Текст книги "Влюбленный Дракула"

Автор книги: Карин Эссекс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

Глава 16

31 октября 1890.

Каждая клеточка моего тела полыхала огнем, когда он, прокусив нежную кожу меж моих ключиц, припал к ранке губами. Я откинула голову назад, чтобы ему было удобнее пить, пальцы мои перебирали его густые волосы. Рука его проникла меж моих ног, пальцы скользнули внутрь, приводя меня в экстаз. Его губы продолжали свое дело, высасывая мою кровь и доставляя мне такое наслаждение, что мне хотелось лишь одного – отдать свою кровь до последней капли. Я безраздельно предалась его власти и мечтала, что это владычество будет длиться вечно. Опытные руки и губы действовали заодно, и когда плоть моя напряглась, сжимая его палец, он крепче прикусил мою шею. Все поплыло у меня перед глазами, мне казалось, я умираю, но мысль эта не доставила ни малейшего страха. Напротив, сердце мое сладко замирало, предвкушая, как волна страсти вынесет меня из этого мира и доставит в иной. Даже если в ином мире не окажется ничего, кроме темноты, смерть – весьма умеренная цена за неземное наслаждение.

Я извивалась под его прикосновениями, дарующими мне блаженство. Мощные финальные конвульсии сотрясли мое тело, и оно бессильно обмякло.

– Ах, Мина, ничто на свете не сравнится с твоим вкусом, – прошептал он, прижимая меня к груди и поглаживая по волосам.

Прижавшись друг к другу, мы долго лежали на полу у очага. Наконец холод, исходивший от каменного пола, стал проникать через плащ и пробирать меня до костей. Ранка на шее начала причинять боль. Она ныла и горела, словно языки полыхающего в очаге пламени ухитрялись до нее дотянуться. Несколько капель моей крови упали на его рубашку.

– Я знаю, тебе больно, – произнес он. – Но ты можешь исцелить ранку.

Я приложила к шее руку и ощутила края разорванной плоти, медленно сочившейся кровью.

«Прежде ты делала это не раз», – беззвучно напомнил он.

«Да, но как?»

Как соединить искушенную в магическом искусстве фею, которой я была в прошлом, с обыкновенной женщиной, ныне обитающей в этом теле – человеческом теле, столь уязвимом и хрупком? Подобное соединение не представлялось мне возможным.

Он приложил кончик пальца к моему лбу и нарисовал подобие маленького круга. Странное это действие успокоило меня, заставив закрыть глаза. Вскоре темнота под моими сомкнутыми веками сменилась видением. Перед мысленным моим взором возникла маленькая кровавая ранка, и тут же древние слова, не употребляемые в течение столетий, вырвались из плена забвения.

– О, Повелительница, заклинаю тебя, надели меня хотя бы малой толикой своего могущества! Дозволь мне припасть к озеру Памяти, испить его прохладной воды и восстановить свои силы. Дозволь мне войти в это дивное озеро, дабы вспомнить о своей истинной сущности.

Руки мои начали гореть, словно наполняясь электрической энергией. Пальцем левой руки я коснулась ранки.

– О, могущество Воронов, стань моим! Забери мою боль, излечи мою рану, дабы она более не досаждала мне!

Горение, исходящее от моих рук, и ощущаемое в ранке жжение слились воедино. В какое-то мгновение мне показалось, что я превратилась в живой факел. Прижигая ранку собственными пальцами, я причиняла себе жгучую боль. При этом внутренний голос приказывал мне продолжать. Мысленным взором я видела, что плоть моя покрывается пузырями, точно кипящая вода. Боль, которую я испытывала сейчас, многократно превосходила ту, что прежде доставляла мне ранка на шее. Наверное, пора прекратить это бессмысленное истязание, решила я. Наверное, я безвозвратно утратила свои прежние способности.

«Терпи. Продолжай», – донесся до меня беззвучный приказ.

Внезапно боль пошла на убыль, руки мои, мгновение назад обжигающе горячие, обрели приятную теплоту. Приложив палец к тому месту, где только что была ранка, я ощутила лишь гладкую кожу. Напрасно ощупывала я свою шею в поисках малейших следов. Ранка исчезла, не оставив даже намека на рубец.

