Текст книги "Бросок тигра (СИ)"

Автор книги: Иван Оченков

Соавторы: Антон Перунов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

[4] В нашей реальности строительство Варшавской ЖД возобновили в 1857, а участок до Динабурга (ныне Даугавпилс), открыли осенью 1859. Здесь события стартовали на два года раньше.

Глава 20

Приглашение от тетушки Елены Павловны на надушенной веленевой бумаге было кратким – «Милый Костя, я все еще Вас жду» – и не допускало двояких толкований. Великая княгиня не просто желала лично побеседовать со своим знаменитым племянником, но явно намеревалась продемонстрировать его своим гостям. Показать всему высшему обществу Петербурга, что ее салон по-прежнему является тем местом, где собираются самые влиятельные люди империи. Обсуждаются стоящие перед государством насущные проблемы, и планируются реформы.

В принципе, мне не жалко, но при этом совершенно нет времени. С тех пор как я снова очутился в столице, меня закрутило в такой круговорот событий, что иной раз и не продохнуть. Встречи и инспекции сменялись заседаниями и совещаниями, так что времени иной раз не оставалось даже на сон, что уж тут говорить о светской жизни.

Даже в театре был всего раз, да и то, потому что Мишка вытащил. Но стоило публике увидеть меня в ложе, как все: от разночинцев и мелких чиновников в галерке до их сиятельств и превосходительств в партере, – вдруг встали и начали аплодировать, как будто это я сейчас исполню арию Риголетто, причем вприсядку.

– Давно получили? – поинтересовался я у камердинера, перебирая визитные карточки посетителей.

– Только что-с!

– Много народу приходит…

– Чрезвычайно много-с. Но всем говорим, что ваше императорское высочество отбыли по делам.

– Хорошо. Распорядись приготовить мундир.

– И экипаж?

– Само собой, – хмыкнул я.

Вообще, от Мраморного дворца до Михайловского расстояние едва ли полторы версты. Двадцать минут прогулочным шагом. Но великие князья у нас пешком не ходят.

Елена Павловна встретила меня на лестнице и, глядя на нее, я не мог не восхищаться этой женщиной. Она была прекрасно воспитана и образована, но в мужья ей достался мой августейший дядя, вполне заслуженно считавшийся тупым солдафоном и самодуром даже в Николаевскую эпоху, когда подобное было нормой.

Однако Вюртембергская принцесса оставалась мила, приветлива и в какой-то момент смогла если не воспитать его, то хотя бы приручить. В браке с Михаилом Павловичем у них родилось пять дочерей, но в настоящий момент была жива только одна – Екатерина Михайловна, вышедшая замуж за герцога Георга Мекленбургского. Довольно заурядного германского князька на русской службе.

В общем, жизнь ее в России трудно назвать радужной, но тем не менее великая княгиня сумела понять и полюбить свою новую родину, став более русской, чем многие принадлежавшие к нашей нации по праву рождения. Она много занималась благотворительностью, принимала у себя деятелей культуры, ученых, помогла открыть училища и консерватории, больницы и богоугодные заведения. Во время войны выступила одной из основательниц Крестовоздвиженской общины сестер милосердия, ухаживавших за нашими ранеными. Но вместе с тем она оставалась дамой светской, умевшей давать шикарные балы и приемы, попасть на которые считалось большой удачей и честью.

– Ну, наконец-то, – мягко улыбнулась она. – А я уж думала, ты совсем забыл про мое приглашение.

– Простите, тетушка, но это невозможно!

– Однако ты не торопился.

– Увы. Люди нашего круга не всегда могут принадлежать себе. Впрочем, вам ли об этом не знать?

– Ну хорошо. Пойдем, покажу тебе своих гостей. Большинство из них ты, вероятно, знаешь, но есть пара новых лиц. Вот, например господин Ван Визинген – судовладелец из Голландии, думаю, тебе будет интересно с ним пообщаться.

– Увы, тетушка, но я так не думаю. Этот господин хоть и находится в родстве с учредителем Амстердамской пароходной компании, но на самом деле большой мошенник.

