Текст книги "Русская красавица. Напоследок"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

– И часто ты водишь в эти места женщин, утомленных длительным одиночеством? – я не люблю фальши, я не люблю делать вид, будто не происходит очевидных вещей, потому говорю почти напрямую. Смотрю, по крайней мере, так, что трактовать мой взгляд, как обычный дружеский уже не получится.

– А, ты в этом смысле, – как-то смешавшись, отвечает Кир. А потом находит совершенно идиотский, можно даже сказать оскорбительный для меня ответ: – Не бойся, в этом смысле я никаких иллюзий не питаю. – отводит глаза и продолжает с невесть откуда взявшейся горечью, – Кто я такой…

От моей длительной смертельной обиды Кира спасло лишь то, что он, как оказалось, обманул».

* * *

Артур чувствовал себя малолеткой, которого взрослые тети заставляют смотреть проногорафию. И противно, и стыдно, и глаз нельзя оторвать… Он снова закурил, забыв о недавнем своем решении соблюдать приличия. Глубоко затянулся, краем сознания подметил, что вообще-то никто не заставляет его так мучаться, но все равно, с видом и в состоянии героя, восходящего на эшафот, снова погрузился в чтение:

«Между прочим, мои ангелы-хранители держались настороже: подавали знаки и всячески пытались сорвать поход. Вплоть до полного маразма и откровенной мистики. Случилось невозможное – прославленный гид, истоптавший с группами все маршруты, и вдруг заблудился.

– Скажите, а где тут экстренный спуск? – у большого, добротного дома, отчего-то именуемого «домик лесника» происходит какой-то сабантуй. Летняя кухня полна народу, рядом – разнокалиберные машины с разнобуквенными номерами. Некоторые присутствующие кивают мне, как старой знакомой. Узнаю в них местных.

То есть, совсем местных – тех, кто тут живет все время, разумеется, нет. Кроме сумасшедшей старухи, которая жила испокон веков вместе с козой в домишке сразу у окончания серпантина, я таких не знаю. В основном, местными тут именуют нас – тех, кто приехал на сезон или приезжает каждый день, чтоб работать на горе.

Кивать-то мне кивают, а вот ответа никакого не дают. Уж слишком громко кричит музыка. Кир морщится. В его системе ценностей подобное поведение на горе – нарушение всех канонов.

– А то, что ты, весь из себя такой туристический, и вдруг не помнишь, где обещанная тропа – это не нарушение?! – подкалываю его. Кир молча пожимает плечами.

По Таракташу он спускался очень давно, и помнит лишь примерное местонахождение начала спуска. Потому мы последние тридцать минут блуждали туда-сюда, исследуя каждую ложбинку на предмет начала спуска… Хорошо, что нынешняя наша дислокация находится довольно далеко от лагеря, и все эти плутания никак не могут сказаться на могучем Кировом авторитете…

– Должна быть такая совершенно незаметная, узкая тропка, – растерянно пояснял Кир, возвращаясь из-за очередного валуна.

– Наверное, и есть, – смеялась я в ответ. – Настолько незаметная, что нам ее не найти…

– Вот же ж! – Кир смешно всплеснул руками и показал небу кулак. – Высшие силы демонстрируют чувство юмора. Пятый год вожу всевозможные группы, делю свой Крым с совершенно незнакомыми людьми, радуюсь этому и радую их. А тут, раз в жизни решил устроить экскурсию, дабы произвести впечатления, и вот, тропа пропала… Совершенно… Может, уже никуда не идти? Стемнеет скоро, ты и не увидишь ничего. Но так не хочется возвращаться…

Разумеется, я тут же забыла, что мы ищем и куда идем, купившись на эту лесть. Все-таки влюбленная женщина – странное существо. Вроде и сильная, и умная, и самостоятельная, а, стоит услышать сомнительный комплиментишко от предмета своих симпатий, так сразу растекается, как шоколад на солнце, и позволяет своим мозгам стать такими же липкими, вязкими и бестолковыми. Короче, вместо того, чтоб сворачивать экспедицию, я захлопала глазами и с интонацией «Ах! Господин назначил меня любимой женой» пролепетала что-то вроде:

– С тобой, мне не страшна любая темнота!