Я резко села. Он тоже сел и обхватил меня за плечи. Долгое время мы молчали, сжимая друг друга в объятиях. Я неотрывно смотрела на полыхающий в камине огонь. В пляске пламени оживали картины и образы, связанные с началом нашей любви, с теми давними, невероятно давними временами, когда мы с ним впервые познали друг друга в этой самой комнате. Тогда, столетия назад, нас связала любовь, чувство, которое невозможно ни объяснить, ни описать, ибо в этом мире не существует слов, выражающих природу ее тайной власти. Даже самая обычная любовь двух смертных – если только любовь может быть обычной – непостижима и полна загадок. Что же говорить о любви, которая сумела пережить эпохи, вновь и вновь возрождаясь в тленной телесной оболочке?

– Как же так получилось, что я, дочь феи сидхов, обречена умирать и рождаться, а ты, смертный от природы, обрел вечную жизнь? – наконец отважилась спросить я.

– То был твой собственный выбор, – ответил он, устремив взгляд куда-то в сторону. – Я пытался отговорить тебя, но ты была непреклонна.

– Но какие причины могли побудить меня выбрать смерть? – удивилась я. – Ведь смерть означала разлуку с тобой, любовь моя.

– Любовь моя, – эхом повторил он. – О, как долго я ждал, когда слова эти вновь слетят с твоих губ и прозвучат для меня сладчайшей музыкой.

Внезапно на лицо его набежала тень грусти.

– Окончание этой истории будет не столь счастливым, как начало, – произнес он.

– Если это так, я не желаю его слушать, – откликнулась я. – Давай забудем прошлое и будем любить друг друга – здесь, сейчас и в вечности. Я так надеюсь, что впредь мы сумеем избежать разлук.

Я ожидала ответных признаний в любви, но вместо этого он приложил два пальца сначала к моей шее, потом к моему запястью и принялся считать пульс.

– Как ты себя чувствуешь? – озабоченно спросил он. – Может быть, ты испытываешь головокружение или тошноту?

«Нет, нет, я совершенно здорова, – мысленно ответила я. – Любовь наполнила счастьем все мое существо. У меня одно лишь желание – никогда не расставаться с тобой».

– Знаю, – бесстрастно проронил он. – Но то, что произошло сейчас, могло нанести тебе физический урон. Тебе пришлось вернуться в прошлое, а после пережить значительную кровопотерю. Мало кто из смертных способен перенести подобные испытания без ущерба для своего физического состояния.

– Мы и в самом деле вернулись в прошлое? – спросила я.

Все события минувшего я переживала с остротой, свойственной лишь реальности. Однако прежние мои сны тоже отличались невероятной отчетливостью красок, запахов и вкусов.

Он перевернул руки ладонями вверх.

– Прошлое никуда не исчезает. Оно всегда живо для тех, кто знает, как туда проникнуть. Да, мы с тобой вместе вернулись в прошлое. То был не сон, не галлюцинация. Именно поэтому я не смог сдержать свою страсть. Когда ты открылась мне, преграда, разделяющая два мира, рухнула, и они соединились через наши тела. В момент возвращения в настоящее я пил твою кровь и не мог остановиться. Это не входило в мои намерения, но вожделение, охватившее нас, оказалось сильнее всего. Теперь я должен удостовериться, что не причинил тебе вреда.

– Как ты можешь причинить мне вред? Ты открыл для меня целый мир. Только благодаря тебе я смогла вспомнить, кто я. Вспомнить, что наши жизни слиты воедино. Все остальное не имеет значения.

– Пора возвращаться в замок, – сказал он. – Тебе необходимо согреться и отдохнуть.

«Я хочу напоить тебя своей кровью и испить твоей, – мысленно откликнулась я. – Если в твоих жилах будет течь моя кровь, я останусь с тобой до скончания времен».

– Я ждал этого момента семь столетий и могу подождать еще, – произнес он. – Мы должны быть очень осторожны, Мина, и не забывать, что ты все еще смертна.

