Текст книги "Русская красавица. Напоследок"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

* * *

А перед глазами, едва опускаю веки – Артур. Стоит, усмехается. И ветер раздувает полы его пальто и волосы… Вроде радоваться надо, что так все хорошо и попсовенько у него складывается. Что не легло его навеки разбитое сердце черным пятном на мою и без того отягощенную совесть… Радоваться надо, да не радуется… А могла бы сидеть довольная, как лампа Алладина и не обращать никакого внимания, что это сравнение уже было у Медведевой…

– София, возьмите трубочку! – кричит хозяюшка мне из коридора. Угрызаемая мрачными мыслями, я с ней только что полностью рассчиталась. Выгребла все НЗ подчистую, чтобы не остаться без крыши над головой. И это правильно. Не известно какие времена у меня сейчас настанут, лучше хоть на зиму точно быть жильем обеспеченной. – София, вас родительница к телефону требует! – у хозяйки моей после расчета явно повысилось настроение.

– Спасибо! – кричу и снимаю свой экземпляр телефонной трубки с подставки. – Взяла!

– Как поживаешь? – с тягучим жеманством интересуется маман. Судя по звукам из ее трубки, закуриваем мы с ней одновременно. Значит, звонит не столько по делу сколько просто потрепаться. Тоже приятно.

Рассказывать особо нечего. На всякий случай веселю рассказкой о Сереженьке. Дескать, спасаясь от одного ухажера, чуть другого в дом не привела, да вовремя выяснила, что он вовсе не из-за меня над моими окнами расхаживал с цветами и тортиком. Вот смеху было!

– Так-так-так, – маман смеется как-то натянуто и сразу переключает тему. – Ладно, оставим праздность, перейдем к насущчном. Скажи-ка, милое дитя, что у тебя с финансами?

Только этого еще не хватало! Кртаковременые приступы ее родительской заботы обычно напрочь портили зачатки наших дружеских отношений.

Я вовсе не капризна и привередлива. Прекрасно понимаю, что мы в ответе за тех, кто породил нас, потому послушно тешу все маманские приступы, позволяя заботиться, опекать и читать нотации. Слава Богу, маман – человек занятой – потому приступы эти бывают не так часто. Мужественно соглашаюсь встретиться с портнихой, и позволяю маман воплотить давний план о моем деловом костюме. Честно несколько раз сопровождаю родительницу в тренажерный зал – «тебе – для здоровья, мне – для фигуры, отнесись серьезно и без гримас!». Не задумываясь соглашаюсь «развеяться» и терпеливо выслушиваю нудные комплименты от все еще холостого, но уже (или именно поэтому) много чего в жизни добившегося сына маменькиной подруги-партнерши. Сам этот сын мужиком был неплохим, но приходил на наши встречи также как и я под конвоем заботливое родительницы, потому непринужденной беседы у нас так ни разу и не получилось: при матери он совсем не пил, а расслабляться на трезвую голову не умел… То есть, в принципе, я в последнее время дочь вполне добропорядочная. Но только не когда вот так в лоб и про деньги.

Опыт показывал: что бы я ни отвечала на вопрос о финансах, маман всегда делала неверные выводы и отказывалась понимать мое нежелание принимать дары.

– Все хорошо, это как? – насмешливо интересовалась, вгоняя меня в красу. – Назови конкретные цифры… Какая свободная сумма сейчас наличествует у тебя в кармане? Замечательно! Пол похода в приличную парикмахерскую. И это у тебя «все хорошо»?!

Уж не знаю, где маман берет такие парикмахерские… В общем, всякое «что у тебя с деньгами?» оканчивалось всегда насмешками, цитатами вроде «впрочем, что с тебя взять,/ заходи – дам пожрать,/ ты ж небось без копья опять», моим праведным возмущением, отказом от разговоров на подобные темы и самым натуральным, учиняемым маман скандалом: «Ты делаешь все, чтобы я чувствовала себя виноватой за твое, лишенное меня детство!»