И, хотя речь шла вовсе не о моем страхе, а о бессмысленности экскурсии, при которой невозможно ничего рассмотреть, мы оба сделали вид, что мое утверждение развевает все сомнения. Оставалось только найти тропу. Тогда я и решила спросить у людей, ближайшее скопления которых находилось всего-то в километре от наших исканий. Кир недовольно скривился – этот шаг, разумеется, страшно дисквалифицировал его. Скривился, но возражать не стал. Нужно же было что-то делать… И вот мы пришли к домику лесника.

– Что вы спрашиваете, ребятки? – одно из знакомых лиц, оторвавшись от стола, подходит к нам. – Экстренный спуск? – хохочет. – Вы б еще аварийным выходом тропу обозвали. Тут она…

Оказывается, начало тропы лежит почти возле самого дома, а мы его просмотрели и ищем невесть где… Поизумлявшись собственной глупости, мы оспасибили сабантуйщиков моей улыбкой и Кировыми устными благодарностями и пошли вниз. Мы все-таки пошли вниз…

Немного отойдя от плато, мы тут же попали совсем в другой мир. Это Рим, это Древняя Греция, это что угодно, но только не доступные с детства и потому привычные открыточные пейзажи. Оказалось, скалы и горы это совсем не одно и тоже. Суровые и величественные, остроглавые и немного мрачные, словно католические капеллы эпохи возрождения, они взирали на нас со своего высока, и я физически ощущала, как делаюсь все меньше и меньше…

– Куда ж меньше-то? – смеется Кир. Мы как дети держимся за руки и с распахнутыми ртами продвигаемся вниз. За руки – ни-ни-ни – исключительно из соображений моей безопасности – мало ли, подверну ножку на каком камушке, буду потом до самого низа таракташить. А рты распахнуты – от удивления. Все-таки поразительно красивее места, сумасшедше-потрясающе невозможно красивые… Тропинка вьется в междускальях, из расщелин кое-где веет настоящим могильным холодом. На особо крутых участках, кто-то любезно поставил перила. Держаться за них опасно: шатаются от запущенности. Но сам факт впечатляет – вот времена были! Даже о таких малопосещаемых самодеятельных тропках люди заботились. Я представила, как какой-то суровый горец, смотритель здешних мест, плюет на жалкую зарплату в советском бюрократическом лесничестве, и работает не из-за нее – а для людей и гор. Заботливо обходит свои владения, следит, как сделать так, чтоб человек и природа не навредили друг другу, переживает…

– Если бы в цели егерей ставили такое слежение, – уличает меня в наивности Кир, – То людей бы к природе попросту не пускали. Это единственный способ защитить природу пагубных влияний человечества.

– Неправда! – кричу, – Абсолютная чушь! «Я тоже капелька вселенной!» В смысле, человек – часть природы, он создан ею, рожден в ней, и значит может быть не во вред…

– Беда в том, – Кир говорит очень серьезно, и я понимаю вдруг, как для него все это важно. – Что ты говоришь совсем о другом человеке. Мы – современные люди – новая раса. Принципиально новая. Нас природа не создавала, мы – синтетические. По крайней мере психология наша сплошь искусственна. И потому мы враги дикой природе… Нас нельзя пускать к ней.

На миг мне делается страшно. Он сумасшедший, совершенно ненормальный и трагичный. Он полон горечи и обреченности, причем совершенно без повода. Он ждет беды, все время ждет беды… Но при этом…

– Чего ты испугалась? – теперь он смотрит с нежностью. – Я сказал что-то не то?

… при этом он чувствует меня, читает мысли и кажется ужасно надежным.

– Не знаю, – признаюсь довольно честно. – Я не хочу наполнятся твоим скептицизмом. Мы – дети природы, мы не отвержены ею… Я люблю мир.

– Значит, и я люблю…– неожиданно сдается Кир, а потом окунает меня в целую гамму безумных мыслей пояснением: – По транзитивности…

Упс! Если я правильно помню, транзитивность, это когда из того, что некто Х как-то относится к некту У, а некто У также относится к Z, следует, что X к Zту также неравнодушен… То есть, выходит, что… В пору было честно спросить, верно ли я помню трактовку этого «умного слова». Вместо этого, руководимая каким-то идиотским желанием производить впечатления полного единомышленника, киваю с пониманием . По кировской реакции вижу, что он ожидал какой-то другой реакции, смущаюсь и тут… Как всегда от позора меня спасает случай. Или напротив – окунает в него… В общем, неожиданно налетевший ураган принес с собой ливень.

