Текст книги "Между рейсами (ЛП)"

Автор книги: К. В. Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3

Глава 3

Сэм

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

Я стояла у двери кухни, улыбаясь на автопилоте и благодаря пассажиров, выходивших один за другим.

Некоторые из них явно спешили. – Хорошего дня, – сказала я бизнесмену, который даже не поднял глаз от телефона. Как грубо.

– Еще раз спасибо, – пробормотала женщина, балансируя с тремя сумками и дорожной подушкой на шее.

Затем появился он. Он действительно не торопился: спокойно убрал вещи и приготовился покинуть самолет. Выглядел он так, будто только что проснулся. Волосы слегка всклокочены, рубашка чуть помята (в самом лучшем смысле), сумка в одной руке, пальто в другой.

Теперь, когда я могу рассмотреть его получше, я вижу, что он высокий, не меньше 188 см, и движется с той непринужденной уверенностью, которая у некоторых мужчин есть от природы.

У него слегка загорелая кожа и каштановые волосы, которые немного вьются на концах. Идеально подстриженная борода и карие глаза, которые в этом утреннем свете кажутся золотистыми. Он мускулист, но не той одержимой «зальностью», а скорее крепкий естественной силой.

– Я бы поставил коротким ребрышкам твердую восьмерку из десяти, – сказал он, остановившись передо мной.

Я вскинула бровь.

– Только восемь?

– Имбирь был не совсем острым, – добавил он с едва заметной улыбкой.

– О, что ж, это трагедия.

– Да, но сервис определенно это компенсировал.

Я слегка усмехнулась.

– Мы стараемся угодить.

Возникла пауза. Недолгая, но ощутимая. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но не стал.

– Что ж, – сказал он, поправляя ремень сумки на плече, – спасибо, что благодаря вам полет был чуть меньше похож на полет.

– В любое время.

Он кивнул, уголки его губ слегка приподнялись, затем он развернулся и пошел по телетрапу. Он определенно был самой интересной частью моей ночи.

Я медленно выдохнула и вернулась в салон.

В первом классе теперь было тихо, пусто; смятые одеяла и пустые бокалы – единственные оставшиеся признаки жизни. Я начала свою рутину, методично двигаясь по пространству. Взбивала подушки, бросала белье в корзину и возвращала кресла в их первоначальное, нетронутое положение.

Странно, как быстро исчезают люди. В одну минуту ты подаешь им напиток и слушаешь их рассуждения о круассанах и перезапусках бизнеса, а в следующую их просто нет.

И всё же мне нравилась эта часть. Уборка. Тишина. Было что-то утешительное в том, чтобы наводить порядок – по крайней мере, физический, – даже когда эмоциональный порядок был куда запутаннее.

Я бросила последнее одеяло в тележку, проверила каждое кресло в последний раз, затем забрала свои вещи с откидного сиденья, закинула сумку на плечо и направилась в хвост салона, где меня уже ждала Роуз, скрестив руки. Её волосы были собраны в низкий пучок, который каким-то образом всё еще выглядел идеально.

– Наконец-то, – прошептала она. – Если не вдохну круассан в ближайшие десять минут, я упаду в обморок.

– Пожалуйста, мне нужен размером с мою голову, – сказала я, подстраиваясь под её шаг. – И кофе, достаточно крепкий, чтобы перезагрузить мою жизнь.

– А после сон, – усмехнулась она.

Мы тихо засмеялись, выходя из самолета в телетрап, наши шаги синхронизировались без усилий. Мои волосы пушатся, макияж наполовину стерся, но мы всё равно идем так, будто этот терминал принадлежит нам.

ㅤㅤㅤㅤ

К тому времени как мы добрались до отеля, я держалась только на парах адреналина и амбициях, подогретых кофеином.

Но стоило мне переступить порог номера, я почувствовала, что еще могу прийти в себя. Запах чистых простыней, плотные шторы и тропический душ определенно давали надежду.

Мы с Роуз всегда бронируем смежные номера с двуспальными кроватями, и двери между ними остаются открытыми всю поездку – если только у нас нет посетителей, конечно.

Мы двигаемся синхронно: обувь долой, сумки брошены, униформа расстегнута и кинута в кучу, с которой будет разбираться «будущая я».

– Мне нужен десятиминутный душ, или я просто прекращу существование, – крикнула Роуз из своего номера.