Страшно загадочными существами мне всю жизнь казались дети-мальчики. Эдакое внутренне противоречивое явление. С одной стороны – мужик. Ну, то есть сильный, решительный и прочее… С другой – ребенок. То есть как раз наоборот: слабый, нуждающийся в опеке и сюсюканьях… Не менее странным явлением, как выяснилось, становятся после определенного возраста родители-женщины. Если отец, он кем был, тем и остался, то маман из разряда опекуна постепенно переплавлялась в опекаемые. И уже даже ее ошибки – главная из которых заключалась в том, что в свое время маман отдала себя карьере, а меня – отцовско-бабушкиному воспитанию – оказывались не ее, а моей виной, и я, понимаете ли, должна была если не исправлять их, то изо всех сил помогать маман в их исправлении:

– Александра Григорьевна, простите, я не могу снова обратиться в младенца, чтобы позволить вам наверстать упущенное… – отвечаю честно, и тут же хватаюсь за сердце от своей бессердечности. И сто раз извиняюсь, и выдаю причиталки о своей глупости. А потом мы с маман долго пялимся друг другу в повлажневшее глаза, шмыгаем носами и никак не можем окончательно примириться. А потом, уже вернувшись домой, я нахожу в кармане сумочке несколько аккуратно сложенных купюр, прихожу в ярость, звоню ругаться и все начинается по новой.

То есть, как видите, дело не в скверности моего характера. Объективно известно, что внезапные приступы маманского интереса к моему финансовому положению обычно печально оканчиваются.

– Молчишь? – маман искренне удивляется. – Неужели так плохо? – тут же накручивает себя она. – Даже когда у тебя был полтинник в кармане, ты заходилась в трели о своем прекрасном материальном положении. Что же можно подумать сейчас, когда ты молчишь… – голос ее уже дрожит от непонятного раздражения. – Почему ты не сказала мне раньше? Ты же взрослый человек, ты должна понимать, что…

Ну вот, отчего она так все искажает? Я вдруг понимаю, что не испытывала еще один способ воспитания родительницы. Решаю попробовать и кладу трубку. Разумеется, ничего не действует:

– Что-то сорвалось, – с достоинством сообщает маман, перезванивая. – Вернемся к нашим баранам? Итак, как у тебя с деньгами?

Срываюсь на не слишком вежливые высказывания, о том, что речь вовсе не о «баранах», а «тараканах», причем не просто, а «тараканах в вашей, Александра Георгиевна, голове»…

– К чему вы спрашиваете, если заранее знаете, что я отвечу? И знаете также, что не поверите моему ответу, хотя, совершенно честно вам заявляю, ответ будет правдивым! – кипячусь, хотя и стараюсь выглядеть сдержанной: – У меня все отлично! Я прекрасно зарабатываю, и вполне способна позаботится о себе!!!

– Точно? – вместо ответного всплеска эмоций в голосе маман сейчас наблюдаются довольно неожиданны интонации. – Ты уверена, что не выдумываешь?

– Абсолютно! И, пожалуйста, не нужно снова пытаться разубедить меня в моей собственной состоятельности. – смягчаюсь, из-за природного неумения злиться долго. – У меня действительно все хорошо, можете не сомневаться.

– Отлично, – вздыхает маман, словно решившись на что-то важное. – Тогда попрошу тебя об одолжении. Если можно, деньги с квартирантов я временно оставлю у себя. У меня… х-м-м-м… небольшие затруднения. Намечается одна поездка, и я хочу мобилизовать для этого все болтающиеся в воздухе деньги.

Воспитывает? Издевается? В то, что у маман действительно могут возникнуть какие-то трудности, решаемые взносом наших квартирантов, что-то совсем не верится.

– Не возражаешь? – спрашивает маман, и в голосе ее при этом все-таки слышится насмешка. – Если это затруднительно, скажи, я займу у кого-то другого…

– Совершенно не затруднительно и даже приятно мне, – отвечаю в тон.

– Ну, вот и договорились. Выезжаю немедленно. Меня не будет пару недель. Как вернусь – сразу свяжусь с тобой. Морально готовься к множественным подаркам.

Только тут понимаю, что маман, кажется, вовсе не шутит. Между прочим, она уже больше пяти лет никуда не выезжала из Москвы, прикованная к фирме своим недоверием к умственным способностям сотрудников. Что могло толкнуть ее на отъезд?

