Текст книги "Русская красавица. Напоследок"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Ну вот, сама что-то подумала, сама себя накрутила… Продолжу письмо завтра, чтоб не наговорить тебе сейчас гадостей.»

В конце всей этой писанины стояла дата. Увы, судя по пустым тетрадным листам, ни завтра, ни послезавтра, Сонечка к письму не вернулась. Да и то, что написала, отправлять передумала.

И к лучшему. Артур не получил бы письмо, потому что с тех пор, как оставлял Сонечке свой почтовый адрес, несколько раз уже менял место жительства. Идея бумажных писем казалась Артуру чем-то совершенно устаревшим, поэтому ему просто в голову не приходило оставлять свои новые координаты хозяевам старых мест жительства. Зачем? Ведь разыскать электронные координаты Артура, можно через любой интернет-поисковик. Компания, в которой он работает, известна. Сотрудников там не скрывают, а наоборот, выставляют напкоаз для выработки у клиентов пущего доверия.

Хорошо, что в результате Сонечка догадалась пойти по верному пути и написать электронное письмо. Жаль только, что особой честностью ее последнее послание не отличалось. Лучше было бы, если б она составляла окончательное письмо, опираясь на эти черновики. Чистосердечное признание, как известно, облегчает любую участь.

Вынужденный восстанавливать реальную картину ее жизни из каких-то сбивчивых обрывков черновиков, Артур чувствовал себя совершенно преданным. Неужели нельзя было сразу напистаь правду? Неужели нельзя было напрямую???

Вспомни Сонечка в отправленном письме о доверии, всегда царившем между нними, Артур, вероятно, многое простил бы ей… Хотя, судя по нынешнему положению дел, Сонечка не искала прощения.

На душе у Артура сделалось совсем противно. Самой Сонечки – след простыл, ее письмо, из-за которого он приехал оказалось фальшивым, а вот эти, искренние записки, она так и не решилась отправлять. Выходило все как-то гадко, нечестно и бесперспективно. А главное – будто между совсем чужими людьми…

* * *

– Ну и свинья же я! – внезапно и довольно трезво сообщил Артур, отвлекшись от анализа прочитанного.

Полагающееся по ситуации «ну и дурак же я!», он уже провозгласил несколькими минутами раньше. Повысмеивал собственные иллюзии относительно Сонечкиных чувств, коря себя за легковерие и мальчишество. Нащупал в душе корни прежнего своего скепсиса…

К чему нужно было бросать все дела, мчатся на другой конец мира, рыскать тут в поисках какой-то непутевой барышни? Что за вспышка дури? Что за помутнение рассудка? Его поманили, подробно расписали, что делать, и он с рабской покорностью помчался выполнять, радуясь возможности воплотить мечты хозяйки и доставить ей удовольствие. Артур вспомнил, как представлял восхищенные глаза Сонечки, когда она увидит его входящим в Котихино кафе… Какая дурь!

Если уж так хотелось повидаться, нужно было просто написать ответ. Трезво сговориться о Софьином приезде куда-то в удобное Артуру место. Или выслать вызов к себе, в конце концов. В общем, «выписать девочку», как поступает большинство эмигрантов, впавших в ностальгию и решивших возобновить свои давние русскоязычные контакты. Как правило, «девочки» не отказываются Уже и не мечтающие о романтике, уже погрязшие в здешнем быте и обремененные нажитыми по глупости детьми, они воспринимают внезапное появления своего давнего ухажера, как чудо. Даже если в прошлом всячески гнали этого кавалера и ни во что его не ставили, теперь, почуяв в нем возможную опору, «девочки» убеждали себя, что всю жизнь ждали именно этого принца на белом коне. Чаще всего, это заканчивалось счастливыми семьями…

Поведи себя так, Артур наверняка выглядел бы сейчас куда достойнее. Даже узнав, что все Софьины «ахи» («я скучаю по тебе, ты нужен мне…») были вымыслом, Артур ничуть не почувствовал бы себя ущемленным. Все ж таки, больше, чем полгода прошло. Естественно, что София за это время успела уже в кого-то влюбиться, разлюбиться и вылюбиться… Важно быть у женщины не первым, а последним…

Все эти доводы годились бы, не окунись Артур с головой в омут навеянной Сонечкиным письмом романтики.