– Сократи до пяти, и я дам тебе свой несмываемый кондиционер! – крикнула я в ответ, уже наполовину зайдя в ванную.

У нас было одно железное правило во время остановок. Быстрый душ. Это всё. Душ ровно такой длины, чтобы смыть переработанный воздух, пот и ту высасывающую душу энергию, которая прилипает к тебе после восьмичасового перелета.

Вода была горячей, я медленно выдохнула, пока тушь оставляла маленькие ручейки на моем лице. Я даже не стала мыть голову, просто скрутила волосы в низкий пучок и дала коже подышать.

Через двадцать минут мы уже вышли за дверь: огромные солнечные очки, блеск на губах, кроссовки достаточно чистые, чтобы считаться милыми. Готовы к кофе, круассанам и паре часов притворства, что мы здесь живем.

– Я видела, ты болтала с горячим пассажиром, – сказала Роуз, когда мы вышли на мощеную улочку. – Высокий, загорелый, энергия бизнес-класса, но с лицом первого. – Она продолжила, пока я выразительно на неё смотрела.

– Нет такой шкалы, – парировала я.

– Ну, знаешь, стоило бы её завести, – пробормотала она, поправляя очки. – Он выглядел как человек, который читает книги не для вида и, скорее всего, заказывает виски не моргая.

– Вообще-то, виски с имбирным элем.

Она ухмыльнулась.

– И ты это запомнила.

– Это моя работа.

– Нет, Сэм. Это не твоя работа. Твоя работа – приготовить и подать напиток, а не помнить заказ после полета.

– И что? – я пожала плечами. – Он был милым. Мы немного поговорили, ничего особенного.

Роуз бросила на меня косой взгляд.

– Ты улыбалась. И не той своей улыбкой «вот ваше горячее полотенце, сэр».

Я покачала головой.

– Тебе кажется.

– Кажется? А еще я почти уверена, что капитан Моррис, он же капитан Флирт в 38C, строил мне глазки.

Я рассмеялась.

– Подожди, тот парень в темно-синем свитшоте со снисходительной ухмылкой?

– Ага. Он один из подменных пилотов на обратный рейс. Сказал, что летит как пассажир, но, возможно, увидимся.

– О, он абсолютно точно имел в виду: «Я хочу стать частью твоей остановки в Париже».

– Очевидно. Но он козел, из тех мужчин, что держат всех стюардесс в ежовых рукавицах и, вероятно, находятся в одном сообщении от своей постели.

– Ну, это не его вина, что он горяч, а некоторые из нас отчаянно нуждаются в… ну, в компании во время остановок.

Она закатила глаза и отшутилась.

Мы свернули за угол к кафе, которое нашли в прошлом году: золотистые стулья, крошечные пирожные и лучший эспрессо по эту сторону Сены.

– Вот ради чего мы это делаем, – сказала Роуз, садясь за столик на тротуаре. – Десять часов переработанного воздуха, плачущих младенцев и хрупкого мужского эго... ради этого.

– Ради масляных углеводов и мужчин, которые флиртуют и устанавливают зрительный контакт так, будто это спорт?

– Именно.

Мы заказали два кофе и корзину свежей выпечки, позволяя городу шуметь вокруг нас.

Это была та часть работы, которая казалась наградой. Та часть, которую люди видят только в соцсетях. Мягкие утра, украденные часы в новом месте, дружба, которая рождается в пути, и, конечно, свобода.

К тому времени как мы допили кофе и съели слишком много мини-пирожных, Роуз уже зевала за очками, как кошка на солнце.

– Я пойду в отель, немного вздремну, – сказала она, потягиваясь, будто только что пробежала марафон. – Если не посплю сейчас, вырублюсь за ужином.

Я допила эспрессо и встала, заправляя шарф в пальто.

– Иди. А я бодрячком. Кофе ударил по шарам сильнее, чем ожидалось.

Она прищурилась.

– Обещай мне одну вещь.

– Никакой Эйфелевой башни без тебя?

– Ага. Ты меня слишком хорошо знаешь.

– Даю слово скаута.

Она чмокнула меня, развернулась на каблуках и исчезла в толпе, как очень гламурная парижанка.

Я гуляла какое-то время без цели, просто следуя ритму улиц. Город в это время был мягким. Местные на велосипедах, собаки в свитерах, редкие туристы, пытающиеся понять, куда делись их такси. Я любила это состояние. Быть одной, но не одинокой.

Неизвестной в прекрасном месте.

