Текст книги "Русская красавица. Напоследок"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

* * *

«И уже на следующий же день стало ясно, что я поеду к нему. Нет-нет, не навязываться. Просто в гости, просто сказать «Привет». В конце концов, куда еще можно ехать в отпуск, с побережья Черного Моря, кроме как на Азов. К счастью, труднопроизносимое название села какое-то время навязчиво крутилось в голове, и я успела записать его, прежде чем начисто забыть.

Морская Котиха посмотрела с подозрением. Все поняла, но расспрашивать не стала. В конце концов, я ни разу еще не просила выходной или отпуск. Имею полное право на пару дней выбыть из процесса.

– Страшно надо, потому что очень хочется, – объяснила я необходимость выходных. Я не слишком вдавалась в формулировки, потому что мысленно была уже не здесь.

– Надо, значит надо, – рассудил Виктор и предложил подвезти донизу.

А дальше – автобус с пыльными стеклами, пересадка. Мороженное на обед и нервно пульсирующее в висках Кинчевское : «Я принимаю бой,/ быть может я много беру на себя,/ быть может я картонный герой,/ но я принимаю бой.»

– Простите, где у вас тут пионерский лагерь? – я уже в труднопроизносимом селении, я уже почти окончательно сошла с ума и достигла цели. Понимаю, что вопрос мой звучит несколько идиотски, но какая-то необъяснимая уверенность в победе гонит меня вперед.

Спрашивать разумеется, нужно у местных. Возле автостанции ничего выяснить не удается. Всевозможные ответы вроде: «В далеком прошлом!» или «Сними комнату, тогда скажу!» меня не устраивают. С лучезарной улыбкой – ну отчего я такая нагло-довольная, ну отчего так горжусь собой? выбралась на денек в гости, что тут такого? – без малейшего раздражения, как сквозь масло, прохожу через рой предлагающих всевозможные услуги (от такси и места жительства, до эскорта и сожительства) предприимчивых личностей. Пятачок автостанции остается позади и вот я в безлюдной тенистой аллее. Жарень стоит такая, что по-хорошему тут бы и нужно оставаться, но я несусь вниз, поближе к морю. Раз лагерь, значит должен быть у воды. Ведь правильно?

Нет, все-таки загадочно устроены приморские поселочки. За толстым слоем частного сектора, непосредственно перед пляжной зоной внезапно обнаруживается двор пятиэтажек. Их тут, похоже, три штуки на весь поселок и выглядят они нелепыми гостями из другого мира.

Под подъездом прямо на земле сидят старушки. Их козы послушно пасутся на детской площадке.

– Простите, я немного заблудилась. Где-то в вашем поселке должен быть пионерлагерь… Ну, или как он теперь назевается… Не подскажете?

Смуглая бабулечка со скомканным лицом смотрит из-под натянутой на брови белой косынки недружелюбно. Ожидаю в ответ суржика или специфического «старушечьего» языка, потому несколько удивляюсь услышав:

– А тебе какой? У нас этого говна, хоть отбавляй. Все пляжи под них забрали, квартирников негде купать…

Квартирниками, как я выясню позже, тут называют не воров, а постояльцев, которым сдают комнаты в квартирах. Да, да, жилье сдают не только счастливые обладатели частных домов. Многие местные из многоэтажек, запустив в дом квартиросъемщиков, сами ночуют, где попало. В палатках во дворе, на подъездном козырьке, на редких лавочках (отчего-то в этом поселке скамейки пользуются большой любовью и их постоянно крадут из одного места и перетаскивают в другое, откуда, впрочем, лавки тоже довольно быстро исчезают)…

Все это я узнала вовсе не из-за своей наблюдательности. Просто в очередной раз судьба помогла мне, подбросив в проводники местного мальчишку. То ли ему и впрямь было по пути, то ли просто хотелось прогуляться. В общем, совершенно бесплатно – случай для обитателей здешних мест, судя по всему, крайне редкий, – парень взялся провести меня к началу вереницы детских лагерей и санаториев:

– Их тут у нас штук пять, – объяснил он по дороге. – Тебе который? Ну, если Кемеровку, то так просто туда не попадешь. Там злые охранники ходють. Мы с пацанами на дискарь раз пришли, так чуть до драки не дошло…

К тем, кто пришел на территорию в дневное время и не на «дискарь», охранники относятся, видимо, более благосклонно. По крайней мере, меня никто не остановил и ни о чем не спросил.

Кстати, будь я террористом, запросто могла бы пронести на территорию танк – никто б и не заметил.

Проводник мой встретил по пути каких-то друзей, взмахом руки указал мне направление и ушел, потому что нужно было «перетереть про завтра». Я особо не расстроилась. К тому времени мы вышли уже на финишную тропку, ведущую к лагерям и заблудиться я ничуть не боялась. Вот, значит, иду. Слева – колючие кустарники, справа крутой обрыв и узкий пляж, усыпанный острой галькой и подстилками отдыхающих. А море какое-то неприветливое, серое…

Признаться, я успела уже искренне посочувствовать отдыхающим тут детям, как вдруг уперлась в забор за которым, кажется, простирался совсем другой мир. Деревья, довольно высокие для этих мест, ухоженные дорожки. Крутой спуск к песчаному пляжу и огромные валуны, отделяющие территорию на море. Однозначно, там, за забором был рай…

Наподобие женщины из древнего индейского племени я закинула сумку за спину, пристроив ремешок на лоб. Заполучив таким в свое распоряжение целых четыре конечности, я собиралась перелезть через валуны на ту сторону. Не тут-то было. Море моему приближению страшно обрадовалось, и первая же волна облизала меня с ног до головы, как приветливый пес. Терять было уже нечего и я прямо в одежде, с сумкой за спиной и счастливой физиономией пошла обходить камни по воде. Мокрое платье? Да разве это проблема, высохнет в две секунды. Зато освежусь. А до сумки вода, кажется, все жене достает…

Уже обогнув валуны я услышала голос Кира. По инерции все еще продолжая идти, я как-то даже не верила своим ушам:

– И попросил он у неба счастья. И тогда из моря вышла прекрасная морская дева и сказала: «Мир тебе, господин мой!»

Кир спиной вниз спускался к воде, громко декларируя небольшому выводку младшеклашек. Увидев меня, дети загалдели, показывая пальцами. Кир обернулся, лицо исказилось сначала неверием, а потом каким-то сумасшедшим приливом радости. Прилив этот сорвал нас с мест, швырнул друг к другу. Добежали, замерли, сцепились ладонями… И долго еще стояли по колено в воде, смеясь и наперебой что-то такое рассказывая:

– Я знал, я вчера буквально говорил нашим, что есть одна женщина, которая наверняка найдет меня. Мне снилось, что ты здесь…

– А я вот подумала, все равно выходной, а на Азове никогда не была – не порядок. А из знакомых тут – только ты, вот и нагрянула… – выдаю «домашние заготовки», демонстрирующие свою независимость… – Извини, что без звонка, но ты сам виноват – вот тебе лишний повод завести сотовый…

– Отряд, познакомьтесь, это София. – Кир, оправился первым, вывел меня из воды за руку и представил своим многочисленным питомцам.

– Привет, ребята, – помахала пальцами я, стараясь понравится.

– Здра-