Текст книги "Влюбленный Дракула"

Автор книги: Карин Эссекс

После окончания школы Кейт и Люси встречались довольно редко, однако у них имелись общие знакомые, благодаря которым Кейт располагала сведениями о бывшей однокашнице.

– После того как в газетах появились сообщения о кончине матушки Люси, я послала ей письмо с соболезнованиями, но она мне не ответила, – продолжала Кейт. – Похороны миссис Вестенра прошли очень скромно. Возможно, Люси в них не участвовала, потому что не успела вернуться из свадебного путешествия.

– Не могу поверить, что Люси мертва! Я рассталась с ней всего шесть недель назад.

– По словам ее мужа, причиной смерти Люси явилось острое малокровие, вызванное меланхолией и отказом принимать пищу, – со вздохом произнесла Кейт. – Она умерла в частной клинике. Как видно, недуг ее зашел так далеко, что медицина оказалась бессильна.

– Но всего месяц назад я получила письмо, в котором она сообщала о своем скором замужестве, – возразила я. – Судя по этому письму, Люси была счастлива и с надеждой смотрела в будущее. Что заставило ее впасть в меланхолию?

– Понятия не имею, – пожала плечами Кейт. – Знаю только, что молодой лорд Годалминг вне себя от печали.

Тут кеб остановился перед церковью, и мы вышли.

– Видела бы ты, что вчера творилось в доме Вестенра, Мина, – сказала Кейт по пути к церковным дверям. – Артур приказал зажечь во всех комнатах сотни свечей и увить все двери белыми розами и гардениями. Когда я вошла туда, мне показалось, я попала в иной мир. Жаль, что ты не видела Люси в гробу. До чего она была хороша в своем белом тюлевом платье, расшитом жемчугом, просто загляденье. В жизни не видела ничего красивее, кроме…

Кейт внезапно запнулась и договорила дрогнувшим голосом:

– …Кроме живой Люси, с блестящими глазами и улыбкой на губах.

Не в силах больше произнести ни слова, она разрыдалась. Джейкоб привлек ее к себе и, баюкая ее в своих объятиях, шептал ей на ухо какие-то утешения. В эти мгновения я со всей отчетливостью поняла, что передо мной любовники. Подумать только, всего несколько месяцев назад я, невеста многообещающего молодого адвоката, испытывала чувство превосходства по отношению к своей неустроенной подруге. Теперь все изменилось. Рядом с Кейт был сильный мужчина, способный о ней позаботиться, а мой муж, разбитый морально и физически, сам нуждался в заботах.

Артур Холмвуд, стоявший рядом со своей облаченной в глубокий траур матерью, заметив нас, подошел и отвел меня в сторону.

– Мина, вы не представляете себе, какой ужас мы пережили! – прошептал он осипшим от слез голосом. – Люси, моя бедная Люси! Мне следовало бы похоронить ее в траурном платье. Она так тосковала по своей матери! Но я не мог допустить, чтобы этот ангел отправился в лучший мир в темном одеянии! Вы считаете, что я не прав, матушка? – спросил он, обернувшись к своей матери.

Я тоже повернулась к пожилой леди, но не смогла разглядеть ее лица, скрытого густой вуалью. За последние месяцы она пережила уже вторую потерю, ведь муж ее скончался незадолго до свадьбы Люси. Она сжала руку сына и произнесла усталым голосом:

– Иди, Артур, помоги дамам выйти из карет.

– Люси следовало похоронить в нашем семейном склепе, – пробормотал Артур. – Я совершил ошибку, не настояв на этом.

– Мы поступили совершенно верно, решив похоронить бедную девочку рядом с родителями, – возразила его мать. – Ведь именно с ними она провела большую часть своей жизни.

Во время заупокойной службы я стояла в каком-то оцепенении, не сводя глаз с гроба и думая о рухнувших надеждах – своих, Люси, Джонатана. О, как быстро жизнь отказалась от всех своих пленительных обещаний, повернувшись к нам своей суровой стороной!