– Под навес нельзя! Может, будет камнепад! – оттащил меня от мизерного углубления в скале Кир. Эх, ну почему мы уже прошли все пещеры и расщелины???

Через пять минут насквозь мокрые мы добежали до более пологих и менее скалистых мест. Камнепад, по мнению Кира, здесь нам не грозил. Жиденькие кроны деревьев совершенно ни от чего не спасали… Вымочив нас до самых печенок, непогода умчалась куда-то дальше. Нужно было отжать вещи. Мы пытались не поддаваться на все эти провокации обстановки, выжимать вещи – все, все, без всяких скрытых мотивов все-все, потому что текло с каждой нитки, и, чтобы не простудиться… В общем, я стояла совершенно голая и собиралась напялить уже отжатый свитер и приняться за выжимание рубашки, джинсов и белья… Ну и, разумеется, поскользнулась. И поехала вниз по свежей грязи, размахивая оставшимися в руках вещами, и ногами… Кир нагнал меня в два прыжка, чтоб поймать. Впрочем, я сама уже уцепилась за дерево, да и особо скользкий кусок грязи вот-вот бы закончился. Я попыталась принять целомудренную позу, но свитер снова был мокрый:

– Ты не ушиблась? – он осторожно протянул руку. Мы посмотрели друг другу в глаза и все цивильное лопнуло, пошло мелким трещинами и осыпалось с нас, как шелуха от использованной уже косметической маски…

Грязь уже не была холодной. Место, куда отбрасывались мокрые вещи, не имело значения. Мы были дикими лесными зверями. Мы были теми самыми природными дикарями…

– Аа-а-а! – кажется, я кричала. И отсутствие необходимости контролировать силу звука заводило еще больше. – А-а-а-а!

* * *

Я не знаю, как писать об этом. Мы не разжимали рук до утра. Мы добрались до в верховья водопада УчанСу. Удивительно, но там было сухо и тепло, словно ливень бил прицельно по нам, а спускаться вниз поленился… Вещи и тела мы отмывали в ледяной горной речке. Кир развел костер из шишек, и они страшно стреляли, громким эхом оповещая окрестности о нашем присутствии. Я боялась темноты и жалась к огню. Кир обнимал и шептал что-то обадривающее.

Обсохнув, мы решили, что на трассу идти бесполезно – вряд ли кому-то взбредет в голову подниматься на Ай-Петри столь глубокой ночью. Спать не хотелось совершенно, выбравшаяся из небытия луна осветила окрестности, и мы отправились исследовать пороги водопада.

Уже утром ребята, взимающие плату за проход к водопаду таращили глаза вслед нашей потрепанной паре, покидающей вверенную им территорию.

– В этом сезоне тут довольно забавные способы снять с туристов деньги. Платят случайно, просто по незнанию. – объяснял Кир. – Полдня шляешься с группой по Большому Каньону, на обратном пути решаешь показать ребятам другую дорогу, выходишь а нее и – опоньки! – обнаруживаешь, что вход на территорию, оказывается, платный. – Кир явно не привык к длинным монологам, потому, произнося их, делается похожим на Языка. Употребляет Язычью лексику и Язычьи жесты. Меня это страшно смешит:

– Да? Не замечал, – недовольно морщится Кир. – Более сильный интеллект подавляет более слабый значит это Язычара должен быть на меня похож! А, если серьезно, мы столько лет уже вместе, что не разберешь, где он, где я а где зараза-Егорушка…

«Вот это отношения!» – с восторгом думаю я. – «Вот это настоящая дружба!» И тут же принимаюсь жалеть, что у меня вот нет такой компании, с которой бы раз и навсегда и с детства. Друзья, они как и мужья, очень ценны, когда проверены стажем. А у меня каждый раз все с нуля и с новыми совсем людьми…

– Зато всегда ярко и свежо, – утешает Кир, подсознательно набивая себе цену. – Новое – это всегда остро и захватывающе.