Неожиданно я почувствовала острейший голод, который буквально сводил меня с ума. Внутри словно разверзлась пропасть, которую необходимо как можно скорее наполнить. Я не представляла, какая пища мне необходима, чтобы насытиться. В какой-то момент я поняла, что это не голод, а жажда, ибо я жаждала его каждой клеточкой своего тела.

«Я хочу тебя, – безмолвно взмолилась я. – Я умираю от желания. Позволь мне насытиться тобой».

Он не ответил на мой молчаливый призыв, лишь окинул меня изучающим взглядом доктора, в точности так, как это делал Джон Сивард. Взяв меня за руку, он проверил пульс и произнес:

– Уверен, миссис О'Дауд приготовит ужин к нашему возвращению.

Свет свечей, горевших в многочисленных бронзовых канделябрах, отбрасывал на стены столовой причудливые тени. Поданный нам ужин оказался весьма обильным – ирландская похлебка, горячий салат со свеклой, сельдерей, картофель, тушенный в сливочном соусе, жареная пикша с рисом, а также огромный кусок сыра, лежавший в окружении разнообразных приправ и аппетитных рогаликов. Пришлось приложить усилия, чтобы насыщаться неторопливо и без особой жадности. Наконец голод мой утих и нервы успокоились.

Говорили мы мало. Граф внимательно наблюдал, как я ем, и время от времени наполнял вином мой стакан.

– Сейчас ты выглядишь намного лучше, – удовлетворенно заметил он.

«Почему ты остановил меня?» – мысленно спросила я.

– Не думай, что это решение далось мне легко, – ответил он вслух. – Но если ты хочешь обрести вечную жизнь, мы должны учитывать все обстоятельства.

– Ты сказал, в моих жилах течет кровь бессмертных, и на протяжении столетий ты убеждал меня не расставаться с тобой и обрести вечную жизнь. Но когда я согласилась, когда я жаждала тебя всем своим существом, ты отказал мне.

Я более не испытывала голода, но сознание того, что я полностью нахожусь в его власти, жгло меня изнутри. Когда ему это требовалось, он пробудил во мне неистовое вожделение, а после счел, что может погасить его по собственному усмотрению.

– Ты хочешь знать то, что тебе не следует знать, – молвил он.

– Я знаю все, что мне необходимо, – отрезала я. – И о тебе, и о себе самой. Меня совершенно не интересует, что случилось семь столетий назад, после того как мы с тобой познали друг друга. Меня даже не интересует, что произошло семь лет назад. Прошлое осталось в прошлом, любовь моя. Меня волнует лишь настоящее и будущее.

Граф взглянул на меня так, словно я сказала невероятную глупость.

– Посмотрим, будешь ли ты завтра придерживаться того же мнения, – изрек он.

– Никогда прежде я не чувствовала себя такой живой, – сказала я, вскакивая из-за стола и усаживаясь к нему на колени. Он прижал меня к себе, и я опустила голову к нему на плечо.

– Любовь моя, если мы способны возвращаться в прошлое, быть может, в наших силах изменить его? – с надеждой спросила я. – Мне бы хотелось возвратиться в тот момент, когда мы с тобой расстались, и изменить свое решение.

Он сдержанно рассмеялся.

– Знала бы ты, сколько раз я пытался сделать это, Мина. Имей я власть изменять прошлое, я никогда не смирился бы с разлукой. Я вновь и вновь возвращался бы в тот день, когда ты приняла роковое решение, до тех пор, пока не сумел бы переубедить тебя. Но, увы, нам дарована лишь способность возвращаться в прошлое, снова переживая то, что мы пережили когда-то.

– Значит, мы подобны актерам на сцене, которые послушно повторяют строчки знакомой пьесы, – печально произнесла я. – Мне удалось вселиться в мое прежнее тело, однако я не могу распоряжаться им по собственному усмотрению.

– Могу сказать тебе в утешение, что наше могущество растет, – заметил он. – Возможно, в будущем мы обретем способности, которыми не обладаем сейчас.

«Но почему, почему я решила стать смертной?» – мысленно повторила я вопрос, который не переставал меня мучить.

