Текст книги "Русская красавица. Напоследок"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Спрашиваете, буду ли стрелять на самом деле? Не спрашивайте. Я, как и положено человеку, идущему на подобное мероприятие, готова идти до конца. Готова, но страшно боюсь и надеюсь, что ничего такого не понадобится. «Боюсь» – не тот глагол. Был бы он допустим в применении ко мне – не пошла бы я никуда сейчас, а сидела бы возле спящей Альки, лила бы слезы и запивала коньяком валерьянку. Нет, не боюсь. Просто хочу миром окончить это затянувшееся противостояние.

Да, да, все еще может окончиться уговором. Я Рыбке – пачку обвинений и свои экстремистские угрозы. Он в ответ – раскаяние, обещание оставить Альку в покое и… ну не знаю, может, даже расписку. Вроде «я, такой-то такой-то, обязуюсь больше подобный сценарий к живым людям не применять».

Боже, какой бред лезет в голову! Если Рыбка в курсе Лиличкиных махинаций, то никакими разговорами я Алинку не высвобожу. Конечно, идеально для меня было бы, если б Рыбка оказался не в курсе всех грязных Лиличкиных махинаций. Вдруг он уверен, что и я, и Алинка, и Марина и Марик действительно честно собирались работать в его команде, и вовсе не были обмануты и «пойманы на крючок». Вот тогда все пройдет здорово. Я открою ему глаза, поужасаемся вместе… Он искренне возмутиться, что его добрые светлые намерения были так искажены и в такую грязь вылились… Никакие угрозы тогда с моей стороны и не понадобятся… Вдруг он нормальный мужик. Вдруг поймет и не захочет ради Лиличкиных амбиций брать грех на душу. Что они, художников себе что ли не найдут??? Зачем обязательно ломать девочку, которая не хочет больше с вами работать? Просто потому, что Лилия Валерьевна не любит, когда от нее уходят? Но разве это повод, Геннадий?

Так скажу я, и, вероятно, он поймет, и пообещает разобраться и мне не придется кричать, угрожать, доказывать, что с такими психами, как я лучше не связываться…

Что смеетесь? Изумляетесь моей наивностью? Но ведь есть же шанс на такую развязку, пусть и совсем махонький. Я как та Маргарита, вопреки всему, верящая только в хорошее. «Но капитана ждет, красотка Маргарита./ А вдруг не утонул, а вдруг не утонул!» Не глумитесь. Понимаю прекрасно, что скорее всего события будут развиваться совсем по-другому.

Выхожу из такси, старательно пытаясь не выдать волнения. Контролирую каждый мускул, отчего мгновенно делаюсь похожа на бездушный манекен. Наверняка за мной сейчас наблюдают. Хотя, охрана – интересно, где у него там охрана? Стоит у подъезда гостиницы? Обитает в предбаннике номера, вместо секретарши? – в любом случае, охрана пропустит спокойно – мне назначено.

Не удивляйтесь, правда, назначено. Уложив Алинку и вылетев из квартиры, я тут же набрала Рыбкин номер. Попросила встретиться. Еще попросила Лиличке о моем звонке не говорить: «Только, Ген, ты уж поведи себя достойно. Лилии о моем звонке пока не говори, а?»

Он пропустил развязность тона мимо ушей. Вообще, повел себя на удивление приветливо. Пообещал сохранить встречу в тайне. И встречу, кстати, назначил в довольно удивительном месте. Назвал гостиницу и номер. Ввернул что-то язвительное, мол и не сомневался никогда, что рано или поздно я все-таки внемлю его предложения рассказать все начистоту. Причем не Лиличке, а именно ему.

И еще.. То ли шутил, то ли взаправду, в конце разговора с усмешкой копируя мои недавние слова, заявил: «В общем, приходи. Только ты уж поведи себя достойно: Лиличке об этой моей новой резиденции не говори…»

Портье провожает заинтересованным взглядом, но не спрашивает ни слова. То ли уже предупрежден о моем визите, то ли не играет никакой роли в Рыбкиных делах и предпочитает ни во что не вмешиваться. Зеркало в лифте несколько пугает – нервно сощуренные глаза с отчетливыми полосками потрескавшихся сосудов на белках, ставшие вдруг резко очерченными скулы, гладко зачесанные назад волосы… Облик полный безумия и решительности. Я бы на месте портье не то, что не пропустила – сразу в милицию бы отдала. Значит, все-таки предупрежден…

Над дверью лифта лениво, нарочито плавно, издеваются цифры, показывающие этаж. Никогда еще ни один лифт в мире не передвигался так медленно!

