я слишком давно живу, чтобы поверить в эту сказку. Там, дома, у меня ведь тоже был и опыт, и осознанность. А вот роста над собой не наблюдалось.
Помереть для этого пришлось.
И то…
Нет, Савка во мне есть. Пусть не душа, вся, как она есть целиком, но что-то от его доброты досталось. И от понимания этого как-то легче становится.
– Книгу я не видел, чтоб вживую, – я вытер руки о халат. – Я и тот разговор, в котором упоминается, помню смутно. Но именно о ней, думаю, Анечка говорила. И именно её требовали у матушки в обмен на мою жизнь. Матушка её отдала. И случилось это уже позже…
Я посмотрел на доску.
Там добавилось слов. Маленькие кирпичики, из которых в теории должно получиться некое здание, но пока получалась полная ерунда.
Глыба.
Анечка.
Похищение.
Стела, которую отец создал вместе с соратниками. И запустил, но что-то при этом запуске пошло не так. Отец погиб? Или снова скрылся? Колобок какой-то, мать его за ногу.
Нет, реально.
Из рода ушёл.
От родственников скрылся, как и от нас с маменькой.
От соратников укатился. И что? Сидит где-нибудь на Крымском побережье, греет пузо, предаваясь воспоминаниям? Или новую игру затеял? Как узнать? Спросить? Но у кого, если даже Она не знает, чтобы наверняка.
– Книга… – повторил я и выдохнул, сметая суетливые мысли. – Думаю, отец нашёл её во время одной из своих вылазок. В кромешном мире. Там…
Это уже не тайна. Видели все и ступени в горе, и те колонны.
– Тот мир старый, – я заглянул в опустевшую кружку, подумав, что за всеми этими разговорами очень уж хочется жрать. – Думаю, что гораздо старше нашего. И в нём есть следы существования иных цивилизаций.
– И человекообразные существа, – поддержал меня Николя.
– И они тоже. Не знаю, может, прежние обитатели одичали, а может, та цивилизация погибла, а это уже возникает новая. Главное, что и от старой кое-что осталось. Те же колонны, чаши…
И жижа, что в этих чашах собиралась, но не хранилась долго. Энергетический концентрат? Откуда он взялся? Или это тоже тень старого мира? Остатки системы, построенной не сотни, но тысячи, если не десятки тысяч лет тому? Для чего?
Для кого?
Отец с его разумом учёного не прошёл бы мимо такой загадки. Это дед или вот остальные, они принимали как данность, что колонны, что источник, что жижу, которая позволяет силе расти. Развалины? Да, есть. Но толку от них? Правильно, никакого. Как и опасности. Значит, можно не обращать внимания. Мышление практичное, тут не до романтики.
А вот отец…
– Не знаю, случайно или ещё как… – я устал говорить, а люди, собравшиеся в подвале, устали слушать. Орлов вот подался вперед, опёрся локтем на стол, а подбородком в ладонь. Демидов отвернулся, прикрывая рот рукой, не способный справиться с зевотой. Один Шувалов, как железный, сидит да наглаживает умертвие. А то не сводит красных глаз со Слышнева, явно не доверяя этому странному нечеловеку. – Может, сперва это было любопытство, а потом переродилось в нечто большее. Например, в попытку составить карту мира, если уж его планировали осваивать. Или в поиск сокровищ, или в ещё что. Но однажды он нашёл эту треклятую книгу…
– Или создал её, – Николя закашлялся. – Извините… это нервное. Я просто вот подумал… бумага хранится плохо. Манускрипты, которым не одна сотня лет, зачастую повреждены и так, что прочесть их крайне сложно. Шкуры – лучше, но ещё лучше – камень или глина. И книга… она небольшая. То есть, я так думаю, потому что её получилось унести и спрятать. Почему тогда ваш отец отыскал только её? Других не было? Истлели? А эта единственная сохранилась? Или, возможно, он искал развалины. Храмы, библиотеки… не знаю, другие какие-то здания? Сооружения? Возможно, то, частью чего являлись колонны. Он взялся раскапывать, расчищать. Нашёл письмена. В Египте многие гробницы изнутри украшены рисунками. А есть и фрески, и резьба по камню. Она сохранилась бы лучше книги.
