Текст книги "Бросок тигра (СИ)"

Автор книги: Иван Оченков

Соавторы: Антон Перунов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

– Индиан бы для промывки нанять, – мечтательно заметил Фома, отогревая у костра замерзшие ноги. – Они к холодной воде привычные!

– На что оно им? – усмехнулся Ванька, выбирая из шлиха маленькие крупинки золота.

– То-то и хорошо, что ценности его не знают, стало быть, отдадут не задорого!

– Если начнут мыть, то скоро узнают, – хмыкнул с середины отмели Петька. – А что еще хуже, от них узнают другие и тут будет не протолкнуться.

– Это верно, – вынужден был согласиться бывший приказчик, – чужие нам тут без надобности!

– Зима скоро, – продолжил Шахрин, закончив с сортировкой и пересыпав добычу в мешочек из оленьей кожи.

– И чего?

– Харча, что с собой взяли, почти не осталось. Ни крупы, ни муки. Надо на охоту идти.

– Так может, Дашка твоя и сходит? Она девка боевая, а мы бы еще маленько намыли… сколь там у тебя?

– Фунта два уже.

– Не может быть, – с трудом сглотнул слюну Фома. – Дай кось…

Единственные весы хранились у них в доме, но бывший приказчик хвалился, что определяет вес по тяжести, и что характерно, почти никогда не ошибался. Разве что в свою сторону.

Взяв в руки мешочек, Волобуев несколько раз покачал его вверх-вниз, изображая колебания чаши весов, после чего авторитетно заявил – фунт и восемьдесят золотников! Не более…

– Ничто, скоро доберем.

– Вот и я говорю, нельзя работу бросать! Иначе удачи не будет…

– Никуда золото из реки не денется, – возразил Ванька. – А жрать что-то надо!

– Охотиться и зимой можно, а вода замерзнет, ети ее…

Нетерпение креола можно было понять. Таких мешочков у них уже шесть и в каждом примерно по пять фунтов золотого песку. Так глядишь, намоют без малого пуд, а это уже сумма! Если пересчитать в ассигнации, то и вовсе больше 50 тысяч рублей! Гора деньжищ! Капитал, целое состояние, даже с учетом, что делить ее все равно придется на троих. Что само по себе обидно…

– Донерветтер! – каким-то деревянным голосом воскликнул Петер.

– Опять своих чертей басурманских кличет! – сплюнул Фома. – Чего там у тебя?

– Нога!

– И чего?

– Свело! – простонал Лютый.

– Сейчас я, – кинулся к нему, отбросив свой мешочек, Шахрин и помог товарищу выбраться на сушу, после чего принялся массировать и разминать сведенную от судорог ногу.

Пока Иван помогал товарищу, Канаков с оханьем подобрал пару выпавших из мешочка крупинок, ссыпал их обратно, после чего затянул кисет таким же сыромятным шнурком.

– Рази ж так можно? – причитал он. – Ведь чуть не рассыпал, ирод! Подумаешь нога, чего ему, обалдую немецкому, сделается?

В самом деле, зачем этим молодым столько золота? Ведь пропьют или прогуляют. Ведь чисто скоморохи, только один с гармошкой, а другой с бубном. Ей богу, хватило бы им и половины на двоих. А он, Фома, эти денежки бы в оборот пустил, глядишь, через пару лет в гильдейские купцы вышел, а то и в миллионщики. Да и, по правде сказать, половины им тоже много. Треть на двоих поделить и того за глаза! В конце концов, они себе еще намыть могут, а он для такой работы уже не годится…

Дело шло к вечеру, когда уже собиравшийся скомандовать «шабаш» Иван вдруг зашиб ногу об оказавшийся на его пути булыжник.

– Тьфу ты, пропасть! – выругался он и хотел было выворотить от злости проклятую каменюку да бросить в реку, раз ей тут спокойно не лежится, но… Булыжник неожиданно оказался настолько тяжелым, что Шахрин поначалу не смог его даже поднять. Заинтересовавшись, он подважил упрямый камень с помощью слеги и выворотил наружу.

– Что это? – заинтересовался Петер, когда из-под наросшего мха блеснул маслянистый металл.