– У вас неприятности? – совершенно забываю, что у моей маман никогда ничего нельзя спрашивать напрямик.

– Как посмотреть, – хмыкает она. – С одной стороны отдых – это всегда здорово. Так ведь? Я ведь давно собиралась устроить себе отпуск. И коллектив к этому готовила, и себя тренировала не переживать о них… Вот, вероятно, вся эта подготовка пригодится. Только не спрашивай, я не могу сказать куда поеду.

После некоторого давления, она все же открывается. Правда, рассказывает совсем в общих чертах.

– Есть человек, с которым у меня когда-то сложились довольно сложные отношения. – говорит она и я отчего-то понимаю, что человек этот маман глубоко небезразличен. – Мы были партнерами в сделке и пролетели. Крупно пролетели… Формально виновата была я, и он потребовал компенсации. Потребовал, понимаешь? И это после всех заверений в вечной любви и преданности, после сумасшедшей страсти и прочих головоморочений. Потребовал! С тех пор не могу вступать в отношения с бизнесменами. Ни венрю ни одному слову, понимая, чо как только дело коснется денег, вся их влюбленность разлетится, как песочная… В общем, этот мой потребовавший летел, дальше чем видел! И потому, что я не считаю себя в долгу и потому, что взять с меня на тот момент было нечего, и потому что я обиделась до состояния полной невозможности с ним разговаривать… Это было давно. Очень давно…

Человек этот, пусть будет зваться N, вскоре уехал в другую страну и, думаю, неплохо там обустроился. И вот теперь один м-м-м, говнюк, звонит мне с радостным известием. Дескать, тот тип две недели будет в Москве и непременно захочет заглянуть ко мне. «Даже если не захочет, даже если забыл давно ту историю с вашим долгом, уж будьте уверены, я обязательно ему напомню. И адреса подскажу. И суммы которыми вы сейчас ворочаете…»

– То есть тот, который говнюк, стал шантажировать тем, что напомнит о тебе Эну? – переспрашиваю, отчаянно пытаясь разобраться. – И что говнюк хочет взамен своего молчания? Александра Григорьевна, может вам нужно обратиться за помощью к тем молодчикам, что меня от Рыбки и Лилички вызволяли?

– Говнюк не требует ничего. Ему просто хочется поиздеваться. Обращаться ни к кому не хочу – нет повода. Тут ведь не в деньгах дело, никто с меня ничего требовать не станет. Говнюк просчитался. В материальном смысле приезд Эна для меня ничем не опасен. А вот в моральном… Не могу его видеть. Не хочу разбираться, анализировать, ворошить, высказывать… Тьфу! Просто мне нужно уехать от греха подальше. Отдохнуть, отвлечься – это дело… Я не хочу встречаться с N. Совсем не хочу. Когда-то я слишком любила его, чтобы теперь воевать с ним. Правильнее просто не напрягать ситуацию и не допустить встречу. В некотором смысле я даже благодарна говнюку. Он молодец, что предупредил меня о приезде N. А то я лет сто бы еще на этот отпуск раскачивалась! А так, представь: настоящие рождественские каникулы! Как в сказке, как не со мной… – маман явно все уже решила. – Жаль только, что предупредил настолько незаблаговременно. Единственные деньги на руках – твои…

– Ничего-ничего, – лепечу скороговоркой. – Это как раз не самое страшное…

– Бываю люди, встреча с которыми, увы, может окончиться только ссорой, – вздыхает маман. – И при этом, как не печально, именно ссора с этими людьми отчего-то кажется непереносимой. С N мы когда-то расстались очень холодно, но вполне достойно. Я не перенесу упреков и каких-нибудь гадостей в свой адрес из его уст…

Ух! Знала бы маман, как я ее понимаю. Интересно, это наследственность, или все женщины устроены одинаково? Объявившийся в Москве Артур был в каком-то смысле моим Эном… Толкьо еще хуже, потому что расстались мы не из-за его, а из-за моего предательства, то есть «упреки и гадости из его уст» были бы вполне обоснованы. А это еще сложнее…

– Александра Григорьевна, вы едете одна? – на миг мелькает мысль забросить все к чертям и тоже уехать…