– Но вынести её из храма было бы сложно.
Ну да, со стеной вместе.
– Именно. А вот перерисовать – да, почему бы и нет. В блокнот. Или на отдельные листы, которые потом сшивались бы… и тогда кое-что связывается.
У меня вот ничего не связывается. И не только у меня, потому что Орлов вон плечами пожал и поглядел на Яра, а потом на Шувалова, который покачал головой, мол, тоже не очень понимает.
– Смотрите. Если его заинтересовала чаша и жидкость, которая появляется в ней, то логично было бы предположить, что он начал изучение самой системы. Того, откуда жидкость берется, постамента, на котором чаша стоит…
– Дед бы не позволил копать, – Тимоха произнёс это с абсолютной уверенностью. – И проследил бы, чтобы запрет не нарушали.
– Именно. Там бы не позволил, но если чуть дальше? Дальше ведь были развалины тоже.
– Были, – Тимоха согласился. – Но там… то ли обвал произошёл, то ли провал. Там копать сложно. Один человек точно бы не справился. А чужаков в поместье не было. Не пустили бы…
– Чаша могла быть и не одна, – до меня всё-таки дошло, туго и со скрипом, усталость сказывалась. – Допустим, отец хотел бы понять, как оно работает, но спорить с дедом не решился. Если тот и смотрел на некоторые эксперименты сквозь пальцы, то раскопок в этом месте не допустил бы точно. Это если не храм, то почти. Верно? Залог родовой силы.
– Да, – произнёс Тимоха. – Эта… вода, она помогала. И тени росли быстрее, и мы становились крепче. Даже Варфоломей, он… пил воду, пусть и не имел тени. И некоторые другие ближники, из тех, что кровью давно с Громовыми связаны. Для обычных людей вода была опасна, а вот для тех, кто с нами, то наоборот, полезна. У кого-то даже дар открывался…
И значит, место важное и ценное. Так что никто не позволил бы папеньке посмотреть, как оно работает.
– Ему пришлось найти что-то другое, возможно, похожее.
– Как?
Хороший вопрос. С одной стороны, в том мире папенька чувствовал себя свободно. С другой… с другой в тамошних степях можно вечно бродить. Мы вот на родничок наткнулись, но я сомневаюсь, что сумею вывести к нему в другой раз, даже если окажусь где-то неподалёку.
– Возможно, – в голове прочно сидела одна мысль. – Она показала.
Потому что кому, как не хозяйке того мира знать, где находятся эти вот роднички.
– Она – это… – Орлов запнулся от тычка в бок и поглядел на Демидова с укоризной. – Да хватит в меня тыкать! Спросить уже нельзя!
– Она говорила про отца. Что возлагала на него надежды… и значит, как минимум, они встречались.
И дядька в разговоре, который запомнила Тьма, тоже упомянул о её благословении. Да и она как-то обмолвилась.
Вспоминай, Громов.
Всё вспоминай.
Закрывай глаза.
Встречи, разговоры. Надо же, казалось, никогда не забуду, как же, с божеством беседа. Впечатлений до конца жизни, но вот уже и они подёрнулись туманом. Но я зацепил.
Вытащил.
И понял.
– Нет, – слово моё прозвучало жёстко. – Книга – это другое… совсем… или часть. Мора сказала, что когда-то поделилась с людьми кровью и силой, но тело человеческое было слабо.
Нужное воспоминание вытягивалось неохотно.
– Поэтому её сила воплотилась в разные предметы, в том числе в книгу.