– Наберись терпения, любовь моя. Со временем ты узнаешь все.

На следующее утро я проснулась поздно и, попытавшись встать с постели, выяснила, что не могу этого сделать. Несколько раз я спускала ноги на пол, но, чувствуя себя совершенно разбитой, вновь падала на подушки. Наконец я оставила бесплодные попытки и смирилась со своей слабостью. Граф, зашедший в мою спальню, окинул меня обеспокоенным взглядом и приказал миссис О'Дауд подать мне легкий завтрак и чай. Судя по тому, как сильно встревожился граф, он никак не ожидал, что небольшая кровопотеря так изнурит меня. Я догадывалась, что его уверенность в моей способности постепенно преодолеть собственную смертную природу несколько поколебалась. Граф велел приготовить для меня чрезвычайно крепкий мясной бульон, который мне пришлось выпить до последней капли. Вечером он вновь заглянул ко мне и принес бокал подогретого вина с пряностями, сказав, что этот напиток успокоит меня и поможет расслабиться.

– Но мне не нужно расслабляться, – возразила я. – Я и так целый день дремала.

– Слабость и расслабленность – это совсем не одно и то же, – заявил граф.

Я сочла за благо не спорить и осушила бокал, после чего проспала четырнадцать часов.

Столь продолжительный сон подкрепил меня, и на следующий день мне удалось встать. Правда, ноги мои дрожали, и я ощущала легкие приступы тошноты, которые не прошли даже после того, как я выпила три чашки имбирного чая и съела несколько тостов. Но золотистые солнечные лучи, впервые со дня нашего приезда пробившиеся сквозь тучи, помогли мне воспрянуть духом. Одевшись, я отправилась на поиски графа.

Однако его нигде не оказалось. Заглянув в кухню, я увидела миссис О'Дауд, и спросила, не известно ли ей, куда отправился граф. В ответ она пожала плечами.

– Откуда мне знать, сударыня.

Я выжидательно смотрела, надеясь, что у нее есть хоть какие-то предположения на этот счет, но домоправительница молчала, как камень. Я догадывалась, она знает о графе куда больше меня, но не считает нужным делиться со мной своими знаниями. Держалась она почтительно, но, судя по краткости, с которой она отвечала на мои вопросы, я не вызвала у нее доверия. Не исключено, я далеко не первая женщина, которую граф привозил в этот замок, пронеслось у меня в голове.

– Миссис О'Дауд, я родилась в Ирландии и хотела бы выяснить, остались ли у меня какие-нибудь родственники в этой стране, – сообщила я, решив, что подобный разговор поможет мне сблизиться с домоправительницей и завоевать ее расположение.

Я рассказала, что мать моя не имела ни братьев, ни сестер, а о семье отца мне ничего не известно. Но после того, как я перечислила все имена, сохранившиеся в моей памяти, миссис О'Дауд заявила, что ни одно из них ей не знакомо. Несмотря на мой приветливый и дружелюбный тон, от нее по-прежнему веяло неприязнью. Оставив все попытки разговорить суровую домоправительницу, я попросила подать мне карету с кучером, объяснив, что хочу взглянуть на дом, где прошло мое детство, и отыскать могилу матери.

– Вам надо посетить старое кладбище в Драмклиффе, – посоветовала миссис О'Дауд. – Скорее всего, ваша матушка похоронена там.

Она холодно взглянула на меня, и я ответила ей столь же ледяным взглядом. В то же мгновение перед мысленным моим взором домоправительница предстала в виде молодой женщины, какой она была когда-то. В той же самой кухне, где мы находились сейчас, граф, опрокинув ее на грубый сосновый стол, покрывал жадными поцелуями ее лицо и шею. Он выглядел в точности так, как сейчас, в отличие от миссис О'Дауд, которую прошедшие годы изменили почти до неузнаваемости. Открывшееся мне зрелище так поразило меня, что я едва не лишилась чувств. Должно быть, я побледнела, потому что во взгляде миссис О'Дауд мелькнуло беспокойство.