– За кого ты меня принимаешь! – обиженно фыркает маман. – Разве может уважающая себя женщина провести раз в жизни устроенный отпуск в одиночестве?! С любовником, разумеется. С каким – еще не решила…

Ясно. Для меня поездка отменяется…

* * *

Грустные мысли табунами мотаются по сознанию. Жизнь прожита в впустую. Мир, который удалось состряпать за это время рассыпается от малейшего дуновения ветра. Совпадения, всего-навсего совпадения, а в результате – я без средств заработка, перспектив и планов на будущее. Нет, разумеется, пока руки-ноги целы, нечего впадать в уныние. Я понимаю это. Я даже примерно представляю уже к кому поплетусь узнавать насчет работы. Именно «поплетусь», потому что желания ни малейшего. Где гарантии, что мой злой рок не просочится в любое место, куда меня угораздит зайти. Снова Лиличка с Рыбкой. Или, как в случае с маман и квартирантами, снова нелепая случайность накорню подрубит вариант, в который больше всего верилось. Ведь я действительно рассчитывала на эти деньги. Как бы там не крутила носом, доказывая, что ни от кого не завишу – рассчитывала… А еще я действительно думала, что Артур всю жизнь будет помнить и желать только меня. А еще я хотела, по-настоящему хотела участвовать в том Мариковском спектакле…

– Вот, – стараюсь выглядеть, как можно бодрее, хотя в душе удивляюсь, как заставила себя все же пойти на это собеседование. Самым сильным желанием еще с утра было – запереться на все замки, отключить телефоны и ждать весны… Общение – не то, что с врагами, даже с самыми близкими знакомыми – казалось убийственно тяжелой задаче. Но вот я здесь. И даже улыбаюсь, и соображаю еще что-то понемногу…

– Заявление, – читает вслух Рыбка с протянутого мною листа, – Прошу уволить меня по собственному… – он поднимает голову. Маленькие поросячьи глазки полны искреннего недоумения. – Ты чего? Нам такого не надо. Работай себе на здоровье, нам на карман. Угнетать тебя тут никто не намерен. Что ж мы, изверги что ль, такой мелкой мстишкой заниматься? Что было – проехали. Раз уж сложилось, что ты снова под нами – давай работать. Мешать тебе никто не намерен. Мы тут такие перемены у вас в театре затеваем! Лиличка с Карпушей такого понапридумывали, будете, как сыры в масле кататься… Не дрейфь – никто тебя гнать не собирается…

– Гнали бы – не ушла бы, – вздыхает Лиличка из-за соседнего стола. Она знает меня лучше Рыбкиного, потому прекрасно понимает мотивацию: – Она не потому уходит, что боится нашей немилости, а потому, что надеется хоть как-то нам этим навредить. Но…

Ан-нет, ничуть не лучше.

– Глупости, – широко улыбаюсь. – Оба вы совершено неправы. Ухожу – во благо себе, а не во вред вам. Кстати, я тут подумала и знаю, как сделать так, чтобы мой уход прошел для труппы совсем безболезненно. Алинка. Есть Алинка, которая давно уже за всем нашими работами из зала наблюдает. Пока ее будут вводить в работу – я поиграю, никуда не денусь. Думаю, Альке пары-тройки репетиций хватит с головой… По типажу она – блестяще оригинальна…

– Ну, уж нет, – фыркает Лиличка. – Вы с ней абсолютно разные… Никаких параллелей. Как это -ее вместо тебя в спектакль вводить?

О Боже, ну за что мне эти мучительные диалоги с нессображающими?

– Умоляю! – вздыхаю совершенно искренне. – Только не сейчас! У меня нет сил ничего доказывать. Не разбираешься в чем-то – промолчи. Доверься профессионалам. Уверяю вас, Марк одобрит кандидатуру Алинки с огромным удовольствием, а сама она с большим интересном возьмется за работу. Я не стала бы говорить, если б не была уверена в этом. А о нашей с Алинкой разности… Лилия, ты уж извини… Может, ты отличный бухгалтер или секретарь, но как творческая единица – ноль. Не суди о том, чего не можешь почувствовать. Алинка отлично подходит на вес мои роли. Более чем отлично!