– Святые угодники! – едва не поперхнулся Фома. – Ведь это же самородок… а мы по нему уже вторую неделю ходим и спотыкаемся…

– Дуракам везет! – обрадовался Иван.

– Не могу сказать, что согласен с подобной оценкой, – улыбнулся Лютый, – но в целом, ты, Ваня, у нас и впрямь счастливчик. И жена красивая и золотишком вот разжился…

– Чего это «разжился»? – встрепенулся Фома. – У нас по уговору все, что намоем, общее!

– Так мы его и не мыли, – с невинным видом заметил голштинец. – Его Иван случайно нашел, стало быть, он его и есть!

– Ты чего плетешь, окаянный⁈ – ахнул пораженный в самое сердце креол. – побойся Бога, басурманин!

– Да не слушай ты его, – с досадой заметил Шахрин. – Не видишь, шутит? Уговорились все делать артельно, стало быть, и делить будем на всех. Ты лучше скажи, как располагаешь, сколько в нем весу?

– Эдакий валун на моем безмене и не взвесить. Но футов десять-двенадцать всяко есть. А может и более…

– Выходит, у нас уже целый пуд золота? – быстро посчитал Лютый.

– Получается так.

– Ребятушки, – вкрадчивым голосом начал Канаков. – Я тут подумал, чего нам здесь сидеть без толку? Скоро зима, все замерзнет. А мы, ежели прямо сейчас отправимся, в аккурат до холодов успеем в Ново-Архангельск. Там и зимовать проще и золото целее будет. А начальство увидит, какой мы валун добыли, глядишь, и на медаль расщедрится.

– На что оно тебе?

– Ты, Ваньша, – пренебрежительно хмыкнул Фома, – еще молодой и потому многого не понимаешь. С медалью-то оно завсегда проще. Заведешь ты, к примеру, торговлю, а к тебе начальство за какой-то надобностью. Глянет на медаль и подумает, что ты с большими людьми знаешься и лишнего с тебя спрашивать не станет. Хоть и небольшая, а все польза!

– Ну-ну…

– Нет, правда, Вань, поехали в город? Отдохнем мал-мал, в баньке попаримся. Ты девкам на гармошке своей сыграешь, они заждались поди…

– Не пойму я тебя, Фома, – покачал головой Петер, – ты же сам только что предлагал работать до самых холодов?

– Так это прежде было, а теперь совсем иное дело, – продолжил уговоры креол, просительно заглядывая в глаза то одному, то другому.

– Остынь, – посерьезнел Иван. – Делать будем, как уговаривались. До холодов золото мыть, как белые мухи полетят пушнину бить, а уж потом вернемся в Ново-Архангельск и сдадим все, что добудем. На эти деньги откроем кабак, лабаз и лавку для старателей. Люди как прознают о том, что здесь золотишко есть, валом попрут!

– Верно, – важно кивнул Лютый. – Золото всегда достается не тем, кто копает, а тем, кто продает ему лопату.

– Так-то оно так, – вздохнул явно несогласный с товарищами Кошеваров, очевидно совсем забыв, что еще недавно предлагал им ровно то же самое.

Проработав до вечера, старатели поужинали остатками припасов и легли спать, еще не представляя, каким ужасным будет их пробуждение…

Голова болела так, будто Шахрин накануне перепил самого поганого, что делают в Бразилии, неочищенного тростникового рома. Во всяком случае так рассказывали непьющему Ивану знакомые моряки. Во рту было сухо, глаза не открывались, а стоило попытаться пошевелиться, как несчастного парня начинало мутить.

– Что со мной? – прошептал он непослушными губами и неожиданно пришло облегчение. На разгоряченный лоб кто-то положил мокрую тряпицу, а знакомый голос произнес совсем рядом.

– Ты жив!

С трудом разлепив один глаз, Ванька присмотрелся и смог-таки разглядеть невообразимо милое лицо Дашаны.

– Что со…

– Молчи! – решительно закрыла ему ладошкой рот жена, худо-бедно научившаяся говорить по-русски. – На тебя напасть злые люди!

– А как Пётр?

– Он жив, но ему хуже, чем тебе!

– А Фомка…

Ответом ему было странное молчание.

– Нешто убили? – ужаснулся Шахрин.