Разумеется, все это Артура страшно задевало. Читая Сонечкины послания, он болезненно морщился, несколько раз откладывал тетрадь в сторону, махал на все рукой, собираясь уходить, но потом подчинялся любопытству и снова принимался за чтение…

Но обида довольно быстро улетучилась и Артур постарался взглянуть на происходящее объективно. Он незаконно завладел чужими записями. Он влез в душу, которую вообще-то хозяйка решила ему не открывать, и теперь обвинял весь свет в нечестности. Никогда не задавай вопросы, если не готов ко всем вариантам ответов на них. От того, как именно прожила София эти полгода по сути ничего не менялось, и лезть в это было совершенно не обязательно. Позвала – значит, нужен. Сбежала – значит, дура… И все, и незачем ковыряться в истоках. Эти болезненные расследования могут, между прочим, все испортить и сделать совершенно невозможной будущую встречу. В том, что она будет, Артур теперь почему-то совершенно не сомневался.

К тому же сейчас он начал понемногу трезветь и взглянул на себя со стороны. Мало того, что без приглашения забрался, словно вор, в чужой дом, мало того, что так же незаконно вторгся в чужие воспоминания, так еще и вел себя здесь совершенно по-скотски. От табачного дыма уже щипало глаза, а следы от обуви на заботливо вымытом Сонечкой полу, казались истинным вандализмом. Нужно было уходить и уничтожать следы своего здесь присутствия. Артур начал уже продумывать, как незаметно вернуть ключи хозяевам.

Распахнул зарешеченное клеткой окно, чтобы вытрусить пепельницу и проветрить, и вдруг обнаружил на подоконнике еще одну тетрадь. Точно такую же, как только что исследованная.

Первое, что сделал Артур – нашел конец письма. Дата стояла более свежая. Значит, это послание писалось уже после решения не отдавать героев своих переживаний на растерзания Артуровским насмешкам. Все-таки София была страшно неорганизованной… Приняла решение не писать – не пиши. Но нет, начинаешь снова, сначала, якобы совсем другое уже письмо… Зачем? Все равно же где-то на середине перечитаешь, не одобришь, отложишь, забудешь неотправленным…

В тексте то тут, то там мелькало имя Кира. Несколько раз письмо забрасывалось, объявлялось черновиком и начиналось снова, с нового листа и с новыми интонациями. Непоследовательность – вот безусловная общая черта Артура и Сонечки.

Несмотря на свои предыдущие заявления, Сонечка снова пыталась написать письмо Артуру, а он, несмотря на только что прочитанные самому себе морали, все равно брался читать, хотя и понимал, что не отправленное письмо – собственность автора, а не адресата…

«Привет, Артурка! Вот, решила написать тебе…» – привычно начиналось послание. Похоже, София аккуратно переписала предыдущее письмо, исключив из него лишь описания своего отношения к Киру. Решила пощадить Артура или побоялась обнажать свои истинные ощущения из страха быть непонятой? После описания первого вечера, несколько листов занимал совсем другой рассказ, отсутствовавший в первом варианте письма. Артур перестал просматривать текст и стал читать:

«Мы прилежно обменивались легкими, милыми байками, и профессионально мастерили приятную, веселую атмосферу. Подобно тому, как костер нужно поддерживать, подбрасывая хворост, первый разговор тоже нуждается в заботе – нельзя утяжелять его чем-то трагичным, нельзя портить горячностью… Приятно, что все собравшиеся интуитивно чувствовали это. Поучился чудный вечер…

Уже засыпая, я безуспешно пыталась избавиться от одной гадкой темы, всплывающей в голове каждый раз при воспоминаниях о том стопе, когда я повстречала Николая и Тимофея. Всю жизнь я гнала от себя подробности одного мерзкого происшествия, приключившегося сразу после рассказанной мною у костра истории. Произошло это усе действительно очень давно и с тех пор я гнала воспоминания, а они преследовали и не давали покоя. Возможно, расскажи я их кому-то, сформируй в обычные банальные слова, гадкое чувство униженности тут же покинуло бы меня… Терзаясь всем этим, я решила утром обязательно записать ту историю. От такого решения сразу стало легче, и я уснула. То, что вышло из утренних попыток описать случившееся, смотри в конце тетради на вкладыше. Только, умоляю, никогда-никогда не вспоминай об этом и делай вид, что совсем не знаешь этой истории.»