– Я почувствовала минутный приступ слабости, который уже прошел, – заверила я, предупреждая ее вопрос. – Вероятно, все это – последствия успокоительного средства, которое приготовил мне граф.

– Подобные последствия хорошо мне знакомы, – проронила домоправительница. – Вам нет нужды что-нибудь мне объяснять. А сейчас прошу меня извинить, я должна вас оставить, чтобы позаботиться о карете.

К тому времени, как кучер привез меня на кладбище и помог выйти из кареты, солнце уже клонилось к закату. Высокая сторожевая башня, стоявшая у входа на кладбище, бросала длинную тень на могилы. Древние каменные ворота венчал большой ирландский крест, украшенный изображениями библейских сцен. Должно быть, с тех пор как был установлен этот крест, прошло не меньше тысячелетия, подумала я. В глубине кладбища виднелась маленькая церковь в готическом стиле, резные двери которой были гостеприимно распахнуты. Мне хотелось заглянуть внутрь, но я понимала, что должна обойти кладбище, прежде чем сумерки начнут сгущаться.

Приказав кучеру ждать в карете, я двинулась по узкой дорожке между двумя рядами надгробий. Взгляд мой скользил по надписям, выискивая знакомые имена, в первую очередь имена моих родителей, Джеймса и Мейв Мюррей. Фамилии своей бабушки с материнской стороны я не помнила, знала лишь, что ее звали Уна. Мох и древесные грибы, наросшие на могильных плитах, затрудняли чтение надписей, многие из которых почти стерлись под действием времени. Ни на одной из могил я не увидела фамилии Мюррей, хотя в этих краях она является весьма распространенной. Я уже собиралась покинуть кладбище, когда взгляд мой упал на выбитое на камне имя, показавшееся мне знакомым. «Уинифрид Коллинз, 1818–1847», гласила надпись. Мне никак не удавалось вспомнить, где я видела нечто подобное.

Подойдя к могиле, я закрыла глаза и положила руку на камень. Разыгравшийся ветер дул в лицо, словно хотел помешать мне сосредоточиться. Тем не менее перед мысленным моим взором всплыла строчка, выведенная на медицинской карте, которую мне показал Джон Сивард. «Уинифрид Коллинз, год рождения 1818». Неужели передо мной могила Вивьен? Но она умерла в Лондоне, в 1890 году. Внутри у меня все болезненно сжалось, словно от дурного предчувствия. Нет, нет, это всего лишь совпадение, сказала я себе, пытаясь успокоиться.

Если это совпадение, значит, в 1818 году в графстве Слиго родились две девочки, имена и фамилии которых полностью совпадали. С другой стороны, Вивьен говорила, что родилась в Ирландии, но ни разу не упоминала о графстве Слиго. В любом случае почему у нее не могло быть полной тезки и к тому же ровесницы? В этом нет ничего невероятного. Уж кого-кого, а людей с фамилией Коллинз в Ирландии предостаточно. Правда, имя Уинифрид никак нельзя отнести к числу распространенных.

Бедная, бедная Вивьен, жертва жестоких и бессмысленных медицинских экспериментов. С поразительной отчетливостью я представляла ее мертвой и никак не могла избавиться от этого видения. Если бы доктора осуществили свои планы в отношении меня, я разделила бы ее участь. Я тоже лежала бы в подвале, покрытая простыней, ожидая, пока мое измученное тело предадут земле. Мысли о Вивьен, как живой, так и мертвой, выводили меня из душевного равновесия, но я ничего не могла с собой поделать. Я снова видела ее зеленые глаза, цветом поразительно напоминавшие мои собственные, слышала ее голос. Причудливая история, которую она рассказала, произвела на меня сильнейшее впечатление, недаром следующей ночью история эта ожила в моих снах, причем главной героиней была уже не Вивьен, а я сама. Наутро, разговаривая с Джоном Сивардом, я призналась, что вижу в несчастной старухе свое будущее и боюсь с возрастом утратить рассудок. Но возможно, я уже нахожусь в плену безумия? Совсем недавно я пережила события давнего прошлого, которые показались мне такими же реальными, как события сегодняшнего дня. Но, может быть, в моем сознании всего лишь проросли образы, которые заронила туда Вивьен, и я приняла чужие фантазии за собственное прошлое?