На память мне пришел Моррис Квинс. Его не было среди тех, кто пришел проводить Люси в последний путь, но именно он был виновником ее смерти. Если бы этот проходимец не встретился на ее пути, она, выйдя замуж за Артура, в самом скором времени привязалась бы к своему мужу, как это происходит с большинством женщин. Но Квинс отравил ее кровь ядом безумной страсти. О, как бы мне хотелось, чтобы этот негодяй поплатился за содеянное! Думая о том, что он преспокойно вернулся к себе в Америку и вероятно, уже совращает там очередную наивную девушку, я едва не скрипела зубами от досады.

После службы я поспешно вернулась в карету и на всем пути до кладбища не проронила ни слова. На душе у меня было слишком тяжело, чтобы обмениваться с кем-либо избитыми сентенциями, принятыми на похоронах.

Все мы медленно брели по узкой дорожке, сопровождаемые заунывными звуками похоронного оркестра, заказанного Артуром. Взгляд мой невольно скользил по мраморным надгробиям, на которых возвышались кресты и скорбящие ангелы. Пышные кроны каштанов и кленов закрывали небо. Деревьев вокруг было так много, словно мы оказались в лесу, а не на кладбище.

Фамильный склеп Вестенра находился в так называемом Ливанском круге, получившем свое название благодаря столетнему кедру, вокруг которого располагались могилы. Мы вошли в арку с колоннами, выдержанную в египетском стиле и украшенную двумя обелисками. За ней начиналась тропа, ведущая к нужному нам склепу.

Процессия остановилась перед входом. Я вновь увидела гроб, и руки мои задрожали. Ощущая себя бесконечно одинокой, я огляделась по сторонам. Взгляд мой встретился с взглядом Джона Сиварда. Не могу передать, какую странную гамму чувств я увидела в его глубоко посаженных глазах – смесь страха, печали и горечи. Несомненно, он нуждался в поддержке не меньше моего. Кейт успела мне рассказать, что Люси умерла именно в той психиатрической клинике, где работал Сивард. Хотя сам доктор и его коллеги сделали все возможное, чтобы спасти больную, ныне он чувствовал вину за ее смерть.

Священник принялся читать молитвы, и все склонили головы. Согласно плану, составленному Кейт, после молитвы мне предстояло продекламировать одно стихотворение, которое Люси очень любила в те дни, когда мы, три подружки, были без ума от поэзии Кристины Розетти. Мисс Хэдли не одобряла подобное увлечение, полагая, что сентиментальная литература вредна молодым леди, ибо лишает их природной веселости. Естественно, запретный плод казался нам еще более сладким. Каждый вечер Кейт и Люси доставали книгу, припрятанную в нашем дортуаре, и трагическим шепотом читали стихи при лунном свете.

– Помнишь, Мина, Люси особенно любила одно стихотворение, – сказала мне Кейт при встрече. – Она часто повторяла, что хотела бы услышать его на своих похоронах. Будет весьма уместно, если ты его прочтешь.

С этими словами Кейт вручила мне листок бумаги со стихотворением.

– Думаю, ты сделаешь это лучше, чем я, – заявила она. – Мисс Хэдли недаром превозносила до небес твое произношение.

– Когда Люси увлекалась этими стихами, ей было пятнадцать лет, – возразила я. – За прошедшие годы она наверняка к ним охладела.

– Нет, нет, – покачала головой Кейт. – Мне кажется, она предчувствовала свою раннюю смерть.

– А мне кажется, разоблачая медиумов, ты многое у них переняла, – заметила я. – К тому же ты сама можешь прочесть стихотворение, если считаешь это необходимым.

– Я же сказала, у тебя дикция лучше и голос приятнее. Ты же учила девчонок правильному произношению. По сравнению с твоим мое чтение покажется вороньим карканьем. К тому же Люси всегда была более близка с тобой, чем со мной.

Я не могла не признать, что все это соответствует истине. Между Кейт и Люси никогда не было особой душевной близости. И голос мой, в отличие от резковатого голоса Кейт, был мягок и мелодичен.