Артур послушно переключился на вкладыш:

«Не скажу, не подумаю… Вышвырну из памяти навсегда, будто и не было ничего. «Забыть!» – скомандовала я себе, едва окончательно поняла, что та ситуация окончилась. И как обычно, когда даешь памяти такие установки подробности происшедшего, чуть что, навязчиво лезут в душу.

С самого начала я повела себя неверно – позволила себе уснуть. Жигуленок с деньгососами у руля – это я не от злобы, это просто термин такой, обозначающий водителей, которые с путешествующих по трассе берут деньги – продвигался довольно медленно. Перекинулись парой ничего не значащих фраз:

– Что ж это они тебя так? – интересуется водитель, прикрывая наигранным сочувствием стандартное пошловатое любопытство. – Не угодила?

– В каком смысле? – на всякий случай сразу всех ставлю на место. – Просто мне нужно в Симферополь, а им – на Азов. И туда, и туда, срочно. Вот вас и привлекли…

– А, – водитель понимает, что интимных подробностей не будет и теряет желание разговаривать.

Вот тут-то я и решила, что, раз водителю заплачено, то можно ни о чем не беспокоится и закрыла глаза, пустив ситуацию на самотек. Проснулась уже на вокзале в Симферополе.

– Эй, очнись! – от распахнутой дверцы повеяло холодом. – Приехали уже. – водитель как-то неуверенно мнется и зачем-то распахивает передо мной дверь. Боится что ли, что яоткажусь выходить из машины? Чудной… – Тут, это, – говорит, – Меня твои кавалеры попросили пристроить тебя хорошо. Ну, чтоб беды не случилось. Все ж таки утро совсем раннее, до первого троллейбуса еще полтора часа. В общем, я договорился. Вон возле киоска ребята стоят, видишь? Они тоже в Ялту едут. С ними и постоишь.

Разумеется, троллейбуса я ждать не собиралась. Трогаться дальше по трассе можно в любое время. Но сообщать об этом водителю было совсем не обязательно.

– Хорошо, спасибо, – говорю. И еще и улыбаюсь указанным ребятам настолько приветливо, насколько вообще можно делать это в такую рань.

– Что будем делать? – парням лет по двадцать с хвостиком. Одеты прилично, судя по разговору – вполне даже нашинские. Правда, немного в подпитии. Охотно рассказывают, что всю ночь кутили в здешнем кабаке, а теперь ждут транспорта, чтобы домой попасть.

– А вы разве не в Ялту едете? – удивляюсь искренне. – Мне тот мужик из Жигуленка сказал, что будем попутчиками. Впрочем, не важно. Я все равно снова на трассу собиралась. Пойду…

Ну, расслабилась я как-то, расслабилась! Ведь доехала уже. Да и ночь уже окончилась. И ребята – ровесники, а значит, общих взглядов на действительность…

– Погоди, – останавливает один. – Куда пойдешь? А, знаешь что, мы ведь как раз собирались сегодня в Ялту ехать. Пойдем ко мне заскочим, машину возьмем… Тут недалеко…

Впору по его слащавым интонациям догадаться о лжи. Или хотя бы мозги включить и сопоставить, что этот тип только что рассказывал о транспорте, без которого домой добраться не может, и тут же к себе во двор за машиной зовет…

Но на меня какое-то отупение нашло. Соглашаюсь и весело следую за новыми попутчиками. Куда? А фиг его знает. В какой-то парк, что проходит вдоль речки. Вроде как за этим парком частный сектор должен быть:

– Там у меня во дворе тачка и стоит, – объясняет тип. Второй парень явно перебрал больше. Молчит, немного шатается. Смотрит то на меня, то на друга затуманенными глазами. Тараторю без умолку, чтоб не заснуть. Рассказываю о своем пути, о том, какие люди замечательные бывают, о нашей московской редакции и о том, как здорово, что эта сумасшедшая ночь окончилась. И тут…

– Садись, покурим, – с улыбочкой предлагает тот тип.