– Так, это все понятно, – Рыбка предостерегающим жестом останавливает меня от новых объяснений, а Лиличку, от гневной тирады возмущения. – Если будешь уходить, найдем, кем заменить. Просто, стоит ли это делать? Мы собираемся платить хорошие деньги…

– Стоит. Я не хочу иметь с вами ничего общего. В конце концов, как я могу брать эти деньги, если я не люблю вас?!

– Карпика люби, он ведь будет администраторить… Я, честно говоря, совсем не собираюсь вмешиваться, а Лилия, конечно, поможет на первых порах, но потом своими делами заниматься начнет. Твое к нам отношение никак на работу театра влиять не должно…

– И не будет. Потому что я на работу театра тоже не буду больше влиять. Решение окончательное и обжалование не возможно. Очень надеюсь, что больше мы не пересечемся…

Чувствую, что закипаю. Если немедленно не уйду, выплесну на присутствующие головы столько эмоций, что никогда себе потом этого не прощу и повешусь от стыда…

– Господи, Сафо! – Лиличка, сама того не ведая, выбивает у меня из-под ног табуретку. – Ну отчего ты так относишься? Это я, я должна на тебя смертельно обижаться! А не наоборот…

– Отчего?! – я снова не выдерживаю, и уже кричу, объясняясь. Лечу по лабиринтам своей больной психики с дикой скоростью и волочу за собой окружающих… – Да оттого, что твои интриги попросту сломали мне жизнь!

И понеслось. Я кричала о своей попранной вере в честную журналистику. О том, как Лиличкины интриги затоптали ее насмерть и лишили меня желания писать. Рассказала об Артуре, с которым могла бы жить вечно, если б не выяснилось, что он тоже часть технологий вранья. Об украденной у меня Москве. О Карпике с Нинель, которые хоть и какашки – но давние мои знакомые и вполне мы вполне могли бы сработаться, если б не пригревшая их под своим колючим крылом Лиличка. О Владлене с Боренькой, которые мои – куда уж более! – мои территории, оказавшиеся вдруг зараженными идиотским вирусом «не ссорься с сильными мира сего». О Мариковском театре, который процветал бы, не возжелай некто сделать из него шоу-труппу. О всех Лиичкиных угрозах, которые загадочным образом сбываются – пусть мистика, пусть не злой умысел, но ведь все равно нужно думать, когда угрожаешь! О маман, которую заставили уехать именно в тот момент, когда она оказалась мне нужна!

Слезы, сопли, крики… Противно! Это был откровенный срыв. Залпом выглушив половину протянутого мне испуганным Рыбкой стакана воды, начинаю приходить в себя. Стыдно? Горько. Горько, что не сдержалась и доставила присутствующим удовольствие созерцать мою слабость…

– Я не имею ни малейшего отношения к отъезду твоей матери! – Лиличка, кажется, в шоке от очередной порции моих обвинений. Надо же, ей, похоже, не все равно, что я о ней думаю… – Ни о каком N мне ничего не известно! Ты с ума сошла! Ты – ненормальная! Приятно конечно, что ты так меня переоцениваешь…– Лиличкино возмущение настолько искренне, что я теряюсь. Может и впрямь у меня помутнение рассудка. Может, и впрямь мания Лиличкиного величия?

– Я имею, – вдруг вмешивается молчавший все это время Рыбка. – Я не прощаю грубых наездов…– насмешливо склонив голову на бок, он сверлит меня глазами.

– Это еще что за новости! – Лиличка бессильно откидывается на спинку стула. – Ты?! Не посоветовавшись?! Но, зачем? Как?

Возможно, они разыгрывают комедию. Смысла в этом я не вижу ни малейшего, потому решаю все же верить в Лиличкину непосвященность. Итак, отъезд маман – личное дело Рыбки…

– Лилия, я потом тебе все объясню, – не терпящим возражений тоном, заявляет он.