В конце концов, потеряв счет времени, я присела в маленьком бистро с красными маркизами и меню, написанным каллиграфическим французским почерком. Официант даже бровью не повел, когда я попросила бокал вина; не было еще и полудня, но, видимо, я выглядела как человек, который это заслужил. В конце концов, я уже позавтракала, так что это было ближе к ланчу.

А если они его подают, я его пью.

Я поставила сумку на стол, достала телефон и открыла браузер, особо не раздумывая. Назовем это любопытством. Что-то скреблось на задворках сознания с самого момента посадки.

«Теодор Джонс».

Я быстро ввела имя, ожидая увидеть максимум профиль в LinkedIn или, на худой конец, фото для прессы. Но вместо этого я получила заголовки.

«Технологический визионер назначен новым генеральным директором «Hayes International».»

«Теодор Джонс назван преемником Макса Хейса».

«Теодор Jones возглавит глобальную экспансию «Hayes International».»

Я почувствовала, как мое сердце остановилось. Ладони вспотели, я чуть не поперхнулась вином.«Визионер назначен новым генеральным директором «Hayes International».

Я перечитала второй заголовок в надежде на ясность.«Преемник Макса Хейса».

О нет. Черт.

Он – новый генеральный директор «Hayes International»? Каковы, черт возьми, шансы... Я моргнула и перечитала еще раз. «Hayes International»? В смысле, моей «Hayes»? Я уставилась в экран в четвертый раз и продолжала листать, пока не нашла другое фото. На этот раз это был глянцевый снимок: он в костюме жмет руку моему отцу.

О боже, убейте меня прямо сейчас.

Я просидела так целую минуту, а может и больше. Вино не тронуто, экран выжигает сетчатку.

«Hayes International».

Затем я позвонила Роуз. Она не ответила, я набрала снова.

– Сэм? – сонно ответила она на третий раз. – Что... ты в порядке?

– Тебе нужно встать.

Она, должно быть, в полном замешательстве.

– Что?

– Вставай. Прямо сейчас. Плесни водой в лицо. Мне плевать, что ты будешь делать, но ты должна встретиться со мной.

– Да где ты вообще… ?

– Я только что загуглила 1A.

Она замолчала.

– Окей... и? В чем дело?

– В том, что он – новый гендиректор «Hayes International».

Тишина.

– Погоди, погоди. «Hayes International»... в смысле, твоей «Hayes International»?

Я смотрела на улицу, пытаясь успокоить сердцебиение.

– Да, в смысле моей «Hayes».

– О. Мой. Бог. Жди, я надеваю штаны. Буду скоро.

Через десять минут я увидела её: она шла по улице в джинсах, очках и тренче. Она рухнула в кресло напротив, будто её только что вызвали на брифинг по кризисной ситуации.

– Так, – сказала она, переводя дыхание. – Что за хрень?

Я молча протянула ей телефон. Заголовок всё еще был открыт. Её глаза сканировали текст. Медленно. Один раз, второй.

– Твою. Мать.

– Ага, – сказала я с нажимом.

– Теодор Джонс новый генеральный директор «Hayes International»? – повторила она шепотом, но напряженно.

– К сожалению.

Мы посидели молча. Мой бокал был наполовину полон, её не тронут. Я была не готова что-либо обсуждать. Но также знала, что если и есть на свете человек, которому я могу это сказать, то это Роуз.

– Я знаю, ты не любишь о них говорить, – мягко сказала она.

– Не люблю. – Я обвела пальцем край бокала.

Суть моей семьи в том, что они не размениваются по мелочам. Не бывают мягкими и не дают выбора. Они строят наследие, живут стратегией. У них есть ожидания, которые ощущаются как контракты, подписанные кровью.

Моя сестра, Наоми, приняла это рано. Она была лучшей в своем классе. Лучшей студенткой бизнес-школы. Пошла на корпоративное право и была второй на курсе. Но если спросить её – она была первой.

Она практически родилась в брючном костюме. И, конечно, теперь она работает в компании – какой-нибудь сияющий угловой офис в штаб-квартире «Hayes International», делает бог знает что за бог знает какие деньги. И я должна была последовать за ней.

Мы обе должны были. Таков был план. Дочери Макса Хейса: одна – генеральный директор, другая – операционный директор, может, финансовый, в зависимости от карьерного пути. Это были мечты, которые мой отец разложил перед нами, как тонкий фарфор. Очень бережно и очень дорого.