– Нет, – неохотно ответила Дашана. – Это он напасть!

– Что⁈

– Он пришел в деревню. Сказал, что вы остались работать, а его послали за едой. Вы часто так делали, поэтому я не удивилась. Но потом его поведение показалось мне странным, и я пошла сюда. И увидела, что вы едва живы.

– Где он?

– Пока я ходила сюда, он забрал все, что вы добыли, и лодку, а потом сбежал. Я вернулась слишком поздно, чтобы помешать.

– Вот паскуда, – застонал Иван. – Убью!

– Нет, – покачала головой дочь тойона. – Ты не сможешь. Слишком слаб. Я убью его!

– Да его поди уж не догнать, – с горечью вздохнул парень.

– Он не знает здешних мест, – пренебрежительно фыркнула индианка. – И не сможет уйти от меня.

– Я с тобой.

– Ты слишком слаб!

– Ничто. Справлюсь.

– Хорошо. Я возьму снадобье у шамана. Не хочу, но попрошу. Он не сможет мне отказать. Это придаст тебе сил…

Гаккахуан встретил Дашану на пороге своего дома и поначалу не хотел даже разговаривать.

– Ты зря привела русских сюда, – мрачно заявил он ей. – И разгневала этим духов. Духи помутили одному из них разум, и он попытался убить остальных. Значит их смерть угодна духам! Уходи!

– Послушай меня, Замерзающее лицо, – почти ласково прошептала ему девушка. – Ты дашь мне снадобье, и пока я со своим мужем буду охотиться на Фому, будешь лечить Петра. И если он не выживет, я сама принесу тебя в жертву!

– Не смей угрожать мне, женщина! – возмутился тот. – Я служу духам! Бойся вызвать их гнев!

– Молчи, Гаккахуан! Ты думаешь, я забыла, что ты сам хотел жениться на мне? Но оказался слаб и не выдержал испытания, после чего затаил злобу. Мой муж одолел меня в честном бою, а значит угоден духам, и я навсегда останусь с ним. А ты будешь приглядывать за Петром и, если не справишься, твое лицо и вправду замерзнет этой зимой. Я сказала!

– Ты глупая девка. Русские не почитают духов и не уважают наших женщин. Иван только попользуется тобой, а потом бросит. А если у вас будут дети, их будут называть не русскими и не тлинкитами, а креолами. Хорошо, я попрошу духов сохранить жизнь твоему мужу и его другу. Но когда он бросит тебя, не жалуйся мне и не приходи. Я не приму тебя!

– Глупый Гаккахуан. Если бы в мире вообще не осталось мужчин, я бы и тогда не пришла к тебе. А теперь дай мне снадобье. Нам нужно торопиться.

Странное пойло, которое дал Ивану шаман, и впрямь помогло. В том смысле что у него перестала кружиться голова, и он смог кое-как сидеть в лодке. Правила ей Дашана и ее дальний родич – молодой парень по имени Да-Тлан. Его гордое имя означало Большой Горностай.

Дочь тойона не ошиблась. Канаков и впрямь плохо знал здешние места, несколько раз едва не заблудился и даже чуть не перевернул свою лодку, разом чуть не лишившись при этом своего золота. Поэтому они все же сумели нагнать его. Заметив погоню, креол сначала попытался уйти, принявшись работать веслом, однако Да-Тлан и Дашана оказались сильнее, и скоро Фома понял, что не справляется. Схватив ружье, он выстрелил в преследователей, после чего причалил к берегу и попытался бежать. Однако ноша оказалась слишком тяжелой, а сам он давно не ел и совершенно ослаб.

В конце концов, Фома запнулся о какую-то корягу и подвернул ногу. В страхе он пытался заползти под куст стланика, когда его наконец-то нагнали.

– Что ж ты натворил? – каким-то потусторонним голосом спросил его Шахрин, все еще находившийся под действием шаманского снадобья.

– Ванечка, живой? – залепетал бывший приказчик. – Счастье-то какое. Не дал Господь согрешить! Ваньша, слышишь меня?

– Слышу!

– Вот и славно. Вот и хорошо. Иванушка, братец. Ты уж прости меня. Бес попутал. Я как этот самородок увидел, разум будто перевернулся. Это ж какие деньжищи! Мы их с тобой пополам поделим, по-честному!