Когда я поделилась своим намерением с Артуром Холмвудом, он выразил свое горячее одобрение.

– О, если Люси этого хотела, мы должны выполнить ее желание, – заявил он.

Священник смолк, и до меня донесся голос Артура:

– Теперь мисс Мина Мюррей – о, простите, миссис Джонатан Харкер, прочтет стихотворение, которое Люси любила в школьные годы, когда они с миссис Харкер были неразлучны.

Взгляды всех собравшихся устремились на меня. Сердце мое колотилось как бешеное. Я растянула губы в печальной улыбке, соответствующей ситуации, и на трясущихся ногах вышла вперед, к гробу. Руки у меня тоже дрожали, к тому же были затянуты в перчатки, так что мне не сразу удалось извлечь из кармана листок со стихотворением. Артур ободряюще улыбнулся и взял у меня зонтик, намереваясь держать его над моей головой.

Когда я заговорила, выяснилось, что голос мой дрожит еще сильнее, чем руки. В искусстве декламации я практиковалась в течение многих лет, так как мисс Хэдли частенько приглашала меня в гостиную и заставляла читать стихи перед родителями потенциальных учениц. Сделав над собой усилие, я ощутила, как внутри меня оживает прежняя Мина, с блеском исполнявшая эту обязанность.

Мысленно я приказала себе говорить внятно и неспешно, ибо нервическая торопливость говорящего, не позволяющая слушателям вникнуть в смысл его слов, является самой большой погрешностью против правил ведения беседы.

– Много лет назад, когда мы были маленькими девочками и учились в школе, Люси пришла в восторг, прочтя это стихотворение. Она даже пожелала, чтобы оно прозвучало на ее похоронах. В ту безоблачную пору я надеялась, что мне не придется выполнять столь печальную обязанность. А если это и случится, думала я, я буду тогда древней старухой. Кто бы мог представить, что моя обожаемая подруга, которая могла еще долгие годы служить украшением этого мира, оставит его так рано. Люси, я знаю, ты сейчас слышишь меня.

 
Земля, сомкни ее глаза плотней,
Печатью будь для взора утомленного;
Укрой ее, чтоб не были слышны
Ни грубый смех, ни вздохов тихий шелест;
Нет у нее вопросов и ответов нет;
Все смерть благословенная решила,
Все, что мучительно ее терзало
С момента появления на свет;
Теперь блаженство райское вкусила;
Тьма приняла ее в объятия нежней,
Чем яркий полдень жизни,
И тишина звенит мелодией чудесной,
Милее песен, что она знавала;
Вся трепетная суть ее затихла;
До возрожденья в Вечности
Покой ее ничто не потревожит;
В момент же пробужденья
Ей смерти сон покажется мгновеньем.
 

Полагаю, я справилась со своей нелегкой задачей довольно успешно. Несколько раз, когда перед мысленным моим взором вставала юная Люси, с воодушевлением восклицавшая: «Представь, невзгоды исчезают там!», на губах моих мелькала легкая улыбка.

Но вот настал черед последнего прощания. Мы молча наблюдали, как гроб внесли под своды склепа, где уже покоились родители Люси.

Джон Сивард, который вместе с другими мужчинами заносил гроб в склеп, встретился со мной взглядом, выйдя наружу. Когда он подошел, мы оба долго переминались с ноги на ногу, не в состоянии найти нужных слов. Глаза его, полные тоски и тревоги, были выжидающе устремлены на меня. Дождь прекратился, и это дало доктору возможность сказать: «Давайте я понесу это» и взять мой зонтик.

После этого мы вновь погрузились в молчание. Обоим хотелось облегчить душу, и оба не знали, с чего начать. Неожиданно Сивард сжал мою руку и поцеловал ее.

– Если вы не возражаете, я провожу вас до кареты, – предложил он, ободренный тем, что я приняла этот поступок как должное.

Рука об руку мы направились к кладбищенским воротам.

– Мы с вами не встречались с тех пор, как вы покинули Уитби, – заметил Сивард. – Надеюсь, мистер Харкер полностью поправился?