Но даже будучи ребенком я ничего этого не хотела.

Мне не нужны были залы заседаний, бранчи по расписанию или фальшивые улыбки на гала-вечерах для акционеров.

Я хотела историй, красок, беспорядка. Вещей, которым не нужно быть прибыльными, чтобы иметь значение. Поэтому я выбрала искусство, историю и языки. Я получила двойной диплом благодаря полной стипендии. Окончила с отличием. И когда я получила степень магистра, они всё еще надеялись – верили, что я однажды проснусь и внезапно захочу угловой офис и двенадцатичасовой рабочий день.

Вместо этого я стала стюардессой.

В двадцать четыре года я ушла от семьи навстречу чему-то, что принадлежало только мне. С тех пор я летаю. Я знаю, что умная. Знаю, что могла бы построить блестящую карьеру в «Hayes International». Я могла бы управлять этим местом с завязанными глазами, держа латте в одной руке и презентацию в другой. Но та жизнь? Тот мир? Он просто… не ощущался моим.

Я посмотрела на Роуз, чьи брови были нахмурены, будто она пыталась собрать пазл воедино.

– Он понятия не имеет, что я Саманта Хейс. Я даже имени своего не назвала, – сказала я наконец.

– И что ты собираешься делать?

Я уставилась в бокал вина, будто в нем мог быть ответ.

– Понятия не имею. В смысле… не то чтобы я когда-нибудь увижу его снова.

Глава 4

Глава 4

Тео

ㅤㅤㅤㅤㅤ

Душ был горячим, почти обжигающим, но я позволил воде вытравить скованность из моих плеч. Десять часов в пиджаке имеют свойство заставлять тебя чувствовать себя старше, чем ты есть на самом деле. Я вышел из кабины и медленно вытерся полотенцем, впитывая воцарившуюся тишину.

Никаких уведомлений на почте, ни сообщений от бывшего соучредителя, ни сигналов календаря. Только гул города за окном и мерный стук капель, падающих на кафель. Мой первый настоящий вечер отдыха за бог знает сколько времени.

Я отвел себе ровно двадцать минут на короткий сон и ни секундой больше. Этого времени как раз хватало, чтобы перезагрузить мозг, не проваливаясь в глубокую фазу, после которой неизбежно просыпаешься с головной болью и чувством сожаления.

Затем посыпались письма. В основном это была логистика по введению в должность. Документы о переходе прав, брифинги от отдела кадров и проект официального объявления, который я всё еще не утвердил. Я набросал несколько коротких ответов, запланировал звонок с Максом Хейзом на более позднее время и пометил дюжину дел, которые намерен был игнорировать до самого понедельника.

Генеральный директор «Hayes International».

Даже сейчас это казалось чем-то нереальным.

Десять лет назад я обивал пороги кофейни, представляя проекты инвесторам, и писал код для бэкенда в гараже своего приятеля. Я стал первым в своей семье, кто заработал миллион – тихо, без торжественных церемоний. Первым, кто обзавелся собственной недвижимостью. Первым, кто попал в список «Forbes».

Я воздвиг нечто из ничего и искренне гордился этим. Но полгода назад продал компанию. Ушел со своего поста еще до начала следующего раунда инвестиций, передав эстафету. Люди думали, что я готовлюсь к чему-то более грандиозному, к новому стартапу или созданию фонда.

Держу пари, они не ожидали, что всё обернется...вот так . Предложение от Хейза поступило стремительно. Тихие ужины, встречи в залах заседаний за закрытыми дверями. Макс Хейз принял решение еще до того, как я сел в кресло напротив него.

Он сказал, что его дочери еще не готовы. Сказал, что ему нужен человек, понимающий истинную цену роста и преданности. Его советники предложили две кандидатуры, но в памяти у него засело именномое имя.

Зарплата в разы превышала доход большинства генеральных директоров. Доля в капитале по пятилетнему плану. Такие привилегии, в которые многие бы просто не поверили, озвучь я их вслух. Этого было достаточно, чтобы превратить меня в миллиардера. Так почему же меня не покидало ощущение, будто я взял чужую жизнь взаймы?

Я подтянул ноутбук поближе и открыл браузер. Я не был в Париже больше десяти лет, с тех самых пор, как окончил колледж. Я бесцельно листал блоги и страницы местных гурманов, пока мой взгляд не зацепился за одно заведение. «Marée Noire» – не то ресторан, не то лаундж-бар с превосходной кухней, внушительной винной картой и плавным переходом к живой музыке и ночным коктейлям.