– Ты не слишком суров к нему?

– Нисколько. Он уже пытался продать РОПиТу несколько старых пароходов по завышенной цене, а когда не срослось, предложил фрахт до Панамы. Причем за такие деньги….

– Значит это правда, и ты будешь перевозить войска на Дальний Восток, – задумалась великая княгиня, проигнорировав намеки на моральные качества ее гостя.

– Это уже почти не секрет.

– Но тебе все равно понадобятся новые суда?

– Но не здесь.

– Прости, я тебя не понимаю.

– Все просто, тетушка. В Америке, в особенности на ее Западном побережье бушует кризис. Многие судовладельцы разорились, и РАК действительно приобрело несколько пароходов, причем за весьма умеренную цену. Но в Европе точно такие же корабли стоят в два, а то и в три раза дороже. Поэтому здесь лучше обойтись фрахтом.

– Ладно, я в этом все равно ничего не понимаю, – улыбка великой княгини стала еще любезнее. – Но теперь даже не знаю, кого тебе еще показать…

– Скажите лучше, кто этот юноша бледный со взором горящим? – процитировал я еще не родившегося Брюсова, показав глазами на немного нескладного молодого человека с большой копной непокорных волос и довольно-таки выразительным носом.

– Ах это… Антоша Рубинштейн, просто замечательный пианист. Он совсем недавно вернулся из Вены и будет сегодня играть.

– Еврей?

– Его отец принял православие еще двадцать лет назад. Поэтому, пожалуйста, не надо делать такое лицо. Вот увидишь, этот юноша, как ты изволил выразиться, с «горящим взглядом», очень талантлив. А тебе нельзя быть таким антисемитом…

– С чего вы взяли, что я как-то особенно не люблю евреев?

– А разве нет?

– Конечно! Я вообще никого не люблю, ни англичан, ни французов, ни китайцев, а потому не вижу повода делать исключений и для народа Израилева. Но если ваш гость и впрямь так хорош, то с удовольствием его послушаю…

– Вот несносный мальчишка! – засмеялась Елена Павловна и шутливо стукнула меня веером, после чего продолжила знакомить со своими гостями, среди которых хватало и юных дарований, и вполне оформившихся талантов.

Но вот одного человека я встретить точно не ожидал. Князь Горчаков стоял в окружении нескольких молодых и не очень людей, с которыми он обсуждал какие-то политические вопросы. И тут я понял, что, перебирая перед поездкой к тете визитные карточки гостей, я подсознательно искал среди них оставленную нашим министром. В то время как тот заходил совсем с другой стороны…

– Прости, Костя, – вздохнула Елена Павловна. – Но тебе просто необходимо встретиться и поговорить с Александром Михайловичем. Так больше не может продолжаться… ваша размолвка не принесет никому пользы!

– Ваше высочество, – довольно дерзко обратился ко мне один из собеседников министра. – Не будет ли вам угодно высказать свое мнение по поводу грядущего объединения Италии?

– Нет.

– Что, простите? – растерялся молодой человек. – Но как это…

– Да вот так. Любое политическое событие интересует меня лишь с точки зрения выгод нашего отечества. Ты можешь назвать хоть какой-нибудь плюс от такого объединения?

– Разумеется! Объединение народа в единое государство принесет несомненную пользу…

– Ты итальянец?

– Нет, но какое это имеет значение?

– Самое прямое. Я спрашивал о конкретных выгодах для России, а не эфемерной пользе для жителей Апеннинского полуострова.

– И в чем же, по-вашему, вред от такого объединения?

– Пытаешься сменить тему? – усмехнулся я. – Впрочем, отвечу. В минувшей войне Неаполь придерживался нейтралитета и категорически отказал в стоянке для эскадр наших противников. Сардинцы, напротив, не только всячески поддерживали враждебные действия, но даже послали против нас свои войска. Которые лишь по счастливой случайности не смогли вступить в бой и начать убивать наших солдат. Поэтому я снова задам вопрос, какая польза для России в том, что враждебно относящаяся к нам Савойская династия получит власть над всей Италией?