– Книгу Мёртвых, – произнёс Димка Шувалов очень и очень тихо. – Извините. Если так, то это, кажется, наша книга. Когда-то была наша. Её украли. Давно… точнее… там такая история. Глупая. О любви… и ещё о том, почему Шуваловы больше не женятся по расчёту.
– Офигеть, – выдал Орлов и потянулся.
Карп Евстратович сел на место, тоже покосился на пустую чашку, ложечку свою подвинул поближе и этак, безнадёжно почти произнёс:
– Излагайте, юноша… самое время поговорить о любви. Если, конечно, это не тайна.
– Да нет, – Шувалов смутился, не привык он к такому вниманию. И поёжился. – Когда-то… давно, очень давно, больше двухсот лет тому в роду, тогда ещё не Шуваловых, хранилась Книга Мёртвых. Это… это действительно книга.
Ну да, какая неожиданность.
– Листы её сделаны из человечьей кожи, которая пропитана кровью тварей и силой тёмного мира. И её тоже. Моры. Она дала прапрадеду знания, как поднимать мертвецов и как их упокаивать. Как забирать из мира тьму и как её наслать. Вот… ну и другие тоже. Разные.
Правильно, я бы тоже не стал вдаваться в подробности.
Тимоха кивнул, явно соглашаясь.
– Но написана она была языком, которого не существовало. В нашем мире. Прапрадед знал много языков, но он не использовал их. Побоялся, что даже если использовать самый редкий, то книгу всё одно прочтут. То есть, если случится, что она попадёт в другие руки, то кто-то сможет взять и прочесть. А те знания… они не для всех.
Тоже разумно.
– И тогда ему дали язык другого мира… вот. Но в книге ничего не было про воду. Жижу то есть. И про развалины не было. Там только наши знания. То есть которые про некромантов. Понимаете?
Все кивнули, показывая, что понимают.
– И потом её дописывали. И на том языке. И на нашем, уже когда род вошёл в силу. На латыни порой. Сопоставляли разные методы. И так-то всякое… отдельные листы у нас сохранились. Выписки тоже. И даже полные копии. Их сделали лет триста тому, на всякий случай. Хотя, конечно, это другое. Это просто информация, а силы в ней нет.
Зато есть знания.
А знания – та ещё сила, как показывает практика.
Клыкастая пасть приоткрылась и, ухватив Димку за пальцы, очень аккуратно сдавила. Костистый хвост хлопнул по полу и Зевс заурчал.
– Всё хорошо, – откликнулся Димка. – История просто такая. Неприятная для рода. Эта книга хранилась в старом поместье. Её изучали… сперва сын того первого Шувалова. Точнее тогда ещё мы носили имя Пелевских. Потом и его сын… и так повторялось из поколения в поколение. Род и вправду был небольшим. Однажды и вовсе едва не оборвался. Уже потом Пелевские и стали Шуваловыми. Но даже мне пришлось учить тот язык, и Герману, и всем. Пусть самой книги больше нет, но мы должны его знать.
Судя по выражению Димкиного лица, знания были не из тех, которые давались легко. А я ещё на латынь жаловался.
– Сперва всё было и неплохо, но потом как-то разладилось. Дела рода год от года шли хуже и хуже. Мы ж некроманты. А их не любят. В Европе вот Святой Престол целые рода начали вырезать… у нас тоже Синод поговаривал, что некромантия – занятие проклятое. Но оказалось, что без нашей помощи они не справляются. Однако всё одно ограничений было много. И тем заниматься нельзя, и этим тоже. Торговать напрямую нам долго запрещали, только через представителей Синода и можно было, которые вроде как снимали с наших товаров тёмные проклятья.
И заодно брали за свои услуги немалую цену. Что напрочь делало торговлю занятием невыгодным.