– Нет уж! – Лиличка тоже мгновенно оказывается «на взводе». – Сейчас, немедленно! А что еще я не знаю о твоих деяниях? Огласите полный список, будьте добры…

– Это будет долго. Наша гостья успеет соскучиться…

Ловлю себя на том, что вовсе не рада происходящему. Внести раскол в стан врага – хорошо. Плохо не понимать, как извлечь из этого выгоду…

– Мне плевать! – Лиличка явно обжена. – Я думала, между нами, как минимум, все честно… – она опускает глаза и я вижу что левое веко ее нервно подергивается. Это еще кто из нас ненормальный?!

– Между нами – да, – устало вздыхает Рыбка. – Но какое это имеет отношения к моим действиям в окружающем мире? Я что должен был позволить какой-то шушере безнаказанно врываться в мои планы и переговоры?! Это не совместимо с моими понятиями о достоинстве… – снисходя до объяснений, Рыбка даже не смотрит в мою сторону. – Лилия, опомнись! С каких пор ты призываешь меня не отвечать на оскорбления?!

– Ни с каких! – немного успокаивается Лиличка. – Просто нужно было поставить меня в известность…

– Не счел нужным. Не хватало еще обсуждать такие мелочи. Ага! – Рыбка рад перемирию.

Теперь он оборачивается ко мне и, кажется, решает добить окончательно. – Если бы мне пришлось предпринимать что-то серьезное – я бы, конечно, обсудил… – Якобы продолжая разговор с Лиличкой, объясняет он. – А тут – ерунда. Пара звонков, несколько опрошенных информаторов., правильное веселенькое решение. Я обманул эту взбалмошную дамочку. Никакого Лешего – это кличка такая у вашего N, куда менее романтичное прозвище, правда? – я в Москву не приглашал.

Отчаянно роюсь в памяти. Никогда, ничего ни о каком Лешем от маман не слыхала. А может все-таки? Ну, не молчите подскажите же?!

Как жаль, что для удобства пользования мозгом, нет менюхи с волшебным «найти текст в файле»… Нет, сдаюсь. Никаких Леших… То есть маман долгое время хранила его в душе, ничего мне о нем не рассказывая. Значит, и впрямь задел, раз настолько не хотела ворошить его тему. Обо всех остальных своих давних приключениях маман говорила со мной довольно открыто и даже получала удовольствие от своей откровенности. У нее никогда не было подруг, с которыми можно было бы делиться опытом. С момента, как я выросла и мы стали с ней дружны, я заменила маман этих подруг. Чем была весьма довольна…

– Красиво вышло, да? – глумиться, тем временем, Рыбка, обсасывая свою победу над маман. – Дамочка перепугалась, собрала монатки… Я даже не знал… И куда вся крутизна девалась, а? У каждого человека в прошлом есть ниточка, дернув за которую можно его очень напугать… А эта мадам оказалась еще и с богатой фантазией. Я просто хотел услышать извинение. Вместо этого – получил поток отборной брани. Зато истеричка накрутила себя до такой степени, что вынуждена была сбежать из города.

– Не смей говорить в таком тоне, о моей матери! – подскакиваю я. Остатки воды в стакане выплескивается в лицо Геннадию. Само. Голова в какой-то момент теряет контроль над руками и тем, что они держат.

Немая сцена. Выхожу из-за стола, круто разворачиваюсь, направляюсь в холл.

«Интересно, Рыбка носит с собой пистолет? Хорошо, что мы встретились в людном месте. Это дает некоторую временную отсрочку. Если этот гад даже безобидные деяния маман не оставил без последствий, то мне – я уверена – он будет мстить вдвойне…»

Почти физически ощущаю, как ненавидящий Рыбкин взгляд сверлит мою спину. На плаще, вероятно, образуется прожженная дыра.

Вот и сходила на собеседование, где хотела красиво и тихо уволиться, оставшись со всеми в спокойных и сдержанных отношениях. Увольняться я, разумеется, не передумала, а вот о спокойствии приходится только мечтать…

* * *

Сказано – сделано. Пусть хоть сто раз я срываюсь, кричу и выставляю себя в идиотском свете, но от принятого решения не оступлюсь. Смеетесь? Думаете, после такого моего обращения с Рыбкой отступать попросту уже некуда? Ошибаетесь. Едва на воздух выскочила – звонок. Геннадий требует вернуться, продолжить разговор. Нехорошо, дескать, вышло. И вроде бы как даже извиняется. Не открыто, разумеется, а в обход:

– София, ну, я неправ, наверное. О матерях в таком тоне, видимо, не стоило… Ты, это, не сердись, возьми себя в руки. Нам твой уход не нужен…

– А мне нужны ваши уговоры. И не в нервах дело, я вполне уже адекватна и решение свое считаю верным. Уходя – уходи!