– Так вы поэтому поддержали короля Франциска и способствовали гибели Гарибальди? Чтобы отомстить⁈

– Нет. Мы поддержали законное правительство Неаполя, потому что своими глазами видели погром, устроенный краснорубашечниками. Как они грабили, убивали и насиловали во имя этого самого «грядущего объединения». В таких условиях взять под защиту мирное население – долг каждого военного. Впрочем, в твоих словах тоже есть доля истины. Поддерживать друзей и отвечать на удары врагов, это ведь правильная политика. Нет так ли, Александр Михайлович?

– Несомненно, – сдержанно ответил министр.

– А уж когда в спину пытаются ударить бывшие друзья…. Как это назвать?

– Господа, – поспешила вмешаться великая княгиня. – Давайте пройдем в музыкальный зал. Антон Григорьевич любезно согласился сыграть для нас.

Надо сказать, что насчет Рубинштейна она нисколько не покривила душой. Так уж случилось, что в наследство от Кости мне достались не только титул с положением генерал-адмирала, но и музыкальный слух с безупречным вкусом. Поэтому я сумел не только оценить игру молодого дарования, но также понять, почему тетушка так с ним носится. Тем не менее мне следовало закончить с Горчаковым, так что пришлось воспользоваться музыкальной паузой…

– Вы считаете, что я вас предал? – с несвойственной ему прямотой поинтересовался министр, как только мы оказались наедине.

– А как это еще назвать?

– Но что делать, если я считаю, что бесцеремонное вмешательство вашего высочества в большую политику несет гибель России?

– Бедная Россия, – вздохнул я. – Раньше ее печенеги терзали с татарами, потом поляки со шведами, затем французы с англичанами. Теперь вот я гибель несу…

– Ваше высо… Константин Николаевич, – буквально взмолился Горчаков, постаравшись придать своему голосу искренность. – Но я ведь совсем не об этом! Заслуг ваших никто не отрицает, но вы ведь ведете себя так, будто война все еще идет. Как если бы вокруг нас были одни враги…

– А разве это не так?

– Может и так, только это прямое следствие ваших непродуманных действий! С европейцами можно и нужно договариваться…

– Чтобы потом сказать – нас обманули?

– Да отчего же так! – возмутился Александр Михайлович и набрал в грудь воздух, чтобы разразиться очередным пламенным спичем, но…

– Не трудись, князь, – остановил я его. – Не договоримся мы…

Сбитый как птица на взлете министр замолчал, глядя на меня из-за стекол пенсне подслеповатыми глазами, как будто хотел спросить – «а что же мне теперь делать?» – но не стал, а просто поднялся со своего места и пошел к выходу, лишь у двери обернувшись.

– Я не уйду! – заявил он мне.

– Значит унесут, – пожал я плечами.

На следующий день в воскресенье случилась еще одна незапланированная мною встреча, правда на сей раз гораздо более приятная. Было утро, когда на улицах столицы уже кипела жизнь, но представители высшего света еще продолжали нежиться в кроватях, а некоторые и вовсе только недавно возвратились домой. Я, впрочем, встал как обычно рано и, наскоро позавтракав кофе со свежими булочками, разбирал скопившиеся за неделю документы. Надо сказать, чертовски не хватало секретаря, но Мансуров остался в Дальнем, а искать замену, честно говоря, не хотелось.

– Ваше высочество, – заглянул в кабинет камердинер с крайне загадочным выражением на лице.

– Чего еще? – не слишком-то приветливо отозвался я, отправляя в корзину опус очередного прожектера, решившего разбогатеть на поднятии со дна реки топляка и предлагавшего завезти для этой цели к ним в провинцию аляскинских индейцев.

– К вам посетитель.

– Что еще за…

– Дядя, это я, – появился из-за спины слуги цесаревич.

– Никса? – удивленно посмотрел я на племянника.

– Да. Вы верно, заняты, но нам непременно нужно переговорить.

– Ну что же, проходи.

– Благодарю, – вежливо отозвался Коля.