– В общем, земель становилось меньше и меньше. Былые заслуги забывались. Репутация оставалась. При дворе нас видеть не желали, точнее опасались… и тогда тот мой прапрадед решил, что можно поправить дела выгодным браком. Нашёл младшему сыну невесту. И одарённую целительницу, и богатую. Дочь купца. Миллионщика. Тот тоже рад был. В ту пору купцам не позволено было ни землю покупать, ни людьми владеть, а вот если дочь в дворянство перейдёт, то можно через неё или ещё как по-родственному устроить. Потому и приданое положил, и о делах совместных речь шла. А потом…
Потом, конечно, всё как в сказке.
Невесту молодой некромант навещал, как оно положено, подарки дарил и во дворе терема под ручку выгуливал, потому что за пределами двора – это уже неприлично. Ну и гуляли не вдвоём, а со свитой из мамок, нянек и девиц-приживалок, среди которых некромант и заметил одну. Дальше любовь-морковь.
И чувство долга в противовес.
Папенькино непонимание, ведь всё уже договорено, и купец не поймёт, ежели вдруг его кровиночке предпочтут какую-то там дальнюю родственницу, взятую в дом из милости. Да и сама девица не впечатляла. Дар едва-едва теплится, а за душой помимо красивых глаз – две подушки и кроткий нрав. Не совсем то приданое, которым дела поправить можно. А поскольку времена были не чета нынешним, то батюшка входить в положение не стал. Кулаком по столу бахнул, нахмурился сурово и велел не дурить.
Закончилась эта вся бодяга побегом из дому.
Влюблённый юноша выкрал из терема избранницу… нет, что я говорил! Значит, это не цыганская кровь Шуваловых попортила, а они давно уже своеобразно к браку относились. Тут цыгане скорее просто в тему пришлись. Главное, что парочка, чувствуя, что понимания у старших они не найдут, срочно отбыла на Кавказ. Где-то по пути и поженились.
Ну а книгу молодой тогда ещё не Шувалов прихватил, чтобы почитать на досуге. Точнее, чтобы получить через неё силу, стать великим некромантом и основать свой собственный род. Тогда бы он, начитавшись вдосталь, конечно, книгу бы вернул.
Честно намеревался.
Но закончилось всё не слишком хорошо. Кавказ всегда был неспокоен. И одинокий парень с красивой девицей – это прямо вызов. Даже если некромант.
И некроманта при желании убить можно.
– Его нашли. Тело обгрызли волки, но кровь не обманешь. Это был он. И убили его подло, из засады. Что стало с девушкой – не известно. А книга пропала. Её искали. И девушку тоже. Хорошо искали. Наши люди и награду назначали, и…
– Не нашли? – тихо спросила Татьяна.
– Нашли селение, в котором не осталось живых. Никого… и не из-за прорыва. Он сумел одарить своих убийц на прощанье. А они принесли проклятье домой. Но книга пропала.
Тогда.
А потом нашлась?
Или нашёл кто-то другой, просто прочесть написанное тьмой не сумел?
– Отцу эту историю его отец рассказал. Всем Шуваловым рассказывают. В назидание. И он упоминал, что там, в той деревне, ощущался её след. И что ни одно проклятье, даже смертное, не легло бы так, как это. И что там по сей день не то, что не живёт никто, даже трава не растёт. Вот… и что с того времени больше она Пелевским-Шуваловым не показывалась. До недавнего времени.
Димка коснулся черного птичьего черепа, и Слышнев поморщился.
– А могла она книгу забрать? – спросил я.
– Могла. Наверное… тогда понятно, почему мы её не почувствовали, хотя должны были бы.
Забрать у Пелевских-Шуваловых, прогневивших богиню, которая, может, и сверхсущество, а влюблённым посочувствовала, и отдать папеньке?
Вот за какие заслуги, а?
– С того времени и силы наши стали убывать, да и в целом… года не прошло, как от всего рода один человек остался, – сказал Димка. – Он и женился на Шуваловой. Ну и как-то так…
Так.
И этак.
А на доску-то что писать?
Впрочем, Татьяна красивым почерком вывела: «Книга мёртвых».