Не слишком пафосно, но и не глухо.

Идеально.

Я накинул чистую рубашку на пуговицах, серые слаксы и темное шерстяное пальто. Образ получился не слишком лощеным, но и не туристическим. Европейский кэжуал – тот вид усилий, которые выглядят так, будто их вовсе не прилагали.

Прежде чем покинуть номер, я на мгновение замер перед зеркалом. Волосы еще не просохли, в глазах читалась усталость, а выглядел я и вовсе паршиво.

Но я был в Париже.

Хостес усадила меня у окна под мягкий гул музыки, среди льняных салфеток и керамических тарелок.

Никакой претенциозности, но исполнено всё было на высшем уровне.

Я заказал бутылку красного вина из Бордо, предварительно спросив совета у шеф-повара. Официантка с улыбкой принесла мне написанный от руки вкладыш с несколькими блюдами, которых не было в основном меню. Мой выбор пал на утку медленного обжаривания с инжирной глазурью – не потому, что я страстно ее желал, а просто чтобы не утруждать себя лишними раздумьями. Меню было перед глазами, а девушка поклялась, что это их лучший шедевр.

Сегодняшний вечер был посвящен тому, чтобы не думать слишком много. Он был о том, чтобы наслаждаться городом и самим собой.

К третьему бокалу вина я вернулся к одной из своих старых привычек – наблюдению за людьми. Не в том жутковатом стиле Эдварда Каллена, читающего мысли, а в тихой и любопытной манере «какова твоя история».

Через два столика от меня сидела пара лет сорока пяти, они негромко спорили на французском. Они не выглядели разгневанными, скорее просто измотанными. Женщина то и дело проверяла телефон в перерывах между едой, а мужчина едва притронулся к своей порции.

В другом конце зала двое молодых людей явно проводили деловой ужин, превратившийся в состязание в амбициях с избытком жестикуляции и почти нетронутой едой. А что же я? Сижу в одиночестве в Париже, попиваю хорошее вино, наслаждаюсь изысканными блюдами и притворяюсь, будто не начинаю всё с чистого листа таким образом, который пугает меня сильнее, чем я готов признать.

Официантка вернулась как раз в тот момент, когда я доедал последние кусочки ужина. Она обратилась ко мне на французском с мягким акцентом, спрашивая, не хочу ли я чего-нибудь еще. Не знаю, почему она решила, что я владею языком, но разочаровывать ее мне не хотелось.

– Да, пожалуйста, – ответил я, отдавая ей пустую тарелку. – И могу ли я перебраться с остатками вина к бару?

Я знал французский, но моих познаний явно не хватило бы для поддержания светской беседы. Как и любой другой на данный момент.

– Конечно, – отозвалась она уже на английском, одарив меня понимающей улыбкой.

В ее взгляде читалось пополам пожелание хорошего вечера и негласное предупреждение не творить глупостей в ее баре. Я перенес свой бокал и наполовину пустую бутылку к длинной полированной стойке. Народу становилось всё больше, а мягкий джаз постепенно сменялся чем-то более ритмичным.

Через час это место превратится в полноценный лаундж, но пока оно хранило то самое пограничное состояние. Здесь было уютно и тепло, а в воздухе вибрировало предвкушение чего-то особенного.

Барменом была высокая брюнетка с острыми скулами и той притягательностью, которую она даже не пыталась подчеркивать. Она наполнила мой бокал и наклонилась чуть ближе, интересуясь, не нужно ли мне что-нибудь еще. Она флиртовала со мной уже какое-то время, и это было сложно не заметить.

Я лишь качнул головой, не отвечая на заигрывания взаимностью. Но и пресекать их не стал. Я никогда этого не делал с тех пор, как развелся. Меня не интересовало ничего, кроме одной ночи, и большинство женщин улавливали это без слов. Меня такой расклад вполне устраивал.

Мне нравился секс. Я любил простоту физической близости, лишенную сложностей и взаимных ожиданий. В этом была честность, которой так не хватало во всем остальном.

– Впервые в Париже? – поинтересовалась она, едва касаясь пальцами стойки.

– Давненько здесь не был.

Она улыбнулась.

– Что ж, тогда с возвращением.

Я утвердительно кивнул, делая глоток вина.