– По-честному?

– Конечно! Зачем нам Петька? Он не нашей веры и вообще человек пустой. А мы с тобой торговлей займемся. Я тебя научу. Мы еще в миллионщики выйдем!

– Нет, Фома, не договоримся мы! – покачал головой Шахрин.

– А-а-а! – зарычал зажатый в угол Канаков и, позабыв о больной ноге, бросился на бывшего товарища, но не дойдя буквально пары шагов, упал и затих.

– Я же говорила, что убью его! – самодовольно заметила Дашана, вытирая нож, который только что вынула из печени креола. – Никто не смеет покушаться на моего мужа!

– Ты обещала мне его ружье, – мрачно показал на валяющееся рядом оружие Большой Горностай.

– Возьми, – равнодушно пожала плечами дочь тойона.

В Ново-Архангельск Шахрин и Лютый попали уже зимой. Когда все реки сковал мороз и установился твердый санный путь. Море у острова Баранова, правда, не замерзло, но они смогли добраться до места на одолженном у местных мирных колошей каяка. Сданное в контору золото вызвало у приказчиков такой восторг, что никто даже не поинтересовался, куда подевался компаньон удачливых старателей. В конце концов, климат на Аляске суровый, а люди смертны. Получив причитающееся им вознаграждение и оформив надлежащим образом участок, друзья собрались было уходить, как тут к ним подошла незнакомая скромно одетая женщина, за юбку которой держалась любопытно поглядывавшая на незнакомцев девчушка.

– Вы что ли господа Шахрин с Лютым? – робко спросила она.

– Мы, – кивнул Ванька, отметив про себя плоское лицо и раскосые глаза, выдававшие в незнакомке алеутку.

– Канакова я. Марфа. Люди сказывали, муж мой с вами на промысел ушел…

– Вот оно что, – с трудом удержался на ногах никак не ожидавший подобной встречи Иван.

– Вы уж простите меня, господа хорошие, а только где он? Поехал золото добывать, место бросил, нас без копейки оставил. Спасибо добрым людям, не дали с голоду пропасть…

– Тут есть такое дело, – замялся тщательно подбиравший слова Лютый, от волнения снова заговоривший с немецким акцентом. – Ваш муж…

– Утоп он, – резко, как будто отрывая присохший к ране бинт, сказал Шахрин. – Лед был слабый. Провалился. Не уберегли. Простите…

– Горе-то какое, – всхлипнула вдова, минуту назад думавшая, что готова ко всему. – Боже мой, Фомушка. На кого ж ты меня покинул, горемычную? Как же мы с Любкой теперь, ведь ни кола, ни двора… Да на кой черт тебе сдалось это проклятое золото? Жили же без него…

Глядя на причитавшую бабу, стали собираться люди. И даже какой-то приказчик выглянул из присутствия, но тут же понял, что ничего интересного кроме чужого горя не увидит и захлопнул дверь.

– Ты вот что, Марфа, или как там тебя, – решился Ванька. – Пошли отсюда. И нечего выть, этим горю не поможешь. Золото мы и впрямь искали, а что твой муж потонул, так на все Божья воля! Он дал, он и взял. А про то, как жить будете, не беспокойтесь. Золотишко мы и впрямь нашли. Втроем. И все добытое поделим по совести! На жизнь вам теперь хватит…

Петька, услышав последние слова, хотел было возмутиться, но взглянув товарищу в глаза, понял, что тот не уступит и сдался.

– Ничего, Петрух, – утешил его товарищ, когда все кончилось. – Дите ж не виновато, что его батька такой сволочью оказался?

– Ну и делил бы то, что с ним добыли, – вздохнул Лютый. – Зачем все то?

– Затем, что через этот самородок проклятый все и случилось. Мы остались без товарища, а его дочка без отца. А золота мы еще добудем. Его теперь царевичу Константину много надобно!

[1] В 1858 переименован в город Благовещенск по заложенному в том же году храму во имя Благовещения Пресвятой Богородицы.