– Если это она… – Димка посмотрел на доску и голову склонил. А следом за ним, подражая хозяину, склонил и Зевс. И клянусь, выглядели они почти близнецами. – Тогда надо сказать отцу. Есть способны отыскать её.
Сказал и улыбнулся.
Нехорошо так. Прям я даже сразу понял, почему некромантов не любят. Жуткие они. Даже когда вежливые.
Глава 28
Глава 28
Как окончательно установлено, землетрясением в Сицилии разрушено 24 города и множество сел и деревень. Все населенные раньше местности по берегам Мессинского пролива морские волны совершенно смыли с поверхности земли. По последним официальным данным, всего погибло до 200 000 человек. В спасении и оказании помощи жертвам катастрофы принимают участие 36 итальянских русских и английских военных судна. Опасность прорывов сохраняется. [1]
Известия.
Доска заполнялась словами. Наверное, человеку постороннему всё это показалось бы сущей белибердой.
Целители.
И Гильдия. К ней вопросов много, но на доске для них не остаётся места. Да и вслух проговариваем лишь основное: запретные артефакты, родовые целители и клятвы, которые они как-то вот умудряются обойти.
Эликсир с его номерами. И те, кто его потребляет.
Срывы. Гибель.
Стела.
Революционеры и бандиты. Они ненавидят друг друга, не замечая, до чего похожи. И методами работы, и идеями о своей избранности, которая ставит их над другими людьми. Кодексами, пусть даже один зовётся воровским законом, а другой – пафосно, катехизисом революционера.
Охота на одарённых.
И вода, которая то ли живая, то ли мёртвая. Белая и чёрная. Черная и белая.
Химеры.
Освоение мира.
И снова тень Профессора над всем этим хаосом.
Гибель ангелов. И перо.
Перо, которое было…
– Стоп, – я скользнул взглядом по списку и потёр виски. – Мы ошиблись. Я ошибся. Перо было не из запасников Синода. То, которым пытались добить наш род. То перо было добыто не так давно. Его выдрали из мёртвого ангела.
Я поморщился, потому что голова раскалывалась, то ли от усталости, то ли от избытка информации, которую я искренне пытался состыковать вместе. Мозги же притомились перебирать кусочки этого паззла.
– Разве такое возможно? – Орлов и тот слегка притомился, уже не ёрзает, но доску изучает внимательно. Думать нечего, что в доме Орловых появится своя, такая же.
И у Демидовых.
И у Шуваловых. Но пускай. Глядишь, старшие и увидят в этом хаосе что-то, нам недоступное.
– Возможно. Мне тот, другой… Светозарный показал. Не смотри, Никит. Я сам не знаю, это… противоположная Море сущность или кто-то из тех, кто рядом с… престолом. Выражусь так, потому что слов, извините, не подберу. Он явился в поместье именно потому, что услышал или учуял это перо. И потому как его человек… то есть не человек, это уже и близко не люди, был убит. Мне показали как.
– Знаете, Савелий, – голос Карпа Евстратовича был задумчив. – Вот даже стесняюсь проявлять любопытство. Мне казалось, что моя жизнь насыщена и полна интересных встреч.
– Поверьте, именно эту встречу вы не сочли бы интересной. Когда… в общем, когда Михаил, – я кивнул на братца, который сидел, обняв себя и глядя на доску. Причём глядел он, не мигая. – Принёс в наш дом эту штуку, там так полыхнуло светом, что пробрало от крыши до подвала.
Татьяна спрятала руки под стол.
– И это было неприятно, но я выдержал. Сумел и крышку закрыть, и своих как-то… мы с Метелькой.
Нечего присваивать общую заслугу.
– Без Метельки я бы не справился. Вот. И свет казался испепеляющим, но когда появился Светозарный, то оказалось, что раньше как раз было вполне даже и ничего. И будь я там реально, меня бы не стало. В общем, повезло, что физически я находился в другом месте. А в доме – ментально… образно… душой? В общем, выберите вариант сами. Так вот, наш дом – это её место и её печать. Поэтому она пришла тоже. И он. И со мной говорили… ну, думаю, это можно счесть разговором.