Усаживаемся все втроем на поваленное дерево.

– А вот это – лишнее, – отодвигаюсь, уворачиваясь от попытавшейся приобнять мою талию загорелой волосатой ладони… – Это – не по моей части…

– Ну, хватит уже, – тип устало морщится. Так, будто я играю в какую-то надоевшую уже всем игру, вместо того, чтоб заняться обещанным делом. – Автостопы, понты, тачки… Голова трещит. Давай по миньету, и можешь быть свободна…

– Чего?! – переспрашиваю брезгливо, а потом, в ответ на неприязненное «того», внезапно даже для самой себя, хохочу. Неприлично, развязно, вызывающе. – Нет, это только со мной такое могло случиться! Нормально и легко добраться из Москвы, проехать ночью пол Украины, пробудить в ребятах явно бандитской наружности дружеские чувства, и самой пробудиться в ответ… А все для того? – причитаю, больше сама себе, чем кому-то, пытаясь внятно объяснить действительность. – Чтобы уже добравшись, уже в Симферополе довериться двум милым парнишкам-сверстникам… Растеряв всякую бдительность, упереться с ними в какой-то заброшенный парк, а потом узнать, что они вовсе не просто так с тобой идут и… Неужели мы так глубинно друг друга недопоняли?

– Завязывай мне тут цирк устраивать! – внезапно разозлившись, кричит этот тип. Резко замахивается, замирает, явно довольный моим перепуганным шараханьем. – Страшно? – самоуверенно щуриться, криво ухмыляясь. – Дальше будет еще страшней. Вон видишь речка? У нас в ней периодически вылавливают иногородние трупы…

Ясное дело, весь этот бред с угрозами он несет лишь бы запугать меня… Прикидываю в голове нечто маразматичное: речка действительно может оказаться полезной – до нее – два шага. Разбежаться, перемахнуть через бетонное ограждение, прыгнуть в воду… Не полезут же они за мной? В любом другом направлении шарахаться нельзя: скоростью передвижения я никогда не отличалась, а погоня только разгорячит ублюдков и выветрит из них окончательно все инстинкты цивилизованности… Черт, у меня документы в рюкзаке и блокнот с текстами. Все промокнет. Жалко-о-о…

– Ты тут не молчи! – тип (еще не грубо, еще неуверенно) берет меня за подбородок, выворачивает лицо к себе. – В общем, договорились? Будешь пай-девочкой? Ну, что тут такого? Ничего тут такого, да? – он зачем-то начинает уговаривать. – А мы потом тебя в автобус посадим. Что тебе в троллейбусе трястись, после крутых Мерседесов-то? – последнее, разумеется, говорится не без насмешки.

– Вы меня неверно поняли, – тупо твержу свое, – Я действительно просто еду, – смахиваю его руку. Слишком резко, чтоб не испортить этим все окончательно. Агрессия порождает агрессию. Обожженная пощечиной, хватаюсь за лицо.

– Вы чего? – лепечу, вмиг растеряв всю свою уверенность и стыдясь этого лепетания. И от стыда – не от боли, не от страха, а именно от стыда за свое униженное положения – делаюсь вдруг сама не своя и ощущаю, как глаза наполняются слезами.

– И соплями тут ничему не поможешь! – кричит мой обидчик (или нет, говорит он довольно тихо, но с такой интонацией, что ощущаются его слова, как страшный крик), – Девочка-целочка, чуть что – реветь и к маме… А двадцать гривень я за что отдал, спрашивается!?

Меня трясет от обиды – со мной, таким тоном, за что, почему я не убью его немедленно, отчего реву, как сопляка? Где-то в глубине головы мелькают две мысли: «Пятьдесят гривен, это сколько рублей?» – глупо интересуется первая. А вторая усердно пытается сообразить: «Кому он платил? О чем идет речь?»