Я уже собиралась дать на этот вопрос вежливый и сдержанный ответ, как вдруг язык мой прилип к небу, ибо я увидела знакомую блестящую карету, запряженную парой вороных коней. Незнакомец стоял рядом, в прекрасно сшитом драповом костюме, темно-зеленом жилете и черной рубашке. Шелковый шейный платок его был заколот серебряной булавкой в виде дракона. Я разглядела даже, что у этого дракона изумрудные глаза, и глаза эти неотрывно устремлены на меня, так же, как и глаза его владельца. Он распахнул дверцу кареты и беззвучно произнес:

– Садись, Мина. Тебе больше нечего здесь делать.

Доктор Сивард, похоже, не видел ни моего преследователя, ни блестящей черной кареты с распахнутой дверцей. Он продолжал говорить как ни в чем не бывало. Смысл его слов не доходил до меня, ибо все мое внимание поглощал тот, кто звал себя моим слугой и повелителем.

– Тебе больше нечего здесь делать, Мина, – беззвучно повторил он. – Поедем со мной.

С усилием отведя от него глаза и оглядевшись по сторонам, я убедилась, что никто, кроме меня, не замечает его присутствия. Это обстоятельство несказанно удивило меня, ибо мне казалось, что он должен приковывать к себе все взоры. Но, может быть, все участники похорон слишком поглощены своей скорбью? Или же я стала грезить наяву? Мне отчаянно хотелось броситься к своему преследователю и, коснувшись его руки, убедиться в его реальности. Но доктор Сивард уже подвел меня к одной из карет траурного кортежа.

– Судя по всему, в вашей жизни не все безоблачно, – заметил он, помогая мне подняться на подножку. – Вы должны поделиться со мной своими невзгодами.

Изумленная его проницательностью, я молча опустилась на сиденье. Доктор Сивард устроился рядом. Его водянистые серые глаза были полны участия.

– Так что же вас тревожит? – спросил он.

Карета двинулась. Я продолжала молча смотреть в окно. Мой таинственный преследователь стоял на тротуаре, глядя мне вслед.

Когда он скрылся из виду, я повернулась и встретила вопрошающий взгляд доктора Сиварда.

– Вы правы, в жизни моей далеко не все безоблачно, – медленно произнесла я. – Но мне трудно об этом говорить.

– Не забывайте, перед вами врач.

– Вы спрашивали, как здоровье моего мужа. Полагаю, ему необходима помощь, – сказала я, и внутренний мой голос тут же добавил, что в еще большей степени помощь необходима мне самой.

Я открыла доктору Сиварду все, что считала возможным. Признаваться в том, что Джонатан был мне неверен, я не стала, сообщила лишь, что болезнь его была спровоцирована сильным потрясением. Выслушав меня, доктор настоятельно посоветовал поместить Джонатана в клинику, где он и его коллеги смогут обследовать больного и назначить эффективное лечение. По словам Сиварда, доктор фон Хельсингер, его коллега и наставник, не знал себе равных в постижении загадок человеческого сознания. Если кто-то и способен избавить Джонатана от меланхолии, это доктор фон Хельсингер, заверил меня мой собеседник.

Я не могла сказать с определенностью, двигало ли Сивардом искреннее желание помочь моему мужу или же он искал повод для того, чтобы наши с ним встречи стали более частыми. Я знала лишь, что мне необходимо действовать. Джонатан должен полностью поправиться, должен забыть о том, что произошло в Стайрии, и стать мне настоящим мужем.

Да, мой дорогой читатель, я всей душой надеялась, что став замужней женщиной фактически, а не только номинально, позабуду обо всех своих диковинных снах, видениях и мечтаниях. Прошу тебя, не считай меня наивной, я просто – как бы это выразиться точнее? – плохо представляла, с какой неодолимой силой столкнулась. Теперь, по прошествии времени, я сама удивляюсь тому, что была до такой степени лишена проницательности.

Ночь я провела в пансионе мисс Хэдли, в своей прежней комнате. Добрая моя наставница предупредила меня, что комнате недолго осталось пустовать – через два дня должна была прибыть новая учительница.