Вдох.
И выдох. Сердце опять разошлось, ухает в груди.
– Так вот, я видел смерть того… ангела. И другое тоже видел. Какой-то алтарь, людей. Их, как я понял, убивали. Точнее принесли в жертву, чтобы призвать ангела. А когда он пришёл, то его убили. И выдрали пёрышко.
Не уверен, что только его.
– Савелий, – очень мягко произнёс Алексей Михайлович, и взгляд его сделался тяжёл. – Больше никогда ни при каких обстоятельствах не говорите подобного. Ангелы и жертвоприношения несовместимы.
– Не скажу, – я кивнул. – Не дурак. Но… я просто хочу сам понять, как получилось. И чтобы вы поняли. Хотя бы потому, что если сделали раз, то сделают и второй. А артефакт получился мощный. Нас вот всех на раз вынесет. Про дарников обычных не уверен…
– Свет… несколько затрудняет контроль, – ответил Карп Евстратович. – Если речь идёт об использовании дара. В остальном никаких неудобств, напротив даже. Те, кто близок к Романовым, крайне редко пользуются услугами целителей.
И это тоже интересная деталь.
– Значит, если вдруг полыхнёт, то дарникам будет хорошо, но силой они воспользоваться не могут.
Судя по тому, как помрачнели Слышнев и Карп Евстратович, возможные варианты развития событий они представили.
– А у них как минимум есть одно перо, – продолжил я. – То, которое украли из хранилища Синода. Но ладно, если одно? А если перьев много?
Молчание.
И сомнения. Всё ещё сомнения. А значит, тайна не из тех, которые можно на люди вытащить. И я повторяю вопрос:
– Их ведь можно призвать? Тварей подгорных… как правильно?
– Никак. Нет тварей. Есть создания Всевышнего, – Михаил Иванович сложил руки в молитвенном жесте.
– Пускай. Но их можно призвать?
А перед глазами другая картинка встала. Где эти самые твари, которые создания, рвут на части человека.
– Да, – Михаил Иванович поглядел на Слышнева, точно спрашивая разрешения. И тот после короткого раздумья кивнул. – Порой возникает нужда… получить силу. Или укрепить силу. Развить дар. Вы уже знаете, Савелий, что это связано с кровью. Что до вас, молодые люди.
– Клятва, да? – уточнил Орлов с надеждой. Кажется, его пугала не сама необходимость принести клятву, а то, что его могут выставить за дверь.
– Именно. На силе.
– Да, – Орлов кивнул сразу. – Это… разумно.
– Согласен, – Демидов тоже склонил голову.
– Поддерживаю, – Шувалов коснулся головы Зевса. – Но… это логично. Люди церкви не имеют собственной силы, однако способны принять иную. Тело есть сосуд…
– Наполняемый свыше, – подхватил Михаил Иванович. – Именно, молодой человек. Правда, не всякий сосуд для того годится. Да и емкость у них весьма различается. Но да, в целом вы правы. Есть способ. Древний и…
И не тот, о котором принято говорить вслух.
А значит, речь не про Крестный ход или молебен. Они-то – вещь обыкновенная, привычная. А Михаил Иванович мнётся, аки красна девица. И выражение лица несчастнейшее.
– Свет противостоит тьме, но и тянется к ней, – произнёс Алексей Михайлович, который или не испытывал сомнений, или, что вероятнее, умел их скрывать. – А потому, чтобы призвать меч карающий надобен тот, чья душа черна. И создания света можно призвать или светом…
Вот люблю я такие паузы многозначительные. Воображение сразу дорисовывает нужное.
– Или тьмой, – тихо завершил Михаил Иванович. – Её всяко найти проще.
– И как это происходит?