Собственно, вторую мысль и озвучиваю, параллельно презирая себя за то, что вступила в переговоры с этой сволочью. Да еще и веду их как-то тихонько, подавлено, с просящими интонациями…

– При чем здесь я? – спрашиваю, а слезы все катятся, и убрать жалобность тона никак не получается…

– А мне по хер! – снова взрывается тип. – Продал тебя твой водитель – и правильно. Даже если не знаешь ничего, мне по хер! – он явно сам себя пытается оправдать. – Все! Пора завязывать! Уплачено! Не хочешь быть изнасилованной, делай, что говорят. Так здоровее будешь…

Оборачиваюсь в сторону второго присутствующего. То ли за поддержкой, то ли в наивных поисках подтверждающей несерьезность первого улыбки… Второй с непроницаемым лицом невменяемо и мутно смотрит прямо перед собой. Кажется, мучающий его бодун принимает все более суровые формы.

– Да что вы, с ума, что ли, сошли оба?! Протрезвеете, вам стыдно будет, – голос звучит недостаточно обвиняющее. Пытаюсь встать, отмахиваюсь от хватающей плечо руки, откровенно уже злюсь. Будь что будет, ни секунды с этими подонками больше не останусь!

– Стоять, сука! Я с тобой разговариваю!

Схваченная за волосы, с размаха плюхаюсь обратно на бревно. Затылок жжет, в горле совершенно пересохло.

– Хватит! – шепчу уже откровенно умоляюще. – Хватит!

Закрываю глаза, чтоб не видеть этой омерзительной ухмылки. Сжимаю зубы так, что трещит в голове…

– Вот как ты теперь заговорила, – подонок тоже переходит на шепот, подносит свое лицо поближе, и я задыхаюсь от острого, противного запаха алкоголя, – А как же бодренькие рассказочки? А как же твоя везучесть и мир в розовых слониках???

Не в первый раз уже за свою жизнь сталкиваюсь с загадкой. Некоторых людей раздражает, когда кто-то при них радуется жизни. Некоторые люди ненавидят счастливых… Почему? Что мы им такого сделали? Подонок что-то кричит надо мной, но я уже не идентифицирую слова. В голове обрывок из «Иисус Христос– супер стар» и каша из недоуменных «За что?». Конечно, это вовсе не к подонку. Конечно, это вопросы к вечности. «Отчего пришлась не ко двору? Отчего отдали на поругание???» И слезы, слезы, слезы, и пульсирующая в висках обида…

– Ладно, Юр, харэ… – вдруг слышится с другой стороны бревна.

– Что?! – подонок на миг обрывает свою тираду о том, что и почему я ему должна. Становится неописуемо тихо. Волшебно тихо. Сказочно… – Тебя эти мыльные сопли задели, да? – спрашивает, нехорошо щурясь. – Повелся, да?

– Да, – язык этого парня все еще заплетается, но в интонации слышится спасительная для меня твердость. – Прекращай…

– Да ты че? Против меня?! Да нормальная телка никогда бы с нами сюда не пошла. Да я ж мужику последнюю двадцатку …

– Пойдем отойдем, – хороший парень (мысленно я его уже заименовала по-своему) поднимается, и, слегка пошатываясь, подходит к подонку. Берется за ворот пиджака. – Поговорим, – тянет в сторону.

– Сбежишь – убью! – сквозь зубы бросает в меня подонок. – Сейчас продолжим разговор, – обещает зловеще…

Волосы, наконец, на свободе. Не глядя в мою сторону, подонок послушно идет за хорошим. Тропинка с поляны ведет к вокзалу. На ней они и скрываются.

– Да если она на трассе ошивалась, ты прикинь, сколько членов пересосала? А тут жалко, что ль? И выделывается еще… – доносится из-за кустов возбужденное.

В ответ довольно спокойный голос хорошего парня. Он объясняет что-то. Твердо, размеренно.

«Бежать!» – кричит некто глубоко внутри меня. – «Через кусты! Немедленно!»

Но я, словно под гипнозом, сижу, пригвожденная чем-то тягостным к этому дурацкому бревну. А слезы и не думают прекращаться. И раскачиваюсь , словно японский болванчик, взад-вперед, все пытаясь сосредоточиться и заставить себя предпринять нечто толковое.