Глава 6

С тех пор как в 1810 году блаженной памяти государь-император Александр Благословенный издал манифест об учреждении Государственного совета, в ведении этого органа находилось принятие новых и отмена старых законов, контроль над всеми государственными учреждениями и, разумеется, утверждение бюджета. И если бы члены этого почтенного собрания не назначались волей его величества, а избирались путем голосования, его вполне можно было считать парламентом.

Заседания происходили нечасто, но даже если бы они случались каждый день – это собрание князь Горчаков запомнил бы на всю жизнь! Ибо подобных фиаско в его довольно-таки богатой на события биографии до сих пор еще не было. Нет, поначалу все шло как задумано. Главы комиссий и министры отчитались о состоянии дел и проведении реформ, причем общим рефреном звучало – дайте денег. Председательствующий в Совете князь Алексей Федорович Орлов призывал их к порядку и обещал вернуться к вопросам финансирования позже, пока наконец слово не взял сам Горчаков.

Вкратце описав состояние дел в своем ведомстве, которое считалось если и не блестящим, то весьма близким к тому, потом перешел к международному положению Российской Империи, каковое оказалось как бы не лучшим со времен Венского конгресса, он коснулся и внутренних проблем. Воздав должное государю императору, уже вошедшему в историю как Освободитель, и ухитрившись при этом ни разу не упомянуть его августейшего брата, бескомпромиссная позиция которого и стала главным двигателем преобразований, он перешел к сути.

– Великие реформы, кои было благоугодно начать его величеству, требуют от нас полнейшего напряжения сил, ибо в данный момент нет ничего важнее, чем скорейшее их проведение. И если для этого нужно пойти на некоторые жертвы, то я первый готов на них.

– О чем это вы, князь? – удивился Орлов.

– О презренном металле, Алексей Федорович. Коль скоро его не хватает, не будет ли полезным урезать непроизводительные траты некоторых государственных учреждений?

– Так ведь уже…

– Боюсь, что далеко не все. То есть большинство министерств и департаментов, не исключая даже Военного и Народного Просвещения, нашли возможности умерить нагрузку на казну, и только у одного из них продолжает расти бюджет.

– Вы говорите…

– Да. Траты на Морское министерство совершенно избыточны. Зачем нам такое количество новых кораблей, если наш флот и без того безраздельно властвует в омывающих нашу державу морях? К чему эти заморские экспедиции, если мы почти не ведем в тех краях торговли кроме как через Кяхту?

– Уж не предлагаете ли вы отказаться от внешней политики?

– Разве я так сказал? Просто с моей точки зрения нам сейчас следует сосредоточиться на политике внутренней, провести все необходимые реформы, обеспечить хотя бы самым необходимым наши отдаленные провинции и лишь потом, накопив достаточно сил, вернуться к расширению наших пределов. Россия должна сосредоточиться!

– С последним утверждением трудно спорить, но…

– Михаил Христофорович, – обернулся к безучастному министру финансов Горчаков. – Не будете ли вы столь любезны разъяснить глубокоуважаемому собранию масштаб идущего на наш флот финансирования?

– Весьма охотно, ваше сиятельство, – ровным и как будто принадлежащим машине голосом отозвался тот. – Однако прежде я хотел бы заметить, что вовсе не считаю упомянутые вами траты чрезмерными. Они, разумеется, велики. Однако ежели рассматривать ситуацию со всех сторон, оные ассигнования вовсе не являются непроизводительными.

– Как это? – растерялся вице-канцлер.

– Ну взять, к примеру, хотя бы базу на острове Сицилия. С одной стороны, ее содержание обходится казне довольно-таки недешево. С другой, именно ее наличие обеспечивает приток на наш рынок отличных вин, фруктов, оливкового масла и иных товаров по весьма сходным ценам, в том числе столь необходимой для производства пороха серы. Которые в противном случае обходились бы нам гораздо дороже. И ежели сравнить выгоду с затратами, то последние не так уж и велики.

– А прочие прожекты великого князя Константина, – впервые назвал его имя Горчаков. – Не слишком ли дорого они обходятся государству?