Ну да, здесь не принято задавать подобные вопросы, потому что ответы на них не будут простыми, да и по вере ударить способны.
– Я не из пустого любопытства спрашиваю, – я выдержал взгляды. – Но вряд ли ангел просто является за грешником. Тогда бы являлись повсеместно.
Потому что тех, чья душа черна, хватает.
И в газетах бы написали. Мол, третьего дня спустился ангел с небес и покарал мздоимца или там распутника. Прилюдно. И Синод не стал бы тайны делать. Напротив. Это ж какая мотивация вырисовывается: будешь грешить – ангел явится.
А они молчат.
– Романов стал главой Синода не только потому, что получил благословение, – Алексей Михайлович говорил тихо-тихо, едва ли не шёпотом. – Он был поставлен братом своим блюсти договор. И частью оного договора стали люди. Грешники, чья душа черна, а руки покрыты кровью ближних. И не той кровью, которую проливают на поле боя. Детоубийцы. Отравители. Истязатели. Те, кто совершал поступки, узнав о которых, любой нормальный человек испытает ужас и отвращение. С тех пор, когда пред судом предстаёт кто-то, кто, скажем так, выделяется среди прочих воров и разбойников, суд выносит приговор. И чаще всего этот приговор довольно однозначен.
– Смертный? – уточнил я, хотя и без того понятно.
Здесь нет моратория. Да и сама идея такового покажется донельзя странной.
– Да. Но вот дальше в действие вступает особый протокол. Смертников отправляют в тюрьму, где приговор должен приводиться в исполнение. Палачи есть далеко не в каждой. Это непростая работа. Всего таких тюрем пять. И близ каждой расположен монастырь особого свойства. Само собой, монахи часто посещают тюрьму, особенно уделяя внимание тем, чей срок жизни подходит к завершению. Они и беседуют с людьми.
– Выбирают?
– Присматриваются. Справедливости ради, где-то десятая часть приговоров отменяется ходатайством отца-настоятеля. У него есть право и задержать исполнение, отложить его словом своим на неопределённый срок, и вовсе отменить казнь, скажем, отправив дело на новое рассмотрение или подав ходатайство государю. Судебные ошибки и наговоры пусть и не так часты, как о том пишут ныне, но всё же случаются. Или, если человек изъявляет желание, его могут забрать из тюрьмы в монастырь. Нет, нет, господа, – Алексей Михайлович поднял руки, не позволив Орлову задать вопрос. – Это будет путь в один конец. И принявший руку Господа не сможет уйти из-под неё. Даже если изначально у него имелись иные соображения. Поверьте, в дело вступают такие силы, обмануть которые не выйдет. Но это не так уж важно.
Интересно, а тот разбойник, о котором мне Михаил Иванович поведал, уж не из таких ли?
Кровавый. Свирепый.
Самое подходящее описание для грешника. И потому заинтересовался им не простой монах. Пообщался и… что-то сделал? Или там изначально всё было не так однозначно? Ладно, это история древняя. А нам нынешняя нужна.
– А дальше? Если находят… ну, грешного грешника? – Орлов всё-таки не утерпел.
– Находят. Чаще всего находят. К сожалению, в грешниках недостатка нет. Человека, которого признают подходящим, переводят. Передают под опеку монастыря. Далее… лично я не присутствовал.
– Я тоже, – Михаил Иванович повёл плечами, будто ему вдруг стало тесно в его облачении. – Это особый путь. Он не то что не для каждого. Скорее уж тех, кто готов ступить на него, мало. Едва ли не меньше, чем тех, кто готов стать святым. Они принимают обет молчания. А лица прячут сперва в тени капюшонов, потом и вовсе под масками. Среди… младших ходят слухи, это потому как лица утрачивают сходство с человеческими. И чем дальше, тем больше. Возможно, в этом своя правда. Но… эти братья держатся настолько наособицу, что и Патриарх над ними не властен.