– Будешь что-нибудь? Чай, кофе… булочки вот удались сегодня.

– Спасибо, я завтракал.

– В таком случае я готов тебя выслушать… кстати, где твои спутники? – поинтересовался я, сообразив, что не вижу ни воспитателя, ни гувернеров, ни вообще слуг, в обязанности которых входило сопровождать цесаревича во время прогулок.

– Я, некоторым образом, пришел сам.

– Сбежал?

– Можно сказать и так.

– Что ж, надеюсь, причина у тебя веская.

– Очень. Простите, у вас наверняка полно своих забот, но… я очень хочу отправиться на Дальний Восток. С вами!

– Хм… и откуда, позволь спросить, такое горячее желание?

– Видите ли, дядя Костя, – выдохнул Николай. – Я всегда делаю то, что велят мне взрослые. Усердно учусь, молюсь, присутствую на важных мероприятиях, стараюсь быть вежливым и приветливым… да, я прекрасно осознаю, что таков мой долг перед Богом и Отечеством, а также всеми поколениями наших великих предков, но….

– Никто до сих пор не спросил, чего же хочешь ты сам? – сочувственно улыбнулся я.

– Да, дядя Костя. Никто кроме вас. Иногда мне кажется, что вы один в нашей семье живете полноценной жизнью. Делаете, что хотите, говорите, что думаете, даже женились по своей воле…

– О-ла-ла, – едва не перешел я от неожиданности на французский. – Неужели какая-то юная фрейлина умыкнула твое сердце?

– Ну что вы, мне ведь всего четырнадцать.

– Тебе уже четырнадцать! Впрочем, нет так нет. Продолжай.

– Это, собственно, все. Я просто хочу почувствовать хоть немного свободы. Посмотреть мир, участвовать в настоящем приключении или даже побывать в бою, как ваш сын!

– Так, а вот с этого момента немного подробнее. С чего ты взял, что в его жизни все это есть?

– Ну как же. Он мне писал!

– Да ладно!

– Конечно. Мы ведь с ним очень дружны. Поэтому он всегда и все мне пишет. Как скитался по джунглям в Южной Америке и помог бежать из рабства чернокожей девице. Как сражался с немирными индейцами во время осады Ново-Архангельска, а потом, когда война благополучно завершилась, охотился с ними на медведя.

– Твою ж маман! – не смог удержаться я от проявления чувств. – Что, прямо вот такими словами?

– Да.

– И мне никто не доложил…

– Он пишет молоком между строк, а я, чтобы прочитать, нагреваю на огне свечи.

– Да что б меня, – схватился я за голову, пытаясь удержаться от смеха. – Надо ж было рассказать ему об этом способе…

– Вы поможете мне? – с надеждой посмотрел на меня племянник.

– Хорошо, – не смог отказать я цесаревичу. – Ничего не обещаю, но обязательно переговорю с твоими родителями. Больше того, у нас уже был разговор на эту тему…

– И что они сказали? – загорелся мальчишка.

– Ничего утешительного, – немного спустил я его с небес на землю. – Но дело еще не решено. В конце концов, вода камень точит, а они не смогут держать тебя при себе постоянно.

– Я так благодарен вам…

– Не торопись. Будет еще время поблагодарить. Тем более, что мы сделаем это прямо сейчас… Не сойдешь с курса?

– Ни за что!

На наше счастье, отсутствия наследника престола никто не заметил и тревоги не поднял. Так что мы спокойно вошли в Зимний дворец, после чего Никса вернулся в свои покои, а я направился прямиком к брату.

– Костя? – немного удивился тот. – Не ожидал, что ты придешь так рано…

– Мне еще погулять?

– Ну что ты. Знаешь, оно скорее и к лучшему. Нам нужно поговорить.

– Ты даже не представляешь как…. впрочем, начинай.