Я долго сидела на могиле неведомой Уинифрид Коллинз, уронив голову на руки. Рассудок мой пасовал перед обрушившимися на него загадками, и мне оставалось лишь сожалеть о том, что я не обладаю более рациональным аналитическим умом. Обладай я способностью мыслить логически, быть может, мне удалось бы найти более или менее внятное объяснение произошедшему. А сейчас мне никак не удавалось понять, кто я на самом деле, и обрести твердую опору в реальности, ибо все мои представления о себе и об окружающем меня мире оказывались зыбкими и текучими.

Чувствуя, как в голове моей теснятся бесчисленные вопросы, на которые невозможно было найти ответ, я медленно двинулась к кладбищенским воротам. Ожидавший меня кучер помог мне сесть в карету. Я рассказала, где находится дом, в котором я провела первые семь лет своей жизни. Быть может, решила я, побывав там, я сумею лучше разобраться в происходящем.

– А, понятно, надо свернуть со старой Объездной дороги, – кивнул головой кучер, выслушав мои объяснения.

Мы долго ехали по сельской дороге. Глядя на тянувшиеся с обеих сторон ряды облетевших деревьев, я вспоминала свое детство. Тогда я думала, что густые переплетения голых ветвей – это гнезда гигантских птиц. Мы миновали каменный мост через узкую, но бурную реку и свернули на другую дорогу, вдоль которой стояли небольшие домики, пребывавшие в явном запустении – обвалившиеся трубы, заросшие травой лужайки. Подъехав к коттеджу, который служил целью моего путешествия, я убедилась, что он сохранился не лучше. Сад, в котором я играла ребенком, сплошь зарос кустарником, окна и двери были заколочены досками, так что я не могла ни войти в дом, ни даже заглянуть в него.

Обогнув дом, я уселась на ступеньках заднего крыльца. Пронзительное чувство разочарования и неприкаянности овладело мною. Не могу сказать, какого рода находки и открытия я рассчитывала совершить, знаю лишь, что надеялась – они помогут мне обрести связь с прошлым. До слуха моего доносился шум реки, несущей свои воды по огромным черным камням. А может, это шумел разгуливающий в долине ветер. Еще не успело стемнеть, и я решила пройтись до реки.

«Мина, Мина, Вильгельмина, волосы черны как ночь!»

Вокруг не было ни души, однако хор девичьих голосов донесся до меня с поразительной отчетливостью. Голоса эти были мне знакомы. Я слышала их прежде.

«Мина, Мина, Вильгельмина, изумрудные глаза!»

Голоса доносились со всех сторон, словно невидимые певицы водили вокруг меня хоровод. Понимая всю тщетность подобных усилий, я вертелась на месте, пытаясь их разглядеть. Оступившись, я потеряла равновесие, неловко взмахнула в воздухе руками и упала. Точнее, не упала, а полетела куда-то в бесконечной и непроглядной темноте.

Я хохотала и кружилась в хороводе вместе со своими подругами. Наверное, мы пригласили их на чай, решила я, увидев на столе маленькие чашки и блюдо с пирожными. Обычно, сидя за этим столом, я играла со своими игрушками. Мое зеленое шерстяное платье своей скромностью и простотой разительно отличалось от нарядов других девочек. На них были платья удивительно насыщенного рубинового оттенка, украшенные драгоценными камнями, и в этих ярких нарядах они походили на стаю светлячков. Волосы у меня были черные, цвета воронова крыла, а у всех прочих девочек – рыжевато-золотистые. Лучи солнца, пробиваясь сквозь завесу туч, неизменно скрывающих небо Ирландии, играли на лицах моих маленьких подруг, и их потрясающе нежная кожа казалась почти прозрачной.