Позже, анализируя происшедшее, я попытаюсь обелить себя всевозможными оправданиями:

«Я могла бы сбежать. Вероятно, даже должна была то сделать. Но совесть не позволила.» – запишу я в дневник, – «При неблагоприятном стечении обстоятельств моя помощь могла бы пригодиться Хорошему парню. Услышь я из-за кустов звуки драки – мигом кинулась бы на подмогу…»

Как не печально это признавать – я врала. Не бросилась бежать вовсе не от переживаний за спасителя, и не из-за чувства собственного достоинства (мол, вот еще, бегать от всяких, не достойны). Я сидела на месте попросту парализованная собственной истеркиой и резким разочарованием в справедливости мира…

Унизительнее всего было то, что я все еще плакала:

«И тут я поняла – тупик. Пора прибегать к крайним мерам!» – буду писать я потом, чтоб избежать самобичеваний. – «Пришлось употребить самую непритяную, но, безоговорочно действенную технологию – надавиь на жалостливость. Я заплакала, понимая, что хоть на одного из них это обязательно подействует. Разумеется, это не могло не сработать, и вот уже Хороший уводит Подонка для «мужского разговора», и после коротких дебатов из-за кустов слышится возмущенное: «Да пошел ты вместе со своей шлюхой!» и треск веток свидетельствует об уходе – напролом, в порыве и с психами – одного из собеседников, а на поляну выходит мой спаситель и подбадривающее улыбается… По-другому и быть не могло! Все-таки женские слезы – мощнейшая штука. Хорошо, что столько лет жизни я посветила театру и свободно владею этим видом оружия…»

Увы, как не красиво все это звучит, на самом деле я прекрасно понимаю, что ревела вовсе не специально. И что вовсе не «выиграла поединок с судьбой», а чудом встретила защитника и лишь от этого чуда выкрутилась…

В общем, вышло довольно гадко, и вспоминать ту историю я страшно не люблю. Хотя вспоминать надо бы. Хотя бы, чтоб держать в голове того самого Хорошего отправлять периодически в пространство мысленные посылы, облегчающие и укрепляющие любые его начинания. И не важно, где он теперь, чем живет, да чем дышит. Главное – в той ситуации он повел себя именно так, как повел и за то я навсегда оставила его Хорошим у себя в памяти. На полянку он вышел один. Молча подошел, положил руку на плечо.

Вздрагиваю всем телом, отскакиваю в сторону.

– Ну, ну, тихо, тихо, – как ребенка успокаивает он, тактично отодвигаясь на пару шагов. – Испугалась? – спрашивает.

Я киваю, громко шмыгаю носом, и пытаюсь улыбнуться, чтоб не производить гнетущее впечатление.

– Спасибо, – говорю. – Я уже как-то не рассчитывала, что моя глупость окажется безнаказанной. Думала, уже драться или в речку прыгать… Спасибо. Вас не сильно эта ссора подвела?

– Как сказать, – Хороший задумчиво смотрит вдаль. – Наверное, работу теперь новую придется искать. Даже если Юрка протрезвеет, устыдится и решит сделать вид, что ничего не произошло, я сам уже не смогу с ним нормально общаться. Не из-за тебя – в целом. Не люблю подлецов, а он себя именно таким проявляет. Видит, что девчонка в беду попали, что ее, не спросив, продали, как мешок семечек – и собирается этим воспользоваться. Помнит, гад, все одолжения, что мне делал и, чуть что, попрекать ими кидается… Знаешь, что сказал? «Или не вмешивайся, или счетчик включу!» А ведь когда занимал, падла, так чуть ли не сам меня умолял, чтобы я эти бабки взял. «Возьми!» – говорил. – «Ты ж в моей команде, так что мне твои проблемы не выгодны. Закрывай все дыры и не выдумывай. Через полгода отобьешься, вот увидишь…» Я, дурак, повелся. А он теперь: «Ты против кого прешь? Из-за суки, сук, на котором сидишь, пилишь. Счетчик включу!»

– А вы ему?