– Разумеется, Вильгельмина, тебя никто не сможет заменить, – со вздохом изрекла пожилая леди. – Но я слишком стара и уже не могу держать в узде тридцать непосед и болтушек. Девочки теперь совсем не те, что были прежде, – дома родители позволяют им любые шалости, и по части озорства они не уступают мальчишкам. А когда родители понимают, что дочь их стала совершенно неуправляемой, они посылают ее в школу, рассчитывая, что здесь из нее сделают настоящую леди. Да, современные родители просто губят своих детей, потакая их дурным наклонностям. Если так пойдет дальше, количество старых дев возрастет неимоверно – ведь никто не захочет жениться на шумливых, распущенных и ленивых девицах.

Мисс Хэдли недавно исполнилось шестьдесят. Ее отливавшие серебром седые волосы неизменно были убраны в так называемый французский узел, что придавало директрисе еще более изысканный вид. В отличие от владельцев других частных школ, вступивших на путь экономии и державших воспитанниц, что называется, в черном теле, мисс Хэдли предоставляла своим пансионеркам прекрасный стол и отличные условия. Соответственно, стоимость пребывания в пансионе была достаточно высокой, и мисс Хэдли заранее предупреждала родителей, что в случае неуплаты незамедлительно отошлет их дочь домой. Подобную суровость она объясняла тем, что никоим образом не желает урезать расходы на содержание тех учениц, родители которых вносят плату исправно.

Мы сидели в гостиной, где мне был знаком каждый предмет, и пили чай. Хотя в комнате нас было только двое, мы, как и положено истинным леди, ни на секунду не забывали об изящных позах и безупречных манерах. Наблюдая, с какой грацией мисс Хэдли подносит ко рту чашку, я думала, что выбрала превосходный образец для подражания.

– Скажи мне, Вильгельмина, почему вы с мистером Харкером поженились в такой спешке? – осведомилась мисс Хэдли. – Мне казалось, ты была твердо намерена устроить свадьбу в Экстере.

Я передала ей откорректированную и сокращенную версию событий, которую сообщала всем.

– Находясь в Австрии, Джонатан заболел мозговой лихорадкой и попал в больницу. Узнав об этом, я поехала туда, чтобы быть с ним рядом. Перед возвращением в Лондон Джонатан решил, что нам не следует пускаться в совместное путешествие, не будучи женатыми.

– Что ж, он рассудил весьма разумно, – одобрительно кивнула головой директриса и погладила меня по руке.

Вполне удовлетворившись моими объяснениями, она встала, подошла к комоду, извлекла оттуда два конверта и протянула мне. Сердце у меня сжалось, когда я узнала почерк Люси.

– Эти письма пришли, когда я подыскивала тебе замену, и у меня буквально голова шла кругом, – сообщила мисс Хэдли. – Каюсь, я позабыла переслать их тебе и только сегодня обнаружила под кипой бумаг. Конечно, теперь, когда мы потеряли нашу милую Люси, эти письма вряд ли послужат тебе утешением. Но, с другой стороны, тебе будет приятно иметь что-нибудь на память о ней.

Дрожащими руками я прижала письма к груди. Мисс Хэдли, поцеловав меня в лоб, удалилась в свою комнату, а я осталась сидеть в гостиной. В камине догорали последние угольки, но в комнате было прохладно, и я закуталась в шаль мисс Хэдли, висевшую на спинке кресла. От шали исходил запах розовой воды, которой пожилая леди обычно пользовалась после ванны. Я глубоко вдыхала этот нежный аромат, действовавший на меня успокоительно. Стараясь не думать об одиночестве, из замкнутого круга которого мне никак не удавалось вырваться, я начала читать.

«20 сентября 1890.

Моя дорогая Мина!