Взявшись за руки, мы пели и водили хоровод до тех пор, пока у меня не закружилась голова. «Мина, Мина, Вильгельмина!» – распевали мои подруги. Это бесконечное повторение моего собственного имени невероятно веселило меня, так веселило, что я с хохотом упала на землю. Три других девочки, смеясь, протянули мне руки. Они хотели вновь затащить меня в хоровод, но я слишком устала и запыхалась, чтобы танцевать. Пока я лежала на траве, пытаясь отдышаться, мои подруги выпили весь чай и исчезли. Неожиданно я увидела склоненное надо мной лицо матери. Я спросила, куда исчезли девочки, и на лицо матери набежала тень досады.

– Ты одна играла в саду, Мина, – отрезала она. – Откуда у тебя эта скверная привычка вечно что-то выдумывать? Ты же знаешь, твои фантазии сердят отца. Тебе пора понять, что врать нехорошо.

– Я никогда не вру, – заявила я.

Мне трудно было смириться с обвинением матери. Я ведь и в самом деле только что кружилась, взявшись за руки с тремя другими девочками, слышала, как они поют, повторяя мое имя своими чистыми высокими голосами. У меня не было причин лгать, и я не понимала, на каком основании взрослые называют меня лгуньей.

– Мне придется тебя наказать, – заявила мать. – Будешь стоять на коленях в углу до тех пор, пока не вернется отец.

Мать схватила меня за руку и потащила в дом. Там мне пришлось встать на колени лицом к стене. Сердце мое тревожно сжималось, ибо я знала, что отец, вернувшись домой, непременно задаст мне трепку. За окном сгустились сумерки, а я все стояла в углу, изнывая от боли в коленях. Наконец мать сжалилась надо мной и позвала меня ужинать. Отец до сих пор не вернулся, и это обстоятельство заставляло мать обеспокоенно хмуриться. Когда мы, сидя за столом, ели остывшую похлебку, мать сверлила меня обвиняющим взглядом.

– Отец старается как можно реже бывать дома, потому что не хочет видеть свою дочь – ведьму, – заявила она. – Если ты не изменишься, он оставит нас.

Картины прошлого потухли перед моим мысленным взором. Очнувшись, я обнаружила, что лежу на влажной земле, свернувшись калачиком. Мне было холодно, конечности мои затекли, и я не представляла, что делать теперь. Некоторое время я не двигалась, ожидая, что в воздухе вновь зазвенят девичьи голоса. Но тишину нарушал лишь отдаленный шум реки. Быть может, небольшая прогулка поможет мне преодолеть царивший в душе сумбур, подумала я. Быть может, глядя на стремительные воды реки, я почувствую, что они уносят прочь тягостные воспоминания.

К счастью, на мне был подходящий для пеших прогулок наряд – толстая шерстяная юбка и крепкие ботинки высотой до щиколоток. Я решительно двинулась по заросшей тропе, по которой часто ходила в детстве. Юбка моя зацепилась за куст чертополоха, и нагнувшись, чтобы освободить ее, я увидела маленькую рыжую лисицу – интуиция подсказала мне, что это именно лисица, а не лис, – с любопытством смотревшую на меня. Неожиданно для себя я вступила с лисицей в разговор, объяснив ей, что вовсе не заблудилась и не нуждаюсь в провожатой. Она повернулась и скрылась в зарослях, взмахнув на прощание пушистым рыжим хвостом. Березы и дубы, старые, с поломанными ветвями и дуплистыми стволами, теснились вдоль тропы. Солнце уже садилось, и я ускорила шаг, понимая, что должна вернуться до наступления темноты.

Берега реки поросли высокой пожухлой травой. Течение в этом месте было даже более сильным, чем под мостом. Река несла свои мутные воды в море так быстро, словно хотела как можно скорее избавиться от плена берегов. Клочья желтоватой пены вертелись вокруг громадных камней, сохраняющих неподвижность под бешеным натиском. Я подошла к самому берегу, так что до меня долетали брызги, сняла перчатку и опустила руку в воду. Обжигающий холод заставил меня отдернуть руку, но я успела разглядеть в воде странное отражение. Помимо собственного лица я увидела двоих мужчин, стоявших за моей спиной. До меня донеслись их злобные голоса, пыхтение и сдавленные выкрики. Я резко обернулась и вновь, как недавно в саду, ощутила, что теряю равновесие. Мне пришлось закрыть глаза, но перед мысленным моим взором тут же возникло пугающее видение – двое мужчин пустились на берегу врукопашную, катаясь по земле и нанося друг другу удары кулаками. Я поспешно подняла веки. Одежда моя пропиталась влагой, я дрожала, как будто меня вновь подвергли водолечению.