– А я его послал. Да ладно, – Хороший парень отмахивается, убеждая явно больше самого себя, чем меня. – Это ерунда все. Я все равно рвать с ним собирался. Это он только с тобой да по пьяни такой борзой оказался, а вообще хлюпик редкий. Вот разберусь только с долгами, и на фиг из этого болота. В нормальный бизнес, к нормальным людям… Слушай! – он вдруг делается очень встревоженным. – А что мы тут сидим? Он же же ментов привести грозился… Давай-ка линять… Поедешь с другого вокзала, ладно? Кстати, уже троллейбусы, небось, попросыпались… Уходим, короче!

Послушно отправляюсь следом за своим спасителем. Весьма спешным темпом, напролом, сквозь кусты и посадку.

– Не хочу я с ним встречаться, давай в обход выйдем, – эти объяснения кажутся мне странноватыми.

– А что нам те менты? Это пусть он их боится, он же нападение совершить пытался, – приговариваю на ходу, рассчитывая поддержать этим не на шутку встревоженного спутника.

– Что нам менты?! – передразнивает мой Хороший парень, напряженно хмыкая. – Знала б ты «что», небось предпочла бы с Юркой на поляне остаться… Проблемы у меня с нашими правоохранителями. Серьезные проблемы. Потому деньги и занимал, потому под Юрку и ушел… Вот черт! А ведь ему сейчас только рот открыть стоит – загребут меня, как пить дать…

– Неужто, есть за что? – стараюсь спрашивать как можно беззаботней, хотя, если честно, холодею внутренне.

– Есть. – серьезно отвечает мой спаситель. – Только лучше тебе об этом не спрашивать…

– Не буду – заверяю поспешно, а потом решаю извиниться: – Мне очень жаль, что накликала на тебя неприятности… Может, я могу чем-то помочь? Поехали со мной?

Он вдруг резко останавливается. Смотрит на меня долго-долго. А потом все так же невесело смехается: – Не пойдет. Всю жизнь бегать – не мой путь. Хотя здорово было бы, все бросить, взять, да улетучится отсюда насовсем…

Одолев последние метры посадки, мы вываливаемся на тротуар. Город уже ожил. Серое, туманное утро умывает его висящим в воздухе мелким дождиком. На спешащих от вокзала людей бросаются таксисты… Подходим к многолюдной, кишащей хмурой суетой остановке.

– Мы пойдем пешком? – скорее утверждаю, чем спрашиваю. Штуромавать вместе с толпой малюсенький автобусик не имею никакого желания. Ответа нет. Оборачиваюсь – никого. Еще несколько минут недоуменно топчусь на одном месте. Еще несколько минут озираюсь растерянно. Еще несколько минут не понимаю, что мой спаситель скрылся в неизвестном. Насовсем. Даже не дав мне возможности отблагодарить, оставив все свои координаты и наветы звонить, если будет в Москве…

С тех пор я не очень доверяю статусам. Странные встречи на трассе – те, в которых бритоголовые бандюки в Мерсах и с новорусскими замашками открываются душевнейшими и интереснейшими людьми, старательные мужчики с ответственными лицами и взрослыми сыновьями оказываются меркантильными тварями, хлюпики-интеллиегнтики, упившись, ведут себя как последние подонки, а граждане, имеющие «серьезные проблемы с нашими правоохранительными» ведут себя безупречно и героически… – все эти ситуации раз и навсегда отучили меня судить людей по их социальным принадлежностям…»

Дочитав, Артур закурил. Вдруг страшно захотелось немедленно увидеть Софию. Схватить за плечи, оторвать от земли, встряхнуть несколько раз… Да чтобы пришла в себя! Чтобы поняла, наконец, что в мире действительно есть человек, способный оградить ее от всех гадостей, в которые она себя окунала и собирается окунать впредь. И этот человек – вот он – приехал, и сбегать от него не надо, и… Впрочем, она все равно ни черта бы не поняла.

Артур снова уставился на письмо.

После ссылки на вкладыш, послание превратилось в какой-то хаотичный набор воспоминаний о вечерах, проведенных с новой компанией. Артуру все эти подробности совсем не казались какими-то впечатляющими. Сонечка же представляла их так, будто рассказывала о каком-то невозможном чуде. Она всегда отличалась слишком сильной привязчивостью.