Есть ли еще на этом свете человек, судьба которого совершала бы столь же головокружительные повороты, как моя? Я попытаюсь во всех подробностях доверить произошедшее бумаге, так как моя преданная Хильда, которую мы с мамой привезли с собой в Лондон, обещала непременно вынести это письмо из дома и доставить на почту. Я адресую письмо мисс Хэдли, ибо уверена, она во что бы то ни стало перешлет его тебе, где бы ты ни находилась. От всей души надеюсь, что вы с Джонатаном уже исполнили свою давнюю мечту и арендовали один из коттеджей в Пимлико. Если это так, ты, получив это послание, незамедлительно примчишься на выручку к своей злополучной Люси.

Мина, я стала пленницей в своем собственном доме, и тот, кто должен служить мне защитой и опорой, превратился в моего тюремщика. Три дня спустя после того, как мы с Артуром поженились в Уиверли-Мэнор, известие о кончине моей бедной мамы прервало наши сборы в свадебное путешествие. Она умерла от очередного приступа грудной жабы, ночью, в полном одиночестве, пытаясь дотянуться до колокольчика и позвать прислугу. О, как горько я сожалею о том, что скептически относилась к ее болезни, в глубине души считая, что мама преувеличивает собственные страдания. Потеря любимого существа всегда является потрясением, но для меня удар стал особенно тяжким – в семье я была единственным ребенком и теперь, лишившись обоих родителей, вообще не имею родственников. Но самое большое потрясение ожидало меня впереди. После похорон мамы, когда мы с Артуром посетили адвоката, огласившего ее завещание, выяснилось, что незадолго до смерти она изменила свою волю.

Согласно новым условиям завещания, большая часть состояния, оставшегося после моего отца, переходит в полное распоряжение моего супруга, то есть Артура. Столь странное решение мама объясняет тем, что ее дочь обладает слишком легкомысленным и непостоянным характером (именно такая формулировка включена в документ) и не способна распоряжаться столь значительными денежными средствами без здравомыслящего руководства лорда Годалминга. В завещании мама также сообщала, что, стоя на краю могилы, она покидает этот мир спокойно, ибо сознает, что полностью выполнила родительский долг, выдав дочь замуж за достойного во всех отношениях человека. Напоследок она выражала надежду, что первую свою дочь мы назовем в ее честь.

Ты будешь возмущена не менее моего, когда узнаешь всю подоплеку этой сокрушительной новости. Во время своего недолгого пребывания в Уиверли-Мэнор я успела выяснить кое-что весьма любопытное. Артур унаследовал от отца титул и земли, что же касается состояния, то оно является мифом. Иными словами, для того, чтобы сохранять привычный стиль жизни и поддерживать в достойном состоянии фамильный особняк, который не видел ремонта почти целое столетие, ему требуются мои деньги.

Прежде чем адвокат дочитал последние строки завещания, я догадалась, что между мамой и Артуром, вне всякого сомнения, существовал сговор. Вне себя от гнева, я повернулась к своему мужу и открыто обвинила его в том, что он женился на деньгах.

– Именно поэтому вы заверяли меня в своей любви, даже узнав, что сердце мое принадлежит другому, – бросила я ему в лицо. – На самом деле единственным предметом вашей нежной страсти всегда служили мои деньги!

– Люси, не устраивайте скандала! – только и нашелся сказать Артур.

Но мне было не до светских приличий. Я обратилась к мистеру Лаймону, адвокату, с вопросом о том, в какое именно время моя мать изменила завещание.

– Сразу после возвращения из Уитби, – последовал ответ.

– Так, значит, вы поставили изменение завещания обязательным условием вашей женитьбы на мне? – спросила я у Артура.

Не ответив, он попытался меня обнять и начал объяснять адвокату, что в Уитби я пережила нападение насильника, после которого длительное время страдала нервическим расстройством. Новый удар, связанный с потерей обожаемой матери, нарушил мое хрупкое душевное равновесие, так что в данный момент я не отдаю отчета в собственных словах и поступках, заявил этот отъявленный лжец. Я умоляла мистера Лаймона, старого друга моего покойного отца, помочь мне.

– Мой отец перевернулся бы в гробу, узнай он об этом! – кричала я, уцепившись за край стола и не давая Артуру вывести меня прочь. – Он вовсе не хотел, чтобы моими деньгами распоряжался бы какой-то обнищавший аристократ.