– Изволите ли видеть, Александр Михайлович, – в голосе Рейтерна впервые появилось нечто похожее на эмоцию, – я по долгу службы лучше многих знаком с коммерческой деятельностью его высочества и смею утверждать, что, во-первых, ни один из его, как вы изволили выразиться, «прожектов» не финансировался из казны, а также не является убыточным. Напротив, железные дороги, пайщиком и членом правления коих состоит Константин Николаевич, и строятся, и окупают себя быстрее, нежели все прочие. То же касается пароходных и иных обществ.

– А Российско-Американская Компания? – упавшим голосом выдавил из себя министр иностранных дел.

– Впервые за много лет показала рост прибыльности! – парировал Рейтерн.

В общем, провал был полным, после которого князь мысленно приготовился к отставке, но государь, как ни странно, никак не отреагировал на него и не высказал главе внешнеполитического ведомства никаких претензий. Хотя по его хитрой усмешке было видно, что все знает…

– Не того Александра у нас звали византийцем! – ругнулся в сердцах Горчаков и после недолгих раздумий все-таки отправился переговорить со столь бесцеремонно предавшим его Рейтерном. Благо и МИД, и Минфин, а также огромные (в 50 комнат) и роскошно обставленные казенные квартиры их глав располагались не просто в одном «министерском» корпусе гигантского комплекса зданий Главного штаба, но даже в одном крыле, который так и называли «министерским».

– Что-нибудь случилось? – как ни в чем не бывало встретил его Михаил Христофорович.

– Вам ли того не знать, милостивый государь!

– Признаться, я не вполне понимаю…

– Не понимаете⁈ Мы с вами эдак не уговаривались…

– Мы с вами вообще никак не уговаривались! – отрезал министр. – И уж если вы, ваше сиятельство, пеняете мне за сказанное на Государственном Совете, то смею заверить, мною не сказано ни единого слова неправды! Порукой тому…

– Да полно вам, в самом деле, – неожиданно смягчился Горчаков. – Я же не сатисфакции требовать пришел. Да и правда ваша, не уговаривались мы ни о чем. Я вам предложение сделал, а вы были вольны принять или отказаться. Разве что об окончательном решении все же было бы правильно уведомить до, а не после, но на то Бог вам судья… Но все же почему⁈

– Видите ли, князь, – тяжело вздохнул Рейтерн. – Я много думал о вашем предложении, прикидывал так и эдак, взвесил все pro et contra и в конце концов…

– Отступились…

– Да. Потому что вы, почтеннейший Александр Михайлович, плохо знаете человека, дорогу которому решили перейти.

– А вы, значит, хорошо?

– О, да! Я, если помните, служил под его началом и если достиг нынешнего положения, то не в последнюю очередь благодаря покровительству его высочества и данной им возможности себя проявить. И могу сказать вам только одно – он страшный человек!

– Что вы сказали?

– То, что вы слышали. Константин Николаевич принадлежит к тому редкому типу людей, для которых не существует слова – невозможно. Генерал-Адмирал не признает условностей, не знает жалости. И можете быть уверены, если он вдруг сочтет ваше сиятельство хоть сколько-нибудь серьезной помехой на своем пути, с вами будет покончено, прежде чем кто-либо успеет хоть что-то сообразить!

– Я не боюсь отставки…

– Отставки⁈ – неожиданно взвился разом растерявший свою невозмутимость Рейтерн. – Да если дело кончится только этим, можете считать себя счастливчиком!

– Вы преувеличиваете…

– Спросите у генерала Кирьякова, как я преувеличиваю! Или у графа Адлерберга…

– Вы сейчас серьезно? – насторожился Горчаков.

– А вы до сих пор считаете историю про выстрел на Альме салонной байкой?

– Нет, я про графа…

– Знаете, Александр Михайлович, – устало вздохнул министр финансов. – Уже поздно и вам, пожалуй, пора. Не смею задерживать

– Да-да, – спохватился князь. – Вы безусловно правы. Всего доброго…

– Покойной ночи!