– Я бы хотела найти такое новое, что потом, став старым, все равно осталось бы острым и захватывающим, – говорю серьезно. И Кир, кажется, понимает. Прекрасно понимает, о чем я…

А днем Кир никуда не пошел. Отправил группу в «свободный полет». Вернее, передал руководство нанятым тут на горе инструкторам по парапланам. Многие ребята предпочли заниматься полетами, а пещеры и скалы остались прерогативой другой части группы.

Кир прошланговал полеты вовсе не из-за лени, или в качестве компенсации себе любимому за бессонную ночь. Он остался со мной, потому что я заболела. Вчерашний ливень не прошел даром.

Я лежала на животе, была абсолютно счастлива и прикусывала губу, чтоб не стонать. Нет, вовсе не от того – это было чуть позже, и сразу подтвердило тезис, что здоровый секс лучшее лекасрство от всех болезней. В данный момент я подвергалась страшной экзекуции – лечению горчичниками. Киру вздумалось лечить меня по всем правилам домашней медицины. Все бы было ничего, если бы во время вчерашнего нашего падения (правильнее писать «грехопадения»), я не стесала кожу спины о какие-то камни. Горчичники на открытые раны, штука не самая приятная. Но я мужественно терпела, подставляла спину и позволяла по всякому о себе заботиться…

Дальнейшие двое суток пролетели, как один миг. Мы были вместе, мы жили вместе, мы просыпались рядом и не сводили друг с друга глаз во время вечерних околокостровых посиделок.

Память фиксировала как-то эпизодично. Нежные ладони, теплый взгляд, крепкий чай, ласковое «Сончик!»… И острый запах чего-то фантастически цветущего, и стрекочащие вокруг насекомые, и небо, падающее прямо на нас при любых попытках взглянуть вверх.

«Вечер в Крыму, вышел Бог./ Я исчерпала свой недельный запас тепла…» Все это было, пьянило, крутило и окунало в романтичные глупости, самым главным недостатком которых является то, что они никогда уже не повторятся. А еще отношения наши носили острый привкус отчаяния. Стоило задуматься трезво, как в голове сразу включался счетчик: послезавтра, завтра, через полдня… Оба мы прекрасно помнили, что следующий месяц Кир должен провести где-то на азовском море. Их компанию вызвали туда на две смены вожатыми и отказаться было никак нельзя – ведь все давно уже оговорено и подписано… Правда, Кир, кажется, и не допускал возможности отказаться. В свою очередь я, разумеется, должна была оставаться на ЮБК. Тут во мне нуждались Морские Котики, тут меня ждали заказчики и проценты от продаж…

Мы никогда не говорили о будущем, но я не раз ловила себя на мысли, что, когда все это кончится (свою добровольную ссылку я уже ограничила окончанием этого сезона), то в Москве мы с Киром обязательно найдем друг друга и вот тогда… Сейчас, я понимаю как была наивна.

И вряд ли когда-либо уже смогу снова быть такой. Курортные романы – это обескрыленные мимолетностью настоящие любови. Как жаль, что невозможно каждое лето всерьез верить в чудо и забывать об этой мимолетности напрочь…

Артур, тебе, наверное, уже скучно? Что я тебе все романтику и романтику. Твой реализм, наверное, не выдержит такого количества глупостей. Вот хочешь, лучше расскажу смешное:

Представь, за два дня до окончания пребывания моих друзей на Ай-Петри, было решено на вечер отпустить некоторых ребят в Ялту. Меланья, Язык, Егорка и Алишер страшно хотели побродить по знаменитой набережной. Все бы ничего, если бы внизу Алишерка не умудрился попасть в милицию… О чем тут же сообщил Киру на мой сотовый. Благо, номер я ему собственноручно в блокнот записала…

Конечно, мы страшно перепугались. Вернее, перепугался Кир, потому что я попросту не успела разобрать ситуацию из его сбивчивых:

– Как?! Что ты натворил? И? Нет, ну ты точно ненормальный. Умудрился! Ну, даешь! Меланья меня убьет. Ладно, не дрейфь, скоро буду. Поосторожней там, печень лучше терять в борьбе с мировым количеством алкоголя, чем в бессмысленной драке. Выезжаю…

– Что случилось? – едва отодрав Кира от мобилки, набрасываюсь с расспросами.