В баре стало тесно, звуки голосов наслаивались друг на друга, люди сбрасывали пальто, а музыка пульсировала под общий гул разговоров. Но какое-то движение у входа привлекло мое внимание. Первой вошла миниатюрная женщина с темно-рыжими волосами, собранными в небрежный узел. На ней были каблуки, из-за которых ее ноги казались невероятно длинными. Она была хороша собой той явной красотой, которую просто невозможно не заметить.

Но следом за ней я увиделее ... ту самую стюардессу.

Она выглядела совершенно иначе.

То же лицо, та же осанка, но без форменного блейзера, без строгого пучка и без вежливой, отрепетированной улыбки. Волосы были распущены. Ее длинные темно-каштановые пряди выглядели чуть небрежно, словно она только что проснулась. На ней были джинсы и облегающий топ под длинным жакетом – просто, но со вкусом. То, как деним подчеркивал изгиб ее бедер, притягивало взгляды многих мужчин, когда она прошла вглубь зала.

Легкий макияж и тот самый блеск в глазах, которого я не приметил в самолете. И тут наши взгляды встретились. Несмотря на то, что она оглядывала весь зал, именно на мне ее взор задержался дольше всего.

Мы смотрели друг на друга на секунду дольше, чем следовало. И внезапно вино, барменша и тишина в моей голове – всё это бесследно исчезло.

Потому что теперь я больше не был одинок в Париже.

Она что-то шепнула рыжеволосой спутнице, и на ее губах заиграла легкая усмешка. После этих слов рыжая мельком глянула в мою сторону, прежде чем продолжить путь со своей компанией – тремя женщинами и двумя мужчинами, которые направились к высокому столику в глубине зала.

Но сама она направилась прямо к бару.

Я непроизвольно выпрямился на стуле, стараясь не выглядеть слишком заинтересованным, но внезапно стал остро ощущать свою осанку, воротник рубашки и задаваться вопросом, не пахнет ли от меня всё еще уткой и вином.

Она скользнула на свободное место рядом со мной, повернувшись всем телом так, чтобы эта близость чувствовалась как нечто намеренное.

– Место 1А, – произнесла она, выразительно вскинув бровь. – Уже изменили виски с элем?

Я улыбнулся и заметил, что не мог позволить парижскому вину пропасть зря.

Она оперлась локтем о стойку.

– А я-то надеялась, что вы храните верность виски. Мне нравится постоянство.

– Тогда я вас разочарую, – ответил я, пристально наблюдая за ней. – Я большой поклонник разнообразия.

Ее улыбка стала шире, приобретая игривый и дразнящий оттенок. В ней чувствовалась новая энергия – энергия человека, сбросившего маску службы. Перед мной была версия ее самой, с которой я еще не был знаком.

– Я Тео, – представился я, протягивая руку.

Она посмотрела на нее, а затем пожала с таким усилием, которое явно было призвано подчеркнуть ее характер.

– А я Сэм. Но 1А мне нравится больше.

– Это какая-то фишка бортпроводников?

– О нет, это исключительно моя личная черта.

Боже, она была чертовски хороша в этой игре.

Я предложил ей бокал, указывая на недопитую бутылку между нами.

– Думала, вы никогда не спросите.

Я наполнил бокал и пододвинул его к ней.

Она сделала глоток и издала тихий одобрительный звук.

– Ладно, я прощаю вам измену виски, – заключила она.

Мы погрузились в непринужденную беседу. Обсуждали ресторан, еду и то, как изменилась музыка с уходом вечерней публики и приходом ночного драйва.

– Такое место идеально подходит для пересадок, – заметила она. – Туристов мало, напитки крепкие, а свет приятно приглушен.

– Вы забыли упомянуть утку по заоблачной цене.

Сэм заливисто рассмеялась.

Мы говорили о путешествиях. О легких вещах, любимых маршрутах, странных привычках пассажиров и о самой лучшей и худшей еде в аэропортах Европы. Она была острой на язык, забавной и присутствовала в моменте целиком и полностью.

– Вы всегда общаетесь с пассажирами после приземления? – поинтересовался я из чистого любопытства.

– Только с теми, кто пьет виски с элем и задает вежливые вопросы о вариантах завтрака, – ответила она.

– Я был вежлив?

– Для человека из первого класса? Вы были практически святым.

Она была совсем рядом, настолько, что наши руки время от времени соприкасались, когда мы тянулись к своим бокалам.