– Я в последнее время много думал о том, что произошло между тобой и Горчаковым. Старался посмотреть на это дело с разных сторон, взвешивал и так, и эдак…

– Не слишком обнадеживающее начало…

– Не перебивай меня, пожалуйста! Я хочу, чтобы ты понял, мне очень непросто далось это решение. Что на моих плечах лежит ответственность за страну и будущее династии…

Надо сказать, что в этот момент у меня внутри все похолодело. Сашка, при всей моей любви к нему, никогда не был решительным человеком. Слишком уж привык к компромиссам, разного рода полумерам и тому подобным вещам. И теперь, кажется, собирается меня слить, просто не знает, как об этом сказать…

– У вас с Александром Михайловичем не просто недопонимание. Вы выразители двух разных доктрин. Одна осторожная, требующая терпения и маленьких шажков, а другая смелая и твердая. Можно даже сказать, бескомпромиссная… Поэтому, когда князь Горчаков подал мне прошение об отставке… я его принял!

– Что ты сказал?

– Ты что меня совсем не слышал⁈ Я отправил Горчакова в отставку!

– Не ожидал…

– Ты всерьез думал, что я выберу его? – кажется, искренне удивился император. – Костя, ты – мой брат! Главная опора моего царствования… а еще ты чертовски везучий сукин сын! И просто не можешь проиграть!

– Спасибо, Саша.

– Не за что, – усмехнулся в густые бакенбарды император. – Но теперь нам нужен новый министр иностранных дел. Скажи, ты серьезно предлагал на этот пост Муравьева?

– Да. Полагаю, он именно тот, кто нам нужен. Человек достаточно решительный и готовый драться за интересы России. Но при этом знающий, компетентный и способный к нестандартным решениям.

– Ну не знаю. Я думал, он нужен тебе на Дальнем Востоке…

– Скажу честно, заменить его будет непросто. Но…

– Ну, говори, говори!

– Нужно решительно очистить авгиевы конюшни нашей внешней политики от наследников и продолжателей дела графа Нессельроде!

– А разве Горчаков не сделал этого?

– Как видишь, нет. Увы, я помню, что сам рекомендовал Александра Михайловича на эту должность, и мне горько осознавать, что ошибся, а он оказался таким же перестраховщиком и сторонником «европейского концерта», как и его предшественник. Слава Богу, хоть от «священного союза» немного отошли.

– Не вини себя. Не ошибаются лишь те, кто ничего не делают. В конце концов, если твой новый протеже не оправдает надежд… кстати, как думаешь, быстро ли он сможет прибыть в Петербург?

– Главное как можно скорее известить его о новом назначении. Уверен, что он сможет побить мой рекорд.

– А как же Дальний Восток без вас обоих?

– Поверь, я не задержусь тут лишней минуты. К тому же, там есть, кому присмотреть за делами…

– Ты о Стасе? – иронически посмотрел на меня царь. – Впрочем, тебе виднее, я ведь совершенно не знаю свою невестку с этой стороны.

– Поверь, она еще сумеет тебя удивить.

– Не пугай, пожалуйста, – засмеялся брат. – Кстати, а ты чего хотел-то?

– Что? Ах, да. Совсем забыл… Саша, нам нужно поговорить о твоем сыне.

– А что с ним? – насторожился царь.

– Он славный юноша. Умный, добрый, способный. Но ты и Мари слишком его опекаете, а мальчишке нужно хоть немного свободы.

– Что за вздор? У него достаточно свободы… погоди, неужели ты снова об этой нелепой идее с путешествием⁈

– Отчего же нелепой? Мы с тобой оба путешествовали, и это определенно пошло нам на пользу. Однако же при всем при этом, скажи по чести, много ли видно из кареты, вокруг которой скачет казачий конвой? Что твой наследник узнает о жизни, глядя в ее окно?

Надо сказать, что разговор у нас вышел непростой. Более того, ни до чего определенного мы в тот раз не договорились. Александр, конечно же, понимал необходимость разностороннего развития для будущего императора, но Николай и впрямь был еще слишком юн. Но начало было положено, а я, вернувшись к себе, посмотрел на дагеротипный портрет сына, и рука невольно потянулась к ремню. Ох и получит у меня «охотник на медведей и похититель чернокожих девиц»!