– Алишерка в милисии.

– Как?! Что он натворил? – спустя миг понимаю, что последовательно и в точности повторяю все вопросы и восклицания, издаваемые только что Киром. – Меланья нас убьет, – завершаю скорбно, и, вместе с тем, весело. Невозможно без улыбки обсуждать сложившуюся ситуацию.

Оказывается, наш Алишер – честный мальчик. Именно за это его и забрали. С радостью выполнив заветную мечту сестры, он оставил ее наедине с серьезным Егорушкой, а сам отправился на прогулки по вечернему городу. Себя показать, лядей посмотреть… Выпил чего-то слабоакогольного для пущего ощущения отдыха. И вот, надо же, оказалось не везде Ялта приспособлена к таким прогулкам и распитиям. Центральная набережная – да. А вот в районе мисхорского парка ни одного туалета Алишером обнаружено не было. Что его, разумеется, не особо смутило. Нырнул в первый попавшийся закуток за каким-то неработающим киоском. Тьма тьмущая, все равно никто не заметит. Выходит – менты.

– Что?– говорят, – Ты там делал, молодой человек с нерусским именем?

– Писал, – честно отвечает «молодой человек».

– И ты так спокойно в этом признаешься, засранец?! Мы тут боремся за звание престижного курорта! Мы тут, можно сказать, днями и ночами вас, бомжар, гоняем из кустов в общественные туалеты. Да, они теперь платные, а что ты хотел, собственно? Как? Или платные или общественные? Ну это ты размечтался… Есть общественные – грязно, ужасно, но дешево. Есть кафешные – чтоб воспользоваться, прежде заказ сделать нужно. Совсем бесплатные, кстати, тоже есть. Но это по ошибке. Скоро их кто-нибудь тоже к рукам приберет…И будет прав, потому как, пока сезон, нужно все здесь заставить приносить копеечку… В общем, плати штраф. 50 грн и не копейкой больше, нам чужого не надо. Можешь сэкономить на составлении бумаг и заплатить сорок. И тебе дешевле, и нам официозом руки не марать. Что?! Нету?! А как же ты, родной, сюда приехал? А давно? Нет, правильно наши планируют. Мало того, что регистрировать приезжих нужно, так пусть каждый еще на свой счет тут какое-нибудь лаве положет. Чтобы было чем рассчитываться. А то вот так тратишь свое время, тратишь, а клиент потом неплатежеспособным оказывается…

Алишер со свойственным ему чувством прекрасного с вниманием слушает и хохочет после каждого лихого оборота. Ситуация кажется ему крайне забавной.

– Ладно, пошли в отделение… – заявляют менты, вместо предполагаемого нарушителем «пожурят, поймут, что взять нечего и отпустят»,. – Может, там поймешь, что намерения наши самые серьезные.

Ведут, как злостного преступника. В наручниках и под усиленным конвоем – все втроем. Прохожие бросают сочувственные взгляды. Кто-то – на Алишерку. Некоторые – на доблестную милицию, которая и таким прекрасным летним вечером вынуждена стоять на посту и ловить особо опасных нарушителей. Сворачивают с набережной на безлюдную темную улицу. Откуда-то из-за помойки слышится жалобный мат, тяжелое дыхание и звуки ударов. Один из Алишеркиных конвойных дергается в ту сторону. Другой властно тормозит:

– Пацанва разбирается, – небрежно кидает он. – Наверняка местные. И потом, не наша территория…

Все трое доблестных защитников курортного порядка, бдительно следя за своим преступником, заводят его в участок. Здороваются со всеми радостно, кого-то не слишком спешно просвещают относительно драки за углом. Алишерку обыскивают, не находят ничего, кроме мелочи, и сажают в обезьянник. К великому разочарованию нашего искателя приключений, сидит он там один-одинешенек. И потрепаться не с кем, и похвастать завидными знакомствами с особо опасными рецидивистами потом не получится…

Спустя время – долгое, тревожное, томительное, – Алишерку вызывают в кабинет. Из его старых знакомых там только один. А еще какой-то другой тип – явно страше. С усами и хитрой улыбкою.