Вне всякого сомнения, со стороны я казалась умалишенной. Но, повторяю, в том состоянии, в каком я находилась, мне было не до приличий.

– Прошу вас, успокойтесь, – только и мог пробормотать мистер Лаймон, с сожалением глядя на меня. – Позвольте лорду Годалмингу о вас позаботиться.

Судя по всему, он всецело принял объяснения Артура на веру и теперь хотел лишь одного – чтобы сумасшедшую женщину увели наконец из его кабинета.

– Ваш супруг желает вам только добра, – твердил он.

Я вспомнила о Моррисе, о том пронзительном чувстве любви, которое он мне внушил, и о том, что более мне не суждено испытать подобное чувство. Мой муж женился на мне из-за денег, он добился того, что капитал мой оказался в его руках, и ныне у него не было нужды сохранять мое расположение.

Наблюдая, с каким подобострастием обращается к Артуру мистер Лаймон, я догадалась, что четыре буквы л-о-р-д, которые он теперь прибавляет к своему имени, имеют магическую силу, делая его непогрешимым в глазах окружающих. Все мои заверения ничто против слова лорда Годалминга. Если я хочу добиться справедливости, мне надо избрать другую тактику.

Я позволила Артуру отвезти меня в Хэмпстед, дом, который прежде я считала своим и который ныне стал его собственностью. Немного остыв, я предложила ему заключить со мной соглашение, по которому он предоставит мне денежное содержание и право в одиночестве проживать в доме моего отца.

– Надеюсь, ваше поведение будет соответствовать вашему громкому титулу, – сказала я. – Я полностью завишу от вашей воли, но уповаю на ваше благородство. Мы с вами оба прекрасно сознаем, что вы меня не любите и никогда не любили. Я прошу у вас лишь малую толику тех средств, которых вы меня лишили. Со своей стороны, обещаю избавить вас от каких-либо иных притязаний. Все, что мне нужно, – независимость.

Мое предложение привело Артура в дикую ярость, на которую, прежде я полагала, он неспособен.

– Вы действительно целиком и полностью зависите от моей воли, и я рад, что вы это сознаете, – заявил он дрожащим от злобы голосом. – Довожу до вашего сведения, что намерен добиться от вас беспрекословного повиновения, с которым жене следует относиться к мужу. Ради достижения этой благой цели я готов прибегнуть к самым крайним мерам.

Я не представляла, что этот мерзавец имеет в виду под „крайними мерами“, и не осмелилась спросить. Не сказав мне более ни слова, он послал за Джоном Сивардом, который незамедлительно прибыл со своим зловещим черным саквояжем. Доктор предложил мне какое-то успокоительное снадобье, от которого я сначала отказалась, но потом, чувствуя, что не в силах более изнывать под гнетом тоски, обиды и разочарования, все-таки согласилась выпить. Вскоре после этого я уснула.

Когда я проснулась, первым, кого я увидела, был Джон Сивард. По всей видимости, мой муж предоставил ему полную власть надо мной, и властью этой доктор пользовался с нескрываемым удовольствием. Причина злорадства, то и дело мелькавшего в его взгляде, была мне вполне понятна. Несколько месяцев назад, когда доктор открыл мне свои чувства, я рассказала о них маме, и та объяснилась с ним в довольно оскорбительных тонах. Насколько я понимаю, она спросила Сиварда, каким образом он, человек, не имеющий состояния и положения в обществе, рассчитывает покорить сердце богатой красавицы, каковой является ее дочь. В ответ Джон заявил, что отнюдь не беден и, будучи одним из ведущих врачей частной клиники, получает приличное жалованье. Тогда мама язвительно осведомилась, не думает ли он всерьез, что она выдаст свою единственную дочь замуж за человека, постоянно проживающего в сумасшедшем доме. Естественно, гордость Сиварда была уязвлена до крайности. Теперь мне предстояло расплачиваться за собственную холодность и мамину заносчивость.