Глава 21

Деревяный, построенный на верфях в Нью-Йорке пассажирский пароход с гордым названием «Пасифик» был относительно невелик. Всего чуть меньше 900 тонн водоизмещения, оснастка – трехмачтовый барк, и паровая машина в 275 индикаторных сил, приводившая в движение два гребных колеса. На мерной миле он выдавал 16 узлов, что весьма неплохо.

Он позволял с достаточным комфортом разместить на борту пять с половиной сотен пассажиров. Те, кому позволяли средства, приобретали в прежние времена отдельные каюты, могли обедать в салоне судна, а пассажиры третьего класса занимали места в кубриках и питались в отдельной столовой. Такой формат меня вполне устраивал. Да, «Пасифик» был уже не новым – он вышел в свое первое плавание восемь лет назад, но его набранный из первоклассного американского дуба корпус оставался все еще крепок для океанских рейсов. Последние годы он трудился на правительство Никарагуа, но вот уже пару лет стоял на приколе без дела.

Потому и обошелся он недорого. Цену удалось сбить еще и за счет того, что машина его оказалась неисправна, а засорившиеся котлы давно требовали капитальной чистки. Однако механики с пришедшего в Панаму фрегата «Светлана» довольно быстро сумели разобраться в поломке, а нанятые здесь же на месте портовые рабочие выщелочили нам котлы.

Я же, увидев название и оценив ходовые возможности, тут же решил, что оставшийся до Дальнего Востока путь мы проделаем именно на нем. Мы – это ваш покорный слуга и его юный племянник, путешествующий под именем графа Северова. Которым одинаково понравился и сам пароход, и его имя в честь «Великого океана».

Не спрашивайте, чего мне стоило уговорить царственную чету отпустить цесаревича со мной. Даже целиком и полностью доверявший мне Александр хмурился, очевидно, прикидывая про себя, зачем мне это понадобилось? А уж Мари и вовсе сопротивлялась, как могла. Тем не менее, мне удалось ее уговорить, клятвенно пообещав, что с ее дорогим первенцем ничего не случится.

Зачем я настоял? Ну даже не знаю. Во-первых, захотелось помочь племяннику избежать уготованной ему судьбы. Во-вторых… увидел в его окружении незнакомого мне прежде чиновника. Числившийся учителем русской словесности он был худощав, аккуратен, весьма недурно образован и умел убеждать. А еще его фамилия была Победоносцев. Узнав об этом, я твердо решил избавить цесаревича от его опеки и в конце концов преуспел.

Одного его со мной, конечно, не отпустили, приставив для сопровождения его новоназначенного воспитателя знаменитого аристократа и покровителя искусств графа Сергея Григорьевича Строганова [1] и небольшой штат слуг, но это в любом случае лучше, чем целый пароход с придворными и прислугой.

И все же Рождество нового 1858 года нам пришлось встретить в Петербурге, но уже в канун 1 января мы выехали вместе с одним из батальонов аландцев по железной дороге на запад. Короткий переезд в Восточную Пруссию, и вот мы опять в вагоне на пути в Гамбург. Затем посадка на борт парохода, и все. Можно сказать, что Европу проскочили одним махом, в конце концов, там он совершенно точно еще побывает, но вот Америку я ему все-таки показал. И в первую очередь, конечно, Нью-Йорк.

Есть в этом относительно молодом и быстро растущем городе своеобразная прелесть. Невообразимая в Старом Свете демократичность в общении, нисколько не противоречащая благопристойности свобода нравов, а еще доступный даже не слишком состоятельным жителям комфорт, возможность заниматься предпринимательством и многое другое.

При этом я не удержался от того, чтобы разъяснить некоторые нюансы политического устройства, включая совершенно бесстыдную коррупцию и непотизм, именуемый в нашем богоспасаемом отечестве кумовством.

– Для чего вы все это мне рассказываете, дядя? – спросил однажды внимательно выслушавший меня Николай.