В сотый раз прокручиваю мысленно возможный сценарий встречи. У меня в голове уже целый цикл разносюжетных фильмов на эту тему. Я не специально – сами рождаются…

Итак, охрана, без возражений, обеспечит «доступ к телу». Что дальше? Стану говорить. О бесчеловечности Лиличкиных методов. О бедной, раздавленной Алинкиной психике. О Марининой смерти и моем обращении в нежить. О том, что все это – вовсе не окупаемые проекты или там пути раскрутки, а элементарные попытки самоутвердиться на окружающих.

Разумеется, выглядеть это все будет, как стукачество. Дескать, прятки или открытые вызовы не помогают, потому я решила поискать у Рыбки управы на Лиличку. Некрасиво все это будет выглядеть, омерзительно. И, Рыбка, разумеется, укажет на это:

– А что же вы – благородный сторонник справедливости – вдруг скатываетесь к элементарному кляузичанью? – спросит насмешливо. – Ведь, если допустить, что я не в курсе изложенной вами информации, то вы, раскрывая мне глаза, свою бывшую шефиню и подругу ох как сильно подставляете! За глаза, не предоставляя возможности оправдаться, поливаете несусветной грязью. И прикрываетесь справедливостью. Не кажется ли вам, что у нас схожие методы?

Съежусь от этого «у нас», зажмурюсь на миг, активизируя все внутренние переключатели. Главное сказано. Рыбка с Лиличкой заодно и он прекрасно знает обо всех ее злодеяниях. Собственно, глупо было даже допускать обратное…

– Ты, София, сейчас пытаешься использовать меня, дабы расквитаться с Лилией, а делаешь вид, будто хочешь добиться справедливости. – Рыбка перейдет на менторский тон. – По большому счету тебе ведь наплевать на эту Маринкину сестру. Просто нужен был повод настроить меня против Лилии Валерьевны… Нехорошо! И потом, глупо! Зачем? Ведь я наверняка ее соратник и единомышленник. Любовник, в конце концов!

И вот тогда я начну действовать… Хладнокровно, в одно движение, распахну сумочку и извлеку пистолет. Предупрежу спокойно:

– Одно слово или резкое движение, и я выстрелю. – потом объясню, отчего явилась к нему: – Лиличка – сумасшедшая. Она не внемлет здравым доводам. А ты – вполне возможно пойдешь на поводу у логики. Так вот, если я не смогу остановить вас другими методами, то убью. Пристрелю, и глазом не моргнув, я до этого уже доведенная. Видите?

Ну и, разумеется, тут же раздастся выстрел. Не мой, а тот, что в меня. Будет больно. Развернусь стремительно. Не чтобы бежать – это мне уже будет не нужно, а просто, чтоб глянуть в глаза убийце – молодому бычку-охраннику, который сам будет перепуган по уши. Но что ему еще оставалось делать? На его подопечного при нем направили оружие… А мир уже поплывет перед моими глазами и затянется красным маревом…

М-да уж, невеселый сценарий получается. Ладно, будем надеяться, охрана поведет себя как-то по-другому, или, может, ее там просто не окажется.

«Диньдилинь!» – лифт наконец-то прибыл на нужный этаж. «Клац!» – несмотря на мягкий ковер сила удара моей шпильки о пол все-таки издает решительный звук.

– Ты?! – это мы изрекаем хором с Лиличкой. Обе пораженные, обе сбитые с толку… Она смотрит на меня из коридора как-то очень жалобно и непонимающе… Потом в глазах ее мелькает осмысленность. – Ты? Всего лишь? – она явно разочарована. – Тогда все ясно…

А в следующую секунду так же непонимающе на окружающий мир смотрю я, потому что двое здоровых бугаев хватают меня под руки и волокут в названный Рыбкой номер гостиницы.