Распрощавшись с «трусливым немцем», Горчаков, не замечая, что по-стариковски шаркает, шел к себе, мучительно размышляя на кого можно опереться? Шувалов еще слаб. Он конечно пользуется доверием государя, но бодаться напрямую с великим князем не сможет. Да и не станет. А предпочтет наблюдать за схваткой, чтобы присоединиться к победителю. Консерваторы и крепостники, которым великий князь Константин поперек горла, не станут поддерживать вице-канцлера, поскольку он для них такой же «либерал». Сухозанет и вообще военные? Среди них нет такой яркой фигуры, чей авторитет сравнился бы с генерал-адмиралом. Тут нужен кто-то с большим весом, но при этом…

– Ну наконец-то! – встретил хозяина верный лакей Гаврила. – А то ваше сиятельство кой час дожидаются…

– Кого еще нелегкая принесла, – пробормотал про себя дипломат.

– Меня, Александр Михайлович, – раздался смутно знакомый голос.

– Вы? – удивился он, увидев перед собой Меншикова.

– Я, – расплылся в улыбке московский генерал-губернатор. – Примите?

– Теперь поздно… может в другой раз?

– Можно и так, только ведь мне скоро в Первопрестольную возвращаться. Можем и не увидится более…

– Что вам угодно?

– А вы, верно, к Рейтерну ходили? – проигнорировал его вопрос Меншиков. – Зря коли так. Он ведь из «константиновцев» и против патрона не пойдет. Боится.

– А вы, стало быть, нет?

– Я-то? – усмехнулся потомок петровского фаворита. – Очень боюсь! Но, дело в том… вот вы только что спросили, чего мне угодно? Да, в общем-то, того же, что и вам на минувшем заседании Государственного Совета. Подрезать крылышки одной слишком высоко взлетевшей птице.

– И вы готовы…

– Э, нет. В конфиденты вашему сиятельству не рвусь и биться плечом к плечу не стану.

– Тогда какого, простите, черта…

– Быстро же с вас дипломатический лоск слетел, – хихикнул Александр Сергеевич. – Вопрос, впрочем, резонный. Биться, как я уже сказал, под вашими знаменами не хочу и не буду, а вот совет, как задвинуть нашего морячка, дать могу. Послушаете или нет, решать вам…

– Ну что ж, говорите, раз пришли.

– Вы, сударь мой, не с того начали. Совать палки в колеса кареты такого человека, как великий князь Константин, глупо-с! Он если надо будет и без кареты обойдется и этой же палкой вам и надает. И хорошо если по рукам! Да-с!

– Это я сегодня уже слышал.

– Михаил Христофорович – человек молодой, но весьма неглупый. Его совету не грех и последовать. А вам, если хотите добиться желаемого, следует действовать тоньше.

– И как же?

– В чем его сила? Думаете в том, что он – великий флотоводец? Вздор! Бывали у нас адмиралы и получше. Герой войны? Ну уж нет, таковых в России столько, что улицы мостить можно. Главная его сила в том, что он – брат государя-императора! И в этом же и главная слабость. Как бы не любил Александр Николаевич своего брата, быть в тени даже ему не нравится. На этом и сыграйте. За что народ больше всего ценит наших царей? Скажете, за доброту и справедливое правление? Чепуха-с! Петр Великий был сущий тиран, но завоевал восточный берег Балтики. Про то, какова была матушка Екатерина, впору дегтем на заборе писать, если бы не Крым с Новороссией. Александр Благословенный тоже не столько отражением двунадесяти язык славен, сколько Польшей и Финляндией, черт бы их обеих подрал.

– Вы говорите о присоединении новых земель?

– Именно!

– Кавказ?

– Нет, не то. Кавказ уже сороковой год воюют. Приелись нашей публике уже и бурки, и папахи с черкесками. Да и недолго осталось. Тут надо что-то другое, причем подальше от моря, чтобы вся слава и почести прошли мимо генерал-адмирала!

– Средняя Азия? Персия?

– Прекрасная идея! – с деланным восторгом воскликнул Меншиков. – И как она мне самому на ум не пришла?

– Хотите остаться в сторонке? – понимающе кивнул Горчаков.

– Хочу. И останусь. А вы думайте. Только если надумаете, сами к государю не лезьте. Лучше нашепчите в ухо Сухозанета или кого помоложе из генералов. Им ведь тоже славы хочется. А вернее всего, если государь будет думать, будто сам все придумал. Тогда его никакой генерал-адмирал не переубедит.

– Что ж, за совет спасибо. Только можно один вопрос?