На берегу рядом со мной сидел граф. Зубы мои выбивали дробь, глаза, по непонятной мне самой причине, увлажнились слезами. Граф раскрыл объятия, и я упала ему на грудь, ощущая, как ворсистая шерстяная ткань пальто царапает мне кожу.

«Ты помнишь?» – беззвучно спросил он.

«Я не хочу вспоминать».

«Ты должна, Мина».

Образы, которые я не хотела видеть, звуки, которые я не хотела слышать, овладели моим сознанием. До меня доносился тошнотворный хруст костей; я видела, как один из мужчин, вцепившись в шею другому, все крепче сжимал руки, лишая противника возможности дышать, видела, как вода подхватила и унесла обмякшее тело.

– Нет, нет, нет! – закричала я, молотя кулаками по груди графа. Наконец, осознав бессмысленность своей яростной вспышки, я бессильно уронила руки и взглянула ему в глаза.

– Зачем? – спросила я. – Зачем ты сделал это?

– В течение семи длинных и томительных лет я наблюдал за твоей жизнью, воздерживаясь от какого-либо вмешательства, – последовал ответ. – От рождения ты была наделена удивительными способностями. Ты не походила на всех прочих детей и страдала от этого. Ты была так мала, так беззащитна, и порой, желая поговорить с тобой и помочь тебе, я принимал вид разных животных. Нередко мы с тобой встречались на этом самом месте. Но по своей детской наивности и доверчивости ты рассказывала о наших встречах матери, а она, узнав, что дочь ее беседовала с лисой или зайцем, всякий раз приходила в ярость.

С самого твоего рождения отец твой относился к тебе с подозрением, но когда он убедился, что дочь его способна изменять собственное обличье, им овладел настоящий ужас. Наверняка ты помнишь тот вечер. Мать твоя пыталась убедить отца, что ему с пьяных глаз мерещится всякая чушь. Но он-то знал, что ему ничего не померещилось. Он решил добиться от тебя признания, что ты состоишь в сговоре с духами зла, привязал тебя к кровати и в течение двух дней морил голодом. Но, разумеется, никаких признаний он так и не дождался.

Тогда он решил, что ты подменыш – детеныш ведьмы, которого она подсунула в колыбель, забрав его настоящую дочь. Ему был известен надежный способ убедиться в собственной правоте. Для этого требовалось бросить тебя в огонь – ведь подменыши, в отличие от человеческих детей, неуязвимы для пламени. Конечно, я не допустил бы этого, но на этот раз мне не пришлось вмешиваться, ибо твоя мать сумела отговорить мужа от этой жестокой затеи. Ей удалось внушить ему, что проживающая неподалеку знахарка подскажет, как поступить с тобой. Знахарка заявила твоим родителям, что ведьмы навели на их дочь порчу. Для того чтобы избавить девочку от этой порчи, твоему отцу следует в течение семи дней на рассвете дважды окунать ее в воды реки, призывая Святую Троицу. Только так он сможет избавить свое дитя от власти злых сил. Отец твой принялся рьяно выполнять наказ. Но после двух омовений ты заболела и едва не умерла.

– Господи боже, водолечение! – воскликнула я. – Значит, я и правда уже проходила через нечто подобное!

Не случайно мне казалось, что все это уже было в раннем детстве – мучительный страх, ощущение своей полной беспомощности, холодная вода, проникающая мне в нос и уши.

– Несмотря на то, что ты была при смерти и губы твои посинели от удушья, отец твой не счел возможным отказаться от очистительного ритуала. Он завернул тебя в одеяло и понес к реке. Я знал, что очередное омовение окажется для тебя роковым. Подойдя к твоему отцу, я пытался отговорить его, но он ничего не хотел слушать.