– А ты с кем тут отдыхаешь? – интересуется усатый. Алишер с ранних лет уверен, что ни на какие контакты с милицией знакомых лучше не провоцировать, потому какое-то время еще тянет резину:

– Один я тут. Ну, то есть со знакомыми, но от них толку вам никакого. Они не близкие… И такие же как я необеспеченные…

Оканчивается все тем, что усатый долго разглядывает паспорт задержанного, и сообщает, что прямо сейчас будет звонить в Сумы, Алишеровской маме и сообщать, что она должна заплатить штраф за своего писающего мальчика… Этим все и решается.

– Не надо, – сдается Алишер, моментально помрачнев. – Я у знакомых займу. Позвонить можно?

Алишерка, не был бы Алишеркой, если бы и из этого звонка, не устроил мини спектакль. Нас он набрал не сразу. Сначала – девушку, которая проживала в Киеве, и которую он отчего-то считал своей. Обычно свой телефон для подобных звонков Меланья не давала, и Алишер просиживал последние карманные в интеренет-кафе. Сейчас можно было поговорить голосом.

– Привет! – романтичным тоном начал разговор он, насторожив хозяев кабинета еще в самом начале, когда набирал на диске восьмерку: (– Ты что, по межгороду звонить вздумал?! – Но у меня у всех знакомых тут только сотовые…) – Как дела? Чем занимаешься?

У присутствующих округлились глаза от такой наглости:

– Ну не могу же я разговор с «дай денег» начинать! – отведя трубку в сторону, попытался объясниться Алишер. – Меня ж тогда сразу пошлют! – и снова трубке. – Просто хотел услышать твой голос и сказать, что скучаю. Ну, пока…

Бедные менты попросту оторопели.

– Не, у нее сейчас финансовый кризис, – сообщил Алишер и успел позвонить еще старинному приятелю, с которым не виделся лет пять. – Привет, это Алишер. Давно собирался тебе позвонить, спросить, когда ты мне диск вернешь. Ты, кстати, часом сейчас не в Крыму? На Казантипе? Везет…

Тут присутствующие пришли в себя и отобрали у парня телефон.

– Все-все-все! Все понял, сейчас правильному человеку позвоню. Я только сейчас его номер вспомнил… – Алишер почувствовал, что сейчас будет сильно бит, потому набрал-таки номер Кира. И вот теперь мы мчались на выручку.

Разумеется, подобная написанной выше раскладка ситуации у нас появилась позже. Пока же мы знали одно: Алишер вышел из кустов и на строгий вопрос честно ответил: «Я там писал!» За что был забран в участок и даже сидел уже в обезьяннике. Штраф он при этом платить отказывался, и о присутствующих ментах отзывался не слишком лестно:

– Блин, нашли самого главного преступника в Ялте! – сообщал он Киру. – И главное – самого обеспеченного. А еще мать разнервировать грозятся.

Еще минут пять мы усиленно спорим. Кир пытается убедить меня, что срочно нужно идти в лагерь, чтобы изъять из Меланьевского хранилища какие-то Алишеровские бумажки. Я же считаю, что за свою природную наглость Алишер обязательно будет бит, потому, чем скорее мы извлечем его из рук разгневанных охранников порядка, тем лучше.

– Да послушай же ты, наконец! – Кир хватает меня за плечи, приподымает над землей и несколько раз встряхивает. Удивленно замолкаю. – О, подействовало, – улыбается он. – Теперь буду знать, как извлекать тебя из заготовленной речи. – Так вот, у Алишера есть две волшебные справки, которая мудрая Меланья, отправляясь куда-то с братцем, всегда берет с собой. Во-первых, Алишер косил армию с диагнозом энурез. А во-вторых, после очередных своих приключений парень схлопотал когда-то сотрясение мозга, о чем тоже имеется документальное свидетельство. Понимаешь, к чему я клоню?

– Спасены! – кричу я, хватаю Кира за руку и тащу напролом сквозь колючки с таким видом, будто изначально уверяла в необходимости посетить лагерь, а Кир, значит, отнекивался.