Даже так?
А вот это новость.
– Он стоит над Церковью. И его уважают. Но в дела Ордена Скорбящих он не вмешивается. Над братьями стоит тот, кого они избирают сами. И он не имеет чина как такового. Номинально остаётся обыкновенным братом-чернецом…
Но при этом власть и чин – вещи разные.
– Однако письма брата Аврелия, – Алексей Михайлович постучал пальцем по столу, – доставляются Государю немедля. В любой день и час. И доставкой занимается отдельная курьерская служба, подчинённая военному ведомству.
Что и требовалось доказать.
– Хорошо… то есть всех, кто подходит, доставляют в монастырь. А потом… что потом всё-таки?
– Они содержатся там. Их никто не мучает, не пытает. Читают писание. Предлагают раскаяться, ибо таков порядок. Искреннее раскаяние способно спасти любого. И история знает случаи. Единичные. Когда же приходит час, то братья собираются. Отворяют путь на ту сторону, куда и отводят приговорённых. Молитва и кровь грешника… скажем так, способствуют тому, что о появлении людей… узнают те, кто и вправду несёт силу. Они являются, чтобы забрать душу себе, а взамен отдают свою кровь… не только. Как-то так.
То есть по сути людей приносят в жертву.
Нет, обозвать можно по-всякому, да и людей действительно выбирают не самых лучших, но вот всё равно же. И эти люди осуждают тёмных.
Чем дальше, тем яснее понимаю, что разница между Светозарным и Морой не так и велика.
– Хорошо, – я потёр переносицу. Заострять внимания не станем. Думаю, каждый здесь сам способен сделать выводы. – Допустим… а если всё это устроить не на той стороне, а у нас? И не монахами, а… скажем… учёными? Теми, что нашли способ пробиваться в мир кромешный?
Молчание.
Недоумение.
– Если бы у них был кто-то настолько… грешный и тёмный, что прямо вот идеальная приманка? Или даже не один? Скажем, пять-шесть грешников?
– Найти и одного грешника, чья душа сгодилась бы, непросто, – сказал Алексей Михайлович и пояснил. – Я просматривал отчёты. И да… скажем так, многих приговаривают к смерти, но далеко не все они заслуживают её. Закон несовершенен. И люди тоже. Одни убивают из жадности, другие – от отчаяния. Страха. Ненависти. Просто потому, что так вышло. Это не то. За последний год удалось найти лишь троих, кого сочли пригодным для Вышнего суда. И говоря по правде, я, читая о сотворённом ими, испытал огромное желание… наказать.
И сейчас он не о том, чтобы розгами по заднице.
Вон, глаза засветились, и Алексей Михайлович поспешно зажмурился. Отвернулся. Выдохнул резко и шумно. А в комнатушке снова стало не продохнуть от света.
– Сейчас… прошу прощения. Та сила, внутри меня. Она до крайности неудобна, признаться. Нет, я рад, что жив. И если такова плата за жизнь, то пускай. Но эта сила порой пытается взять власть над разумом. Особенно когда я вижу человека, скажем так, не слишком праведного. И чем более он неправеден, тем… сложнее сдерживать себя.
Он повернулся ко мне. Взгляд ещё был нечеловеческим. Черты лица плыли. Но давление света уменьшилось.
– К слову, охотники подобного желания не вызывают. Тёмный дар доставляет некоторые неудобства, но и только. А в остальном я воспринимаю вас, как обычных людей. Даже больше. Скажем так, Татьяна Васильевна, рядом с вами мне легко. У вас на диво светлая душа.
– Я…
Татьяна покраснела.
– Прошу прощения, если смутил. Вы… отроки, – он открыл глаза и заморгал, избавляясь от остатков сияния. – Малые дети Ему не подсудны, но вот когда становятся старше, тут восприятие меняется. Нет, зла в вас нет. Такого, которое пробудило бы мой дар. Как и в вас, Карп Евстратович.