В обычном, кривляке-острослове Языке – да таких ходит полмосквы, и никто не слушает их, потому что все привыкли и все давно ищут чего-то более глубокого – Сонечка видела образец артистичности и очарования.

В грубоватой и мрачной Меланьи – девушку редкой внутренней гармонии и духовной силы. При этом еще и царицу Томару по внешнсоти…

К счастью, своими мыслями о предводителе всего этого сборища в этом письме Сонечка старалась делиться не слишком часто. Вообще-то и без них в письме хватало глупых дифирамбов, и Артур откровенно раздражался, вчитываясь.

Кроме того, за каждой строчкой, за каждым словом стояла странная, дикая какая-то тоска-ностальгия. «На грани закипания, наш чайник дорогой,/Распалась компания, не надобно другой!» – приводила строки из песни Вероники Долиной Сонечка, когда пыталась описать свое нынешнее состояние. Артур никак не мог взять в толк, о чем она так сожалела…

В общем, это письмо вышло весьма бестолковым – сто отрывков из разговоров, описания кусочков чужих судеб и никакой сути. Кому писала, зачем писала – не ясно!

Разумеется, сама это почувствовала, и даже об этом сообщиал:

«В результате, я узнала о ребятах много интересного. Вернее, по большей части обычного вполне, житейского. Но мне именно такое тогда нужно и было… Мне в моем аскетическом заточении так не хватало чего-то мирского…»

Артур все это «мирское» давно уже осточертело, но он, ведомый Сонечкой, вынужден был изучать фрагменты чужих биографий.

«Язык, Кир и Егорушка выросли в Симферополе. С детства не отличались особым послушанием и, оставив несчастным родителям краткую записочку, запросто могли смыться из дому на неделю. Усаживались в электричку на Бахчисарай, и пропадали в окрестностях Тепе-Кермена – удивительного пещерного города, в котором, между прочим, вплоть до последнего времени еще проживали люди. Нет, не археологи, а настоящие человеческие семьи-отшельники. Держались они довольно обычно. Люди, как люди. Пацанва мало интересовалась ими, куда большее внимания уделяя самим пещерам и окружающим их развалинам. Много позже, когда Тепе-Кермен окончательно признали музеем под открытым небом и стали водить туда толпы, семьи эти куда-то исчезли, и Язык до сих пор страшно жалеет, что не сообразил в свое время с ними подружиться. Раз в год, для проверки силы духа компании, ребята ночевали на старинном заброшенном караимском кладбище. Без фотографий и русскоязычных надписей, с мрачными серыми каменными плитами исписанными иноязычными значками, расположившиеся под многолетними отчего-то сплошь сухими деревьями полуразрушенные древние могилы внушали священный ужас. Ночевать нужно было без палатки и костра, в полной тишине. Егорушка и Язык по сей день поливают последними словами идиота, придумавшего эту традицию. Идиотом, разумеется, был Кир. К счастью, на третий год такая проверка духа уже не казалась странной и решили придумать что-нибудь другое…

– А то бы мы точно в институт седыми поступали! – комментировал Язык.

Поступали в Москву. Когда уезжали, близкие – и родители, и девушки, которыми, естественно, к тому времени ребята уже обзавелись, и всевозможные друзья-соратники – особо не расстраивались. Были уверены, что ребята завалят экзамены и вернуться. Немного настораживал тот факт, что эти лоботрясы и двоечники, ради хорошего аттестата в старших классах вдруг взялись за головы и выровняли успеваемость. Но этого по всеобщему мнению все равно было мало для поступления в один из самых престижных ВУЗов страны.

Разумеется, ребята не вернулись. Кир с Языком не поступили, но покориться этому не смогли. Остались в Москве, устроившись дворниками, а сами засели за подготовку к поступлению. Егору посчастливилось оказаться зачисленным на первый курс. Друзья ходили к нему постоянно и многие преподаватели потом удивлялись: «Погодите, мальчики, вы же в прошлом году были на лекциях первого курса. Что вы опять тут делаете?»