Чуть позже, я нервно курю на крыльце, напряженно глядя в конец переулка, где периодически из-за помойки доносится приглушенный мат и какие-то подозрительные шебуршения. Я ожидаю Кира и Алишерку.

В этот момент вместо ожидаемого штрафа на стол усатый обретает бумажки совсем другого характера.

– Вы хоть думаете, кого и за что забираете?! – негодует Кир. Ныне – серьезный инструктор группы. Вероятно, когда нужно, мой мальчик умеет быть поразительно взрослым. – Он, во-первых, писяющий – на стол, словно важная карта выкладывается первая справка, – Во-вторых – дурак! – справка о сотрясении мозга приземляется аккурат поверх первой.

После некоторых ворчаний и препирательств Алишерку таки выпускают, предварительно заставив написать совершенно дурацкое заявление. Если верить парню, текст оного звучал так:

«Я такой-то такой, тогда-то и там-то писал. Каюсь. Постараюсь больше не повторять. Претензий к правоохранительным органам не имею».

Весело хохочем, обсуждая все это происшествия, бредем, плутая в темноте, в сторону верхней трассы. Меланья уже дважды звонила, возмущенно интересуясь, почему мы не прибыли с оговоренной группой автобусов. Истинные причины Алишер попросил сестре не раскрывать.

– И как вы догадались только, Кирилл Антонович? – тема давно уже обсосана, но Алишеру нравится ликовать, потому он снова и снова возвращается к описаниям происшедшего. – Ведь сразу додумались! Сообразили, чем их приструнить… Во, голова!

Притихший Кир молча смотрит на проносящиеся мимо стекол тормазнутого автобусика лапы ночных деревьев. Без гитары Кир неохотно поддерживает разговор с воспитанниками. Он любит полутона и боится конкретики, потому при детях или молчит, или поет, или глаголет какие-то уж совсем непреложные истины вроде правил установки палатки. Со стороны это кажется силой характера, на самом деле – страх лишится авторитета. К счастью, у меня хватает ума держать эти свою психологические наблюдения при себе.

Автобусик наш тормознутый во всех смыслах. И потому, что в самом начале серпантина мы тормознули его и попросили взять с собой на гору, и потому, что едет он медленно-медленно, тяжело-тяжело, и потому, что водитель никак не может понять, что мы живем на Ай-Петри и все пытается отговорить нас от подъема:

– Завтра бы ехали! У нас там знаете как холодно! Ну зачем на ночь глядя, еще и с девочкой…

– Да мы третий день уже там стоим, а она, – разговорчивый Алишер кивает в мою сторону. – Второй месяц.

Дедушка водитель то ли глуховат, то ли относится к типу людей, которые в приницпе – из-за слабости душевного слуха, а не физического – воспринимают только свои слова. В общем, он все продолжает свои советы.

– Тогда уж сразу в приют идите. Это вроде и гостиница, а по цене – приют… – советует он, и я тут же вспоминаю, что дедушка несколько раз наведывался к нашим горноспасателям, и те, конечно, обещали ему (как и всем) процент от выручки с приведенных к ним клиентов.

– Нет, все-таки вы – Кирилл Антонович – Человечище! – Алишер снова переключается на интересующую его тему. – И ведь догадались же!

Несколько позже, Кир расскажет мне, что догадался не просто так. Не так давно их с приятелем – ни в чем не повинных, но, видимо, чем-то подозрительных – забрали в участок. Позже оказалось – по ошибку. Спрашивали какую-то чушь, про изнасилованных девиц и их заявления. Забранные возмущенно дерзили, забравшие демонстрировали силу и вседозволенность. Кирке тогда досталось крепко, а приятель – допрашивали отдельно – вовремя сориентировался. Едва его первый раз об стенку швыранули, он безумные глаза сделал, свитер задрал и орет:

– Вы что делаете? Видите шов? Я после операции, ясно? Разойдутся швы – гаплык вам тут всем.

И его больше не трогали. В основном морально давили. А шва, между прочим, никакого не было. Он его сходу придумал.