– Зачем мне это нужно? – усмехнулся генерал-губернатор.

– Вы ведь тоже кое-чем обязаны Константину. Так зачем?

– Как бы не так, – холеное лицо князя скривилось от злости. – Он лишил меня победы в Крыму! Пришел на все готовое… А потом едва не выбросил на помойку, как ненужный сюртук. Никогда не прощу!

– Так может…

– Не может! Сами-с!

История Инкоу началась в далеком XVII веке, когда еще четвертый император из династии Цин – Канси распорядился переселить на берега Бохайского залива в устье реки Ляохэ отряд из племени монголов-баргутов, на предмет контроля окружающей территории. Как ни странно, жили эти степные всадники не в юртах, а в больших напоминающих казармы домах, именуемых по-китайски – «Инцзы».

Со временем городок захирел и превратился в обычную рыбачью деревушку, а вот название «Инкоу», что в переводе с мандаринского значит «Устье в районе воинского лагеря», осталось. Наверное для того, чтобы удивлять заезжих путешественников краткости и образности формулировок. Все же втиснуть в пять букв столько смыслов, это надо уметь!

Административный центр этого уезда расположился пятьюдесятью верстами выше по течению в небольшом по китайским меркам городке Нючжуан. Тот самый, который по словам словоохотливого лейтенанта Артура союзники собирались сделать открытым для иностранной торговли и учредить там сеттльменты.

Ну а поскольку подобная перспектива нас совершенно не прельщала, следовало поторопиться и застолбить это место за собой. Причин тому было ровно три. Во-первых, нанести удар по Цинской администрации, ясно показав, что будет дальше, если богдыхан не пойдет на уступки. Во-вторых, обеспечить контроль за Ляохэ, а, следовательно, не только большей частью торговли в Маньчжурии, но и единственными по сути воротами для китайской миграции. Ну и в-третьих, по порядку, но не по значению, числилась небольшая гадость союзникам.

В общем, причин для занятия еще одного пункта на побережье было более чем достаточно, а вот возражение только одно. У нас банально не имелось на это средств. Имеющихся в наличии войск с трудом хватало для того, чтобы удерживать Сахалин, Русский, Цусиму и Квантун. Что уж тут говорить про Инкоу…

– Боюсь, что при данных раскладах захват и дальнейшее удержание устья Ляохэ решительно невозможны! – без обиняков заявил мне Лихачев.

– Так уж и невозможны? – хмыкнул я, внимательно рассматривая карту.

– Константин Николаевич, – вздохнул адмирал. – Я как никто поддерживаю ваши планы и устремления, и чтобы воплотить их в жизнь готов пролить кровь, но сейчас просто вынужден встать в оппозицию. Давайте на минуту допустим, что мы высадились в устье Ляохэ и заняли его.

– То есть захватить все же можно?

– Да, но…

– Погоди возражать, Иван Федорович. Давай для начала разложим предстоящую операцию на отдельные шаги и посмотрим, где узкое место?

– Ну, хорошо, Константин Николаевич. Давайте попробуем.

– Итак. Можем ли мы захватить Инкоу?

– Да, – вынужден был признать адмирал. – Пусть ненадолго, но большого труда это не составит.

– Прекрасно. Далее, можем ли мы возвести там укрепления?

– У нас мало людей…

– А кто говорит о наших матросах? В Цзинчжоу форт строили местные.

– Хм. Вынужден согласиться, если согнать пару тысяч тамошних кули и не поскупиться с оплатой, укрепления можно воздвигнуть довольно быстро.

– Замечательно. Теперь по гарнизону. Сможем ли мы собрать хотя бы пару сотен человек, чтобы удерживать крепость и обслуживать батареи?

– Но у нас нет лишних пушек!

– Не забегай вперед. Можем или нет?

– Пожалуй, можем. Но пушек все равно нет. Равно как и пороха со снарядами!

– Ладно. Значит, узкое место все-таки артиллерия. Давай подумаем, где ее можно взять?

– Не знаю!

– А ты подумай…

– Ну, некоторое количество можно снять с кораблей. Но я решительно против разоружения!

– О разоружении речи не идет. Но по крайней мере один вариант у нас уже есть. Что-нибудь еще?