– Для того, дорогой мой Никса, чтобы когда тебе начнут рассказывать, как у нас все плохо, а здесь хорошо, ты понимал, что реальность далеко не так однозначна. И что свобода без дисциплины и должного контроля со стороны власти может превратиться черт знает во что.

– А дисциплина и контроль без свободы?

– Это еще хуже, мой мальчик. Твой дед пытался сделать что-то такое с Россией и не преуспел. Страна не может быть казармой, а люди солдатами, но при всем при этом упаси Бог превратить ее в один большой рынок. Между этими крайностями нужна золотая середина…

– И как же ее достичь?

– Хороший вопрос, на который у меня, к сожалению, нет простого ответа. Нужно много работать, не боясь ошибиться, а когда ошибки все же случатся, исправлять их. При этом быть милостивым к слабым и строгим к сильным. Можно быть снисходительным к мелким прегрешениям, но никогда, слышишь меня, никогда не прощать большие. Ну и, конечно, собрать вокруг себя команду единомышленников. Людей, которым сможешь доверять.

– Таких, как вы?

– Вроде того, с той лишь поправкой, что я серьезно старше тебя, и когда ты начнешь царствовать, из меня уже песок посыплется. Так что ищи молодых и целеустремленных. Тех, у кого горят глаза, а сердца еще не остыли…

– Дядя Костя, – внезапно перешел на «ты» цесаревич. – Мне многие говорят, что представителю высшей власти следует проявлять милосердие и снисходительность… а ты часто бываешь милостивым?

– Н-да. Уел… Нет, я не могу себе этого позволить. Ну так ведь я и не царь.

– А…

– Остановись, Коля. Я знаю, что ты хочешь спросить, но этот вопрос уже сам по себе государственная измена… Впрочем, я тебе отвечу. Нет. Что бы обо мне ни болтали придворные сплетники, я никогда не хотел и не хочу высшей власти!!!

– Я вовсе не это имел в виду, – смутился цесаревич.

– Знаешь, четырнадцать лет назад, когда ты только родился, отец привел нас к тебе в комнату и заставил присягнуть тебе как будущему наследнику. И я не намерен нарушать свое слово!

За долгий путь у нас не раз случались такие доверительные разговоры. Мы вообще часто беседовали обо всем, что видели вокруг. Причем я частенько забывался и рассказывал то, о чем еще не знала современная наука, в частности о цивилизациях Мезоамерики, упоминая города, которые найдут только в ХХ веке. Но поскольку в России об этой части света вообще мало что известно, то даже внимательно прислушивавшийся к нашим разговорам Строганов ничего не заподозрил.

Кроме того, я решил, что доверенному мне наследнику престола не помешает укрепить организм, и стал понемногу приучать его к закаливанию и физическим упражнениям. Это, разумеется, не слишком нравилось Сергею Григорьевичу, но выступать против он не посмел.

Так что путешествие наше оказалось не только познавательным, но и полезным. Да к тому же еще и скорым, потому что уже 12 марта 1858 года мы бросили якорь в бухте Талиенвань, посетив перед этим столицу Аляски – Ново-Архангельск и остров Русский, где раскрывшего свое инкогнито цесаревича встречали с большой помпой и искренней любовью. Вообще отношение простых русских людей к царской династии меня время от времени просто поражало. И обманывать такое доверие великий грех. О чем не преминул заметить племяннику.

Увы, необходимость посетить владения Русско-Американской Компании и новоприобретенные острова с тем, дабы продемонстрировать их юному князю, лишило нас возможности сделать сюрприз. Ибо когда «Пасифик» пришел в Дальний, там уже разгружалось несколько судов, перевозивших войска для будущего похода. Так что о нашем скором прибытии все знали.

Собранные ради такого случая корабли дальневосточной эскадры были расцвечены флагами, команды их пущены по вантам, а в промежутках между залпами салютов гремело раскатистое – «ура»! Воодушевленный столь теплой встречей цесаревич радостно улыбался и приветствовал своих будущих подданных, то махая им рукой, то прикладывая ее к козырьку фуражки.