– Ну что ж, – трубку отбирает Лиличка. Ей, кажется, надоело уже мусолить эту тему.– В таком случае позаботься, чтобы в коллективе знали – ты уходишь по собственной инициативе. А то выставляешь нас деспотами. Пришли, разогнали людей после первого же собеседования, сломали дух коллектива…

– Вот вы о чем печетесь, – мне делается даже смешно. – Не извольте сомневаться, дезинформировать народ не стану. Клевета – не мой метод. Чао!

Через несколько часов, пряча глаза поглубже за воротник пальто, я уже подписывала у Марика заявление. Он ничего не спрашивал – видимо, был предупрежден. Только смотрел как-то очень тяжело. То ли с укором, то ли с жалостью… Объясняться по собственной инициативе я не решилась.

Так и ушла бы – тихо-тихо. Отработала бы еще несколько положенных дней до полной своей замененности и испарилась бы куда-то в дебри своей свободы. Оставалось только отметить отходную, выкрикнуть заветное: «Всем спасибо, и…» Ан-нет. Как выяснилось, злые языки – а точнее вполне конкретный язык – администраторский – оставить мой уход без комментариев не смогли. Пришлось не просто отходную отмечать, а с разборками. В конце концов, я ведь Рыбке с Лиличкой пообещала, что не позволю народ из труппы дезинформировать…

– Господа, я хочу сделать официальное заявление! – звучит сие так пафосно, что мне самой делается противно. – Не корысти ради, а потому что иначе очень обидно получается…

Глаза всех присутствующих с искренним любопытством впиваются в мое лицо. Нет, так не пойдет. Голос дрожит, морда какая-то жалкая и немного перепуганная. Нужно нести справедливость светло и широкими жестами…

– Не в том смысле, что мне обидно, а в том, что… – выходит еще глупее и мизерней.

– Давай без вступлений, девочка, – Наташа на удивление искренна и слушает довольно внимательно. – Что случилось? Отчего тебя увольняют?

Ага, значит и она уже в плену ложной информации. Прямо не Карпик, а виртуоз скоростного интригоплетения… Бедный Марик! Как он собирается с ними контактировать? Интересно, кстати, Карпик сам-то понимает, что подставляет наших новых хозяев своими сплетнями?

Нет, вы не подумайте, изначально ничего такого про официальное заявление перед коллективом у меня в голове не было. Собиралась тихо уйти, никому, ничего толком не объяснив, лишь прозрачно намекнув, что подыскала себе местечко поинтереснее. Благодаря Наташиным стараниям, все здесь давно недоумевали, отчего я – дочь столь выдающейся родительницы – и до сих пор добровольно прозябаю в условиях нашей глубоко ограниченной зарплаты. Мой уход воспринялся бы, как нечто естественное, хотя и грустное – на одного активного участника посиделок меньше будет.

Но Василий сегодня позвонил ни свет, ни заря, и предупредил о строящихся кознях:

– Этот новый наш администратор явно неровно к тебе дышит. В том смысле, что плохо относится, – хорошо поставленным голосом героя-любовника с двадцатилетним стажем, доложил Василий. – Подошел вчера к нам в курилку – мы с Джоном там как раз проблемы российской интеллигенции обсуждали – ну там, когда аванс, и как благородный человек должен поступать, в случае, если его оплату задерживают… Скандалить или оскорблено увольняться? В первом случае страдает достоинство, во втором – все остальное, ведь и не рассчитаются и кислород на будущее перекроют. Тут подходит этот красавец твой, слышит наш диалог, и, как мы между прочим, как бы совсем не в устрашение, давай тираду толкать на тему: «Отчего из театра поперли Софию Карпову?» И так у него все складно выходит, словно заранее текст обдумывал.

– Ух ты! – от неожиданности мне даже делается весело. Всегда интересно узнать о себе что-то новое. – И за что же меня? И, кстати, отчего я об этом ничего не знаю?

– Оказывается, ты страшной злодейкой в прошлой жизни была. Ужасно наших новых учредителей кинула, именно в такой же ситуации – решив из гордости что-то доказать о своем высшем в отношении них положении. Вроде бы как ты от них уволилась, чуть ли не отобрав себе гонорары за написанные ими лично книги. И вот, мол, теперь, тебе это «аукается», потому что куда не придешь работать, нехороший шлейф тянется… – Василий крутит интонацией, будто рассказывает страшную сказку маленьким детям, – У-у-у! – пугает он. – Вот, мол, ты уже в никому не известный, задрыпанный театришко устроилась, и, надо же – тут тоже настигли обстоятельства. Обиженные тобой люди пришли, перекупили нашу труппу, а потом узнали, что в ней есть ты и… – Василий выдерживает многозначительную паузу, а потом тяжело вздыхает и переключается на обычный тон: – И, знаешь, он это так противно все говорил, так плоско. Будто пример из учебника истории разбирал перед каким-то недоделанными тинейджерами. Я хотел ему в морду дать, да Джона жалко стало. Если какой скандал будет, его потом в главные виновники впишут. Ты же знаешь…

Бедняга Джон из-за своей громоздкой комплекции ужасно страдал. С раннего детства. Его мог обидеть каждый, потому что Джон был не просто крупный, а о-очень крупный. «Никогда никому не давай сдачи, никогда ни на кого не обращай внимания!» – твердили ему родители: – «Ты больше, и потому тебя сочтут виноватым. Не вмешивайся и ни на какие подначки не отвечай!» Так несчастный Джон и жил – никогда не отвечал обидчикам, но при этом все равно всегда оставался виноватым – сначала в глазах обычных взрослых, потом – преподавателей, а сейчас уже даже и правоохранительных органов. Если в радиусе километра от Джона случалась какая-то потасовка, его обязательно подозревали в участии.

– В общем, заваруху решил не устраивать, но тебе о недоброжелатели сообщить – святое дело. А то честь моя всю ночь зудела и требовала подвига…

– К венерологу обращаться не пробовали? Нехорошие признаки, – я еще немного спала, потому реагировала с запаздыванием. И даже осознав все услышанное, легко отмахнулась: – Глупости, -Карпуша ничего не знает, и строит свои догадки, судя всех по себе. Он на месте наших рабовладельцев наверняка вылил бы свою злобу в мое увольнение. Он ведь – существо недальновидное. Не понимает, что, уволив, тут же потеряет возможность своего влияния. А наши покупатели – опытные коты-охотники. Они мышь никогда есть не станут, поймают и будут мучить, чтобы не потерять игрушечку… К счастью, у меня чуть больше гражданских прав, чем у мыши. Я умею писать заявления… Так что я ухожу добровольно. Меня даже всячески пытались не отпустить. Правда, – тут до меня начал доходить реальный смысл происходящего, – Правда, кто в это поверит, если Карпик свою версию по кулуарам толкать станет…

– Ото ж! – сказал Василий, а потом поспешно добавил, – Только, я тебе ничего не говорил. Ты ж понимаешь… Мне-то куклой нашего Карабаса всего до пенсии осталось служить. Просто так – продержусь. А прессинговать начнут – не выдержу, дам в рожу…

Удивительно, что Василий действительно всерьез собирался уходить на пенсию. И считал годы до нее, как солдат в армии дни до дембеля. Никифорович, который вообще значительно старше Василия и давно уже, наверное, достиг всех необходимых пенсионных барьеров, частенько посмеивается над коллегой: «Помрешь со скуки! Пойдешь в первую встречную труппу на роль пенсионэра проситься!» Василий юморка на эту тему не принимал, заявлял, что-то вроде: «Не для того я всю жизнь пахал, чтобы, когда положенное время покоя пришло, снова на работу скакать!» и продолжал напряженно ждать старость. Удивляюсь, отчего с таким же вожделением он не помышлял о смерти, ведь она – полное и окончательное успокоение…»