Ничего себе, сюжетик! Я до такого не додумалась бы…

За письменным столом сидит Рыбкин труп. По номеру снуют люди в форме. Те двое, что все еще держат меня за руки – кажется, тоже из милиции. Я ровным счетом ничего не понимаю. Автоматически приземляюсь в офисное кресло, напротив трупа. Пристально смотрю ему в лицо. Тянусь к стакану с вином, стоящему возле моего края стола, выпиваю залпом.

– Ты что, правда, что ль, умер? – интересуюсь, прежде, чем кто-то шумный и разгневанный налетает на меня с целью отбирать выпивку…

* * *

– Ты же знаешь, знаешь, как стрелялся Маяковский да? – Лилия возбуждена до предела.

Расспросы представителей органов окончены. Мы с Лиличкой – кажется, она крепко впилась мне в локоть ногтями и утащила сюда насильно – сидим в небольшом кафе в торце гостиничного этажа. По коридору все еще снуют официальные лица. Паника еще в полном разгаре, но Лиличке уже все ясно и очень нужно выговориться. К счастью, милиция не чинит ей препятствий. Изначально мою значимость в деле по ошибке преувеличили, но, едва установив личность, сразу поняли, что рыться тут не в чем. Честно говоря, мне ужасно повезло, что Лилия оказалась на этаже Она-то и сообщила, что я – действительно старая знакомая, и ничего удивительного в том, что у меня к Геннадию обнаружилось дело, не наблюдается. Если б не это заявление, меня ждала бы совсем другая встреча. Не знаю, как насчет вежливости допроса, но вот в сумочку мою точно бы заглянули и тогда оказалось бы, что не зря они всем составом так напряженно меня ждали…

Да, да, меня ждали. Телефонные разговоры – штука не надежная. О том, что выстрел остановил сердце Геннадия за двадцать минут до того, как должна была состояться его встреча с какой-то не совсем уравновешенной дамочкой узнали почти сразу. Полагали, что новый визитер может внести в дело новые факты.

Действительно любопытно, что за ненормальная, тяжело дыша в трубку, добивалась свидания. И отчего, назначив ей время, он не стал ни отменять встречу, ни дожидаться свидания. Я рассказала, зачем шла – разумеется, умолчав о пистолете и готовности стрелять в Рыбку – и следствие сочло меня не важной. Так и было. Похоже, Генналий просто забыл, что я должна была прийти. Дела насущные оказались важнее…

– Ты слушаешь меня, Сафо? – почти кричит Лиличка. – Ты слушаешь? Перед самоубийством Маяковский был в страшно нервном состоянии. Предчувствовал начинающуюся травлю. Ты же знаешь, его прочили в очередные враги народа. Такие вещи обычно чувствуются. Во-первых, интуитивно, во-вторых, по общественным признакам: о газетные статейки с намеками, пьеса, премьеру которой не посетили важные чины… Понимаешь, к чему я? – Лиличка переходит на заговорщический шепот. – Геник позавчера жаловался мне на подобные ощущения. Он ведь тоже не сам себе хозяин. Кто-то из компаньонов не так посмотрел, кто-то плохо отреагировал на интерес Геннадия к искусству… Геник чувствовал, что скоро его попытаются сожрать. В большом бизнесе, ведь, как в партии раньше – рано или поздно начинается дележ между своими… То что ты когда-то создал, в будущем может тебя раздавить… Понимаешь?

– Моя Родина, как свинья, жрет своих сыновей, – из меня вырвалась первая пришедшая в голову ассоциация. Лиличка ею отчего-то удовлетворилась… Вряд ли знала, что это БГ. Скорее отреагировала на смысл…

– Плюс – личная жизнь, – продолжала Лилия. – После очередных, на этот раз довольно грязных разборок, отношения Маяковского и Лилии Брик решено удерживать в рамках дружеских. Да, у Лилички Брик новый любовник, и она не собирается это скрывать! Но ведь и Маяковский не остается в одиночестве! Лиличка Брик любезно познакомила с ним восхитительно красивую молоденькую актрису МХАТа Веронику Полонскую. Все это вряд ли о чем-то скажет тебе без моих пояснений… Дело в том, что, ну, в общем… О КсеньСанне Геннадия ты знаешь. Ну та, что в магазине джинсы примеряла, когда ты Сергея принялась спасать… Удивлена? Геннадий всегда был откровенен со мной. С Ксюшей он знаком уже несколько лет. Я не мешала развитию их романа. Даже способствовала, чтобы… чтобы… – Лиличка тяжело вздыхает и выпаливает на одном дыхании, – Чтобы иметь оправдание за какие-нибудь свои связи. Мол, вон у тебя, Геник, есть официальная пассия, ей и диктуй с кем спать. Да. Именно за этим я подтолкнула недалекую нашу Ксюшу к Генику. Я точно знала, что заменить меня она не сможет, свою власть над Геннадием я не потеряю. На мой взгляд, это был лучший вариант для обустройства личной жизни Геника. Ксюша как бы уравнивала наши позиции. Да, я замужем. Да, у меня широкие связи… Но ведь и Генка тоже не один… Понимаешь?