Семья встретила нас в почти достроенном «доме наместника», который местные жители втихомолку именовали дворцом. Впереди стояла немного бледная Стася с Николкой, а чуть позади сверкающая белозубой улыбкой Габи с младенцем на руках.

– Я б такую тоже освободил, – вполголоса заметил Никса, ставший в последнее время живо интересоваться представительницами прекрасного пола.

– Полагаю, у вашего высочества еще будет такая возможность, – с трудом сдержав смешок, хмыкнул я, после чего бросился к жене и, не обращая ни на кого внимания, обнял ее.

На какое-то время все вокруг померкло. Я не хотели никого ни видеть, ни слышать, а лишь смотреть в ее лучистые глаза и целовать в истосковавшиеся за время разлуки губы. С трудом вернувшись в реальность, я обнял старшего сына, потрепав ему при этом с трудом приглаженные вихры, после чего принял на руки Константина-младшего. Так его назвали в мое отсутствие.

– Кажется, можно было придумать что-то более оригинальное, – тихо пробурчал я, любуясь насупленной моськой спелёнатого младенца.

– Прости, милый, но для меня существует только одно мужское имя, – мягко улыбнулась в ответ жена.

В этот момент утомленный церемонией встречи Константин Константинович подал голос, после чего мне пришлось вернуть его Габи.

– Не могу понять, в чем дело, – рассказала потом жена. – Маленький Костя почему-то успокаивается только у нее на руках.

– А я уж подумал, что она стала его кормилицей!

– Как тебе не стыдно, – укоризненно посмотрела на меня Стася. – Габриэль порядочная девушка и очень хорошо заботится о нашем сыне. Признаться, после родов мне долго было нехорошо, и вся забота о нем легла на нее.

Увы, но долго наслаждаться семейной идиллией мне не дали. В Дальний то и дело прибывали новые войска, которые где-то нужно было разместить, чем-то кормить, и даже перевооружить. А прекрасно справлявшиеся с этим ранее командиры и начальники вдруг разом растеряли все свои компетенции, прибегая ко мне за санкцией даже на совершенно пустяковые дела.

– Сволочи вы, а не подчиненные! – вздохнул я и принялся за дело.

Несмотря на то, что строительство казарм, именуемых на местный манер «импанями», не прекращалось даже во время моего отсутствия, для размещения такого большого количества войск их категорически не хватало. Пришлось занимать фанзы здешних обывателей, наскоро возводить новые бараки, рыть землянки и даже ставить палаточные городки. Последнее, впрочем, было крайней мерой, поскольку климат здесь хоть и теплый, но все же отнюдь не тропический.

Хватало проблем и с продовольствием. Привычного для русских пшена или гречки катастрофически не хватало, а имевшийся после взятия Тяньцзиня в изобилии рис и гаолян надоели, что называется, хуже горькой редьки. Ситуация с мясом была немногим лучше, но только за счет время от времени пригоняемых казаками Тацыны стад. Стоило им немного задержаться, как приходилось вводить по четыре постных дня в неделю. Выручали рыбаки, число которых несмотря на мои указы не только не уменьшилось, но даже увеличилось.

Впрочем, нет худа без добра. Многие пожелавшие остаться или даже переселиться в Квантун китайцы решительно настроены порвать с цинскими порядками, для чего отрезают себе косы, демонстрируя таким образом готовность к переменам. Некоторые, по словам священников, активно интересуются православием и даже пытаются сменить веру. Один Бог знает, что из всего этого может выйти…

Кстати о Тацыне. Как оказалось, хитрый казачий генерал был неподалеку, но не торопился ко мне навстречу, появившись только на третий день, но во главе огромного обоза и большого стада крупного и мелкого рогатого скота.

– И где же ты пропадал? – поинтересовался я, узнав об этом пикантном обстоятельстве от всезнающего Беклемишева.

– Та я подумал, что мне к вам в очи лезть? – лукаво усмехнулся наказной атаман. – Вы ж, поди, по жинке соскучились, та по сыновьям…

– Это не значит, что тебя увидеть не хочу. Что скажешь про Маньчжурию?