Выпустили их с приятелем тогда также внезапно и без объяснений, как и забрали. Видимо то, что на них собирались повесить, уже кто-то раскрыл… А тактика поведения приятеля Киру запомнилась и понравилась. Тем более, в случае с Алишеркой, ничего придумывать не надо было – ведь на самом деле справки на руках имелись…»

* * *

«День грозно зовет,/ тащит вперед,/ гонит прочь от тебя/ заря./ Путь рубит мосты, / но все-таки ты,/ веришь в меня./ А зря…» – Кир пел, вроде бы всем, но я знала, что признания эти предназначена мне одной. Утром он уходил. Группу надлежало спустить в Ялту и погрузить в автобус вместе с Егоркой и Языком. А Меланья с Киром с послезавтрашнего дня обязаны были предстать перед новым начальством в каком-то детском пансионате на Азовском море, в селе с трудно произносимым названием. Спать никто не собирался. Группа собралась на прощальные посиделки и шансов остаться наедине у нас, кажется, не было. Хотя…

– Не люблю долгих прощаний, – тост этот был бы слишком пафосным, если бы содержал хоть каплю фальши.. – Друзья мои, мы встретимся! – говорю и чувствую, как глаза вдруг делаются влажными. – Мы обязательно встретимся! Быть может, двадцать лет спустя, или десять…

«Быть может через сто веков,/ в стране не дураков, а гениев/» – тут же начинает подыгрывать Тальковым Кир. Народ подхватывает. А я жму руки каждому и заверяю в долгосрочной своей преданности. И ухожу, сославшись на плохое самочувствие.

А потом долго еще курю на крыльце и вслушиваюсь в отдаленные:

– Кир, а давай «Все кончается» споем?

В качестве исключения в последний вечер Кир позволяет делать заказы. Обычно он принципиально поет лишь то, что «сам лезет на люди».

– Кирилл Антонович, а можно ту песню, про то, как все ушли, и мы с новыми друзьями хохочем фальшиво, потому что в кайф только старые?

Удивительным образом Кир понимает, о чем речь и начинает: «Друзья уходят, как-то невзначай…/И мы смеемся с новыми друзьями,/ А старых вспоминаем по ночам…»

Терпеливо жду, когда терпение Алишера лопнет, он попросит гитару, а окружающие напьются уже настолько, что не пошлют его куда подальше. Алишер страшно любит петь и не слишком умеет это делать… Зато – со всей душой и очень громко…

Кир не приходит даже тогда, когда от костра раздается привычная Алишеркина коронная «От старых друзей весточки нет – грустно…» Почему?

Замерзшая, захожу в дом и несколько раз громко хлопаю дверью. Пусть слышит, пусть поймет, что не сплю… Ложусь в постель, все еще прислушиваясь. Все еще веря, что вот сейчас, вот именно этот шорох окажется его шагами. Именно в это мгновение появится, дернет незапертую дверь, убедится, что тут его ждут, скажет: «Фуух, вырвался!!» и …

Засыпаю, прокручивая в голове всевозможные полуэротические картины. Засыпаю совсем. Не оставляя себе никаких шансов на прощание. Наутро в коридорчике нахожу сигаретную фольгу с надписью, нацарапанной моим карандашом для глаз: «Час болтался под дверью, боялся зайти. Не умею прощаться. Прости и спасибо за то, что ты есть.»

Как?! Когда?! Напяливаю куртку на голое тело, выметаюсь наружу. Утро! Уже утро! В приступе безумной надежды, со всех ног несусь к смотровой площадке и пытаюсь высмотреть. Поздно. На тех тропах, что в поле зрения, никого не видать. Обреченно опускаюсь на камень, нащупываю в кармане сигареты.

Тут только замечаю, что выскочила босиком и вообще в совсем неприглядном виде. Куртка, конечно, длинной до колен, но общей развратности вида это только способствует. Растягиваю губы в улыбке, приветливо машу некоторым остолбеневшим ай-петривцам – тем, что имеют дурную привычку выползать из жилищ ни свет, ни заря. Вытягиваюсь во весь рост и машу руками, будто занимаюсь гимнастикой. Веду, мол, здоровый образ жизни. Закаляюсь, дескать, потому и голая. Вряд ли кому-то мое поведение кажется убедительным. Стараясь выглядеть достойно, неторопливым шагом возвращаюсь в дом. В навсегда опустевший, обездоленный, мучающий воспоминаниями и оттого теперь ненавистный дом…»