Итак, бывший мой поклонник и нынешний властелин принялся усиленно пичкать меня лекарствами. Целыми днями он составляет для меня какие-то отвратительные микстуры, которые мне приходится принимать. Правда, я придумала одну хитрость: задерживаю микстуру во рту, а, оставшись наедине, выплевываю ее в горшки с цветами. Тем не менее какая-то часть снадобий попадает мне в организм, приводя меня в состояние полной апатии.

Большую часть времени я провожу в постели, а Сивард сидит рядом и, пользуясь привилегией лечащего врача, задает мне вопросы самого интимного характера. Представь себе, Мина, он спросил даже, с какой периодичностью у меня наступают женские недомогания! Когда я, чуть живая от стыда, пролепетала, что недомогания мои нерегулярны и бывают месяцы, когда они не наступают вовсе, он чрезвычайно встревожился – или же изобразил тревогу.

– Именно этого я и боялся больше всего, ваша милость, – заявил он.

Кстати, теперь Сивард обращается ко мне исключительно „ваша милость“ или „леди Годалминг“, причем в голосе его при этом звучит едва уловимый оттенок насмешки, который невозможно передать словами. Он словно намекает, что, несмотря на мой звучный титул, соотношение сил между нами изменилось и теперь я нахожусь от него в полной зависимости.

По его настоянию Артур нанял сиделку, которая самым тщательным образом изучила мою менструальную кровь и сообщила доктору результаты своих исследований. Я не имею даже отдаленного понятия, зачем Сиварду все это и какое отношение мои менструации имеют к моему психическому здоровью. Знаю одно: чем настойчивее я заверяю моего мучителя в том, что совершенно здорова, тем упорнее он твердит, что отказ признавать свою болезнь является одним из симптомов истерии.

Сивард предлагает Артуру поместить меня в Линденвуд, психиатрическую клинику, где я буду находиться под наблюдением его коллеги из Германии, доктора фон Хельсингера. Разумеется, я заявила, что не претендую на внимание этого выдающегося ученого мужа, столь необходимое пациентам, действительно страдающим от душевных болезней.

Но в ответ на любую мою попытку настоять на своем Сивард и Артур начинают убеждать меня, что причина подобного упрямства – мое истерическое состояние. По их словам, лишь в клинике я смогу получить необходимое лечение. Я начинаю склоняться к выводу, что мне стоит уступить их требованию. Быть может, пресловутый фон Хельсингер разрушит заговор этих закадычных друзей и признает меня здоровой.

Я понимаю, что письмо мое тебя огорчит и расстроит. Сейчас ты и твой Джонатан наверняка упиваетесь первыми радостями семейной жизни, и сознание того, что я нарушаю ваше блаженство, доставляет мне горечь. Но, Мина, иного выхода у меня нет. Возможно, мистер Харкер, как адвокат, сумеет придумать выход, благодаря которому я получу независимость от Артура, не лишившись при этом средств к существованию.

С нетерпением жду вестей от тебя. Мина, на тебя вся моя надежда».

Твоя одинокая и несчастная Люси.

Сердце мое разрывалось от печали и безысходности. Люси, моя любимая подруга, напрасно ждала от меня помощи, а я, поглощенная собственными заботами, даже не знала, в каком отчаянном положении она находится. А теперь она лежит в могиле, и я ничего не могу для нее сделать. Я медленно открыла второй конверт, сознавая, что содержание последнего письма Люси будет еще более мрачным. Ведь трагический финал ее истории был мне уже известен.

« 4 октября 1890.

Дорогая Мина!

Пишу тебе из Линденвуда, клиники, где работает Джон Сивард. Моя верная Хильда сумела утащить из его кабинета немного бумаги и перо. Нам, пациентам, не полагается иметь при себе ни того ни другого, ибо доктора убеждены, что с помощью подобных предметов мы можем причинить себе вред. Признаюсь тебе, подобные подозрения небезосновательны: будь я только уверена, что подобная попытка окажется успешной, я непременно проколола бы пером какую-нибудь из своих артерий и избавилась бы от кошмара, в который превратилась моя жизнь.