Я не понимаю уже ничего, но утвердительно киваю. Страшно хочется пить. Жестом прошу у официанта минеральной воды… Лиличка, автоматически хватает мой стакан, выпивает воду сама:

– Спасибо, мне уже легче, – говорит с сентиментальным чувством признательности в глазах и тут же продолжает рассказ. – А теперь снова в историю. Вероника Полонская – замужем, а Маяковский давно уже хочет тылы и семью, а не пылкий незаконный амур. В день самоубийства он почти безумен – умоляет, требует, грозится. Настаивает, чтоб актриса немедленно осталась с ним, и никуда больше не уходила. Эта глупая проверка ее чувств оканчивается тем, что Вероника просит лишь один вечер, чтоб объясниться с мужем, а потом обещает переехать к Маяковскому. Но в отсрочке Маяковскому мерещится оскорбление. Полонская выбегает от него вся заплаканная, и уже на лестнице слышит выстрел. Маяковский застрелился… Теперь вернемся в наши дни. Цепочку аналогий ты уже выстроила, да? Я – Брик. Ксюша – Полонская, Геник – главное действующее лицо… Так вот, сегодня Геннадий должен был встретится с КсеньСанной. Здесь. Это было, скажем так, их место… И вот представь, Ксюша закатывает истерику. Ей, видите ли, надоело входить в гарем, она, видите ли, хочет единовластия. Генка требует верности, отрекается, мол, ничего у нас с ним уже давно нет… И вот тут Ксению прорывает. Эта ехидна, оказывается, кое-чему научилась, пока грелась под нашим присмотром. Она следила за мной! Она выложила Генику обо мне всякие гадкие подробности. И про официанта из нашего клуба, и про охранников… Зачем, зачем ей было это делать??? Она, дура, думала, он немедленно откажется от связей со мной. Побрезгует! Ха! – хриплый шепот Лилии прерывается долгими смешками-всхлипываниями. – Мог бы – давно бы отказался… Я никогда ничего особо не скрывала. – лицо ее совершенно каменеет, кажется, близка развязка сюжета… – Как показала Ксения, от ее рассказов, Геннадий пришел в ярость. Ударил ее по лицу. Наорал, выгнал… Она уже добежала до стоянки такси, когда почувствовала, что не имеет права так уйти. Что он не в себе, и может натворить страшные вещи… Ксения бросилась обратно. Уже находясь под дверью номера, она услышала выстрел. Застрелился. Геннадий застрелился. Из-за меня…

Я не знаю, как ее утешать. Да и не вижу в этом смысла. Совершенно не ясно, отчего Лиличка выбрала меня в исповедницы…

– Это вовсе не все, что я хотела тебе рассказать! – заметив, что я недоумеваю, продолжает она. – Речь ведь не столько обо мне, сколько о твоей любимой Марине… Удивлена?

Я действительно удивлена, но совсем другому. Я вдруг обретаю просветление… Пока еще не ясные очертания всепонимания заползают в мою душу…

– Помнишь ведь, навязчивую теорию своей подруги? Ну, что сюжеты повторяются. Мол, все мы – ныне живущие – обязательно похожи типом и поступками на кого-то из исторических личностей. И, мол, если похожесть эту разглядеть, то можно судьбу предсказывать. Потому что природой все сценарии уже придуманы, и мы не свое живем – а ее пьесы играем. Марина всем вокруг этим уши прожужжала. Наверняка ведь и тебе рассказывала. «История повторяется, если узнать, чью роль ты играешь – то точно можно предугадать, что тебе уготовано будущим!» – Маринка уже тогда была немного сумасшедшая и неустанно пугала этой своей выдумкой. Помнишь?

– Разумеется, – отвечаю просто, чтоб она меня сейчас не трогала. Что-то важное крутится в голове и никак не хочет попадаться в сети формулировки.

Маринка! Повторяемость судеб! Стоп! Замираю, настигнутая своим ужасным просветлением. Я знаю, что происходит! Знаю, почему все так складывается и к чему идет. /Я знаю, что было, что будет и что есть,/ Но ничего из того не могу изменить…/

Неизбежность грядущего и пугает и веселит одновременно. В мыслях чисто и ясно, словно заботливые санитары промыли все спиртом и хлоркою. Кажется, я живу последние свои дни…

Вы не понимаете? Поясню.

/Зангези умер./ Мало того – зарезался./… Широкая железная осока перерезала воды его жизни/ Это я в том смысле, что Марина Бесфамильная покинула нас добровольно, да к тому же еще и повесилась. Никогда не вникала поглубже, но поверхностно знаю, что существует масса суеверий о таких самоубийцах. Например – про зеркало. О, вы улыбаетесь! Уж вы-то знаете, да?

На Маринкиных похоронах что-то толкнуло меня отодвинуть покрывало с занавешенного зеркала. Всего на миг, но этого хватило. Сумасшедшая старуха, притаившаяся в углу той темной комнаты, тут же заголосила, провозглашая мою беду, как должное: «А-а-а, что наделала!» – орала она. – «Судьбу покойничью на себя перетянула!»

Разумеется, я не поверила, не обратила внимания, убежала оттуда и приложила все усилия, чтобы напрочь забыть… Разумеется, все признаки воплощения этого предсказания, обзывала совпадениями. А когда стало особенно страшно, пошла консультироваться со знакомым психологом. Психолог страшно разозлил непониманием и сексуальной озабоченностью, в результате пришлось выкарабкиваться самой. В результате, нашла в себе силы не обращать внимание, забыть и расценить эти «перетаскивания покойничей судьбы на себя», как выдумки.

Ох, сколько же совпадений я пропустила по этому поводу! Сейчас, когда реальность так ясно предстала передо мной, я не понимаю, как могла не замечать ее раньше…

Я ведь читала предсмертные записи Марины. Не те, которые приводила потом в своей книге, не те, что любезно состряпали для меня Рыбка с Лиличкой. А отксерокопированные Артуром – настоящие. Даже сквозь захлестнувшее Маринку сумасшествие все равно можно разобрать, о чем она пишет. За неровными буквами – часть текстов она писала от руки – и нервными остро-мистическими описаниями происходящего отчетливо читаются факты. И это не просто события, это те же вещи, что происходят сейчас со мной…

Я тоже попала на перемолку в синдикат Лиличко-Рыбкиных идей. Я тоже бежала от них, бросив все – в некуда, в неизвестность, в другой уровень жизни и проблем. Я тоже не выдержала и вернулась и тоже оказалась лишней в своем родном городе. В своем мире, в своей жизни… Добровольно выпрыгнула из поезда, поломала все внутренние стержни при падении, а теперь безуспешно пытаюсь вскарабкаться хоть в какой-нибудь проходящий мимо транспорт. Потому что двигаться-то надо. Иначе – смерть…

Примерно также рассуждала моя Марина в последних записках. Она знала, что стала лишней. Интересно, кстати, ведь ей-то невдомек была собственная невменяемость. Иначе пошла бы к врачу, иначе позвонила бы мне, попросила вытащить, или еще что-нибудь предприняла для борьбы не с жизнью, а с сумасшествием.

Значит… Значит, вполне допустимо, что и я сейчас тоже… Просто не осознаю. А что, повторение сюжета может быть полным…

– Лилия, скажи, я похожа на ненормальную? – перебиваю на полуслове, пугаясь при этом своей потерянности: я совершенно не помню, о чем же она говорила только что.

– Зачем ты так? – Лиличка вздыхает как-то грузно и очень обижено. Она сейчас совсем на себя не похожа. Измотанная, выжатая женщина в возрасте. Вовсе не «вамп», вовсе не «мисс оголенный нерв». Размякшая, рыхлая… – Я душу тебе открываю, а ты… – вздыхает она. – Думаешь, только ненормальный может поверить, в то, что я говорю? Но я не вру, Сафо! Пойми, ее сбываемость сюжетов оказалась правдивою… Она предупреждала меня когда-то. Понимаешь, в открытую предупреждала: осторожно, сюжет Маяковского и Брик трагичен, хрен знает что выйдет, если ты и дальше безропотно будешь воплощать в себе Лиличку Брик. А я не послушала. Жила, как живется, не задумываясь. И вот результат – Генки больше нет. А дырочка-то такая аккуратная, незаметная… Странно как-то. Огромная неистовая Генкина душа вытекла вся сквозь такое маленькое отверстие…

Я снова не слышу её. Теперь мне страшно. Панически страшно умирать. Сидеть потом где-то, как Рыбка сейчас – неживой, похожий на манекен из бутика, – в окружении официальных лиц – скорбящих и расследующих…

Сейчас вот она я – руки-ноги-голова – дух где то там за оградою ребер… А потом всего этого не будет. Тишина, пустота… Ничто. Темень и беспробудная тоска, леденящая, как воздушный поток из горной расщелины…

Нет! Нужно собраться, нужно успокоиться и принять все достойно. Смерть – это светлое таинство. Добрый волшебник, округлым деревянным ключиком отворяет ажурную калитку и выпускает душу на волю, а та, захлебнувшись свободою, с радостным визгом уносится ввысь. Я буду мелькать в ваших снах неугомонным лучиком света и одаривать знанием, что все хорошо. Я буду безудержно щедро раздавать свою радость… Умирать страшно лишь тем, кому еще есть зачем жить. А я, что могла, уже отдала. Мне незачем больше занимать здесь пространство… Все стихи – созданы, все мужики – пристроены, все тексты написаны…

И все же, страшно. Никакие красивые картинки самовнушения не помогают. Не важно, что я тут давно уже лишняя. Не имеет значение, зачем я тут. Хоть тушкой, хоть чучелом, но не забирайте меня отсюда! Я не готова исчезнуть! Я не хочу умирать! Пусть бездельницей и презренной нахлебницей, но я останусь! Слышите, останусь здесь!

Обидно. Как глупо и обидно все складывается. К чему эти попытки убедить саму себя не бояться? Да, мне жутко. Но дела это не меняет. Когда-то я притянула к себе Маринкин сюжет и теперь отыграю его до конца… Вернее, он – меня. Ведь от мея здесь совсем нечего не зависит. Выхода нет…

Кажется, я окончательно еду крышей…Туман отчаяния клубится на том месте, где раньше были здравые мысли и попытки вырваться…

– И что мне теперь, спрашивается, делать? – интересуется, между тем, Лиличка. Мы с ней сейчас, как две сомнамбулы – сидим за одним столом, смотрим друг на друга, будто беседуем, а на самом деле думаем и говорим – каждый о своем. – Всю жизнь таскать на совести этот сбывшийся сюжет? Была предупреждена, но не обратила внимания…

– Отпусти Алинку, – внезапно вспоминаю, зачем вообще сюда шла.

– На все четыре стороны, – Лиличка криво усмехается, на миг возвращаясь даже к своему прежнему образу. – Мне теперь, как ты понимаешь, все эти технологии совершенно ни к чему. Генка увлекающийся был человек. Ему важно было реализоваться, проводя свои эксперименты над людьми. А я? Мне вы все так за эти годы осточертели, что я даже радуюсь немного: никого теперь не нужно будет строить, ни кому не нужно будет втолковывать, что вложенное в него должно окупиться…

– Генка? – я действительно удивлена, и даже возвращаюсь на миг из своего мысленного тумана. – Я думала, он не в курсе. Думала, ты руководишь…

– Ага! – Лиличка явно злиться. – Да если б я руководила, ноги бы ни твоей, ни Маринкиной в нашем деле не было. Одной истерички – то есть меня – в одном бизнесе вполне достаточно… Нужно было надежных людей искать, а Генка все верил в Артуровские технологии сотрудничества с творческими личностями… Дурные это все были закидоны. И вот к чему привели, в результате… Блин, совершенно точно понимаю теперь к чему бабы воют это идиотское: «и на кого ж ты меня покидаешь-то?». Куда мне теперь? Как?!

Артур… Сознание цепляется за это слово и наполняется еще пущей грустью. Каково ему будет услышать о моем скоропостижном уходе… Небось, стане себя винить. Решит, что убеди он меня когда-то остаться с ним, все сложилось бы иначе… Глупости. От судьбы не уйдешь. Не важно с кем, важно в какой пьесе играешь в этой жизни… Я, похоже, в психоделической авангардной трагедии. И ничем мне тут, Артурка, не поможешь.

«В особо попсовых случаях, извечное русское «кем быть?» деградирует в «с кем быть?»», – всплывает в памяти отрывок какого-то давнего разговора с Маринкою. – «У тебя, как у особы крайне зависимой от окружающих эта болезнь тоже проявляется. Да и у меня. Потому женщины и несчастнее… У них больше вопросов над которыми суждено мучаться…»

Отчего голос ее в моей голове так отчетлив? Эй, я не хочу сходить с ума! Дайте мне силы, выбраться! Спокойно, нужно вернуться в реальность. Я в кафе, передо мной – Лиличка. Она что-то говорит, что-то спрашивает…

– Лилия, что ты говоришь? – выдавливаю с трудом. Как тяжело дается мне речь. Губы забыли, как складываться для извлечения звуков. Тексты, камнями оседают в мыслях, так и обретая свою звуковую форму…

– «Что я говорю!» – передразнивает Лиличка. – Именно то, что слышишь! Это я, я виновата в его смерти! Это я, я его до этого довела! – она, ясное дело, продолжает о своем…

– Лиль, мне плохо, – для полноценного «о», нужно собирать рот колечком. – Позово, о-о-о-о….

Огоньки барной стойки сливаются в сплошные полосы… Мир, пару раз качнувшись, раскручивается с дикой скоростью. Неужели все? Это хорошо. Путем самоубийства было бы страшнее.

* * *

Прихожу в себя от негодования – рядом сидит Артур и проникновенно шепчет что-то незнакомой мне барышне! Совсем юная худенькая, с двумя черными косичками и блестящими круглыми глазками-пуговчиками, она быстро-быстро переводит сочувственный взгляд с меня на Артура и обратно…

Ага, вот она какая – новая артуровсая пассия. Хороша, аж обидно! Сейчас, когда я то ли уже умерла, то ли близка к чему-то подобному, можно быть честной. Обидно мне по двум поводам сразу. Во-первых, потому как чернявая – по глазам видно – действительно совсем никаким жизненным опытом еще не отягощенная и оттого беззаботная и очень милая. Я же со своим всезнанием, как не крути, никогда не смогу конкурировать с подобными девами в легкости общения… Во-вторых, потому что Артур – это все-таки моя территория, и это совсем не честно, когда он к кому-то другому сюда приезжает, совсем меня забросив и все такое… Вот был бы сейчас Артур со мной. Погладил бы по щеке, прошептал бы что-то о моей нужности и значимости, глядишь, я бы и задержалась в этой жизни немного. Хотя бы до полной ясности в наших с Артуром отношениях.

«Ты нужна мне!/ Ну что еще? /Это все, что мне отпущено знать…» – вместо Артура слова произносит БГ. Тихо-тихо поет из музыклаьного центра. Кажется, из моего. С трудом поворачиваю голову, осматриваю обстановку. Похоже, я в своей собственной полуподвальной комнатухе. Интересно, как меня сюда занесло? И почему задуманное сбывается? Почему Артур с нежностью гладит меня по щеке, явно подыгрывая словам Гребенщикова… Уж не сплю ли я?

. Ты не спишь? – спрашивает Артур.

– Не знаю. А ты мне снишься?

– Вроде нет, – он улыбается, на всякий случай ощупывает свои руки. – Вроде настоящий…

– Значит, не сплю…

Молча смотрим друг на друга. Я еще ничего не знаю, но уже чувствую – ошиблась. Девчушка вовсе не Артурова, я вовсе не умирающая, мир вовсе не рассыпающийся на кусочки…

– Я еще нужна? – интересуется девочка. – Ну, тогда пойду. Не забывайте – покой и положительные эмоции!

Она – медсестра. Просто медсестра, надо же! То ли по моему взгляду, то ли просто от внезапного желания объясниться, Артур начинает говорить важности:

Он действительно приехал сюда за барышней, хотя для себя это совсем по-другому формулировал. Но доставучий Карпуша понял по своему, по-своему же и оформил вопрос: «Ты чего к нам? Тоска по родине захомутала? Да? А ты русскую бабу к себе вывези, сейчас все так поступают. У меня, кстати, в одном агентстве знакомцы есть…»

Разумеется, Артур отказался. «Сам», – говорит, -«Разберусь. То есть, разобрался уже»…

Карпик из этого ответа сделал свои, далекоидущие выводы, которые Артур тут же весело подтвердил, потому как звучали они до смешного правильно. «То есть, моя помощь не требуется? Ну, мужик, он всегда мужик… Самостоятельный, значится. А вообще, дело стремное. В письмах она одно может излагать, а в жизни совсем другой оказаться…»

«Так и есть», – куражился Артур. – «Но меня это вполне устраивает…»

– Погоди, погоди, – я уже все поняла, но хочу услышать конкретику. – О чем ты говорил-то? О каких письмах???

– О твоих. Ты же весь дом на Ай-Петри своими ко мне посланиями нашпиговала. Забыла? Я бешеный был, когда прочел их. Бросился тебя догонять. А потом думаю: «Зачем?» Если решила уже что – пусть так и будет. Только решала ты уж больно по горячему. Все эмоциями, все нелогично и в истерики… Нельзя так жить. Я решил выждать какое-то время, а потом приезжать.

– Это ты ради нанесения мне положительных эмоций все говоришь, да? – спрашиваю, и чувствую, как глаза вдруг затягивает пелена слез. Ой, ну что я, как маленькая-то??:

– Нет. Просто, чтоб ты ерунду всякую не думала. – он продолжает рассказ. – Как видишь, я подоспел вполне вовремя. Спасибо Лиличке, додумалась мне позвонить, едва тебя в гостинице у Рыбки обнаружила. «Приезжай!» – говорит, – «Забирай свое чудо. Мы с ней пока выпьем, перетрем кое-что…» Я вышел из лифта как раз в тот момент, когда ты в обморок падать надумала. Напугала, ничего не скажешь… Сама хоть понимаешь, что только по счастливой случайности сейчас тут со мной беседуешь, а не с Мариной и Геннадием на том свете тусуешься… Генка ведь не сразу стрелялся. Он еще отравиться пытался. Наркоты в вино намешал. Принял пару бокалов, а третий уже не понадобился – подогрел себя до нужного состояния и выстрелил. Какого черта ты там что-то трогала? Никто просто не ожидал от тебя такой наглости… На глазах у всех расследующих и карающих взять и влезть в окружающую обстановку! Люди там дышать боятся, чтобы не нарушить что-то важное, до прибытия экспертов. А ты! Мало того, что присутствующих, чуть до инфаркта не довела, так еще и сама могла насмерть травануться…

Вот как? То есть все эти мысли о смерти были не выдумками… Я действительно чувствовала приближение смерти. Я действительно шла по Марикиным стопам… Ее теория о повторяемости сюжетов действительно имеет место быть и я почти попала под категорию – проживающий уже отжитое…

– Дурочка, – ответил на эти мои рассуждения Артрур. – Обстоятельства может у вас с Маринкой и были одинаковые, но характеры-то разные. Потому не могло все сложиться один в один. Ты же – не стадо баранов, ты же – человек. А значит, невзирая ни на какие обстоятельства руководишь собственными поступками и стремлениями. Маринка устала жить и сдалась. А ты – нет. Хотя бы потому, что не имела право так жестоко со мной поступить, да?

Я лишь пожимаю плечами. Меньше всего что-то зависело от меня тогда. Подмешай Рыбка чуть больше гадости в вино – и все…

– Разумеется, судьбы похожи, – продолжил Артур, заметив мою неудовлетворенность.– И всякое бывает. Можно в зеркало глянув, притянуть чьи-то проблемы, можно, книг начитавшись, начать мыслить, как их герои и, соответственно, поступать также, а, значит, и события в свою жизнь заманивать соответствующие. Но это – путь неосознанного существа. Мы ведь на то и люди, чтобы все эти повторы отслеживать, находить, где действительно свое, а где притянутое за уши. И жить свое… На то воля человеку и дана. Разве нет? Иначе жизнь наша была бы совершенно скучна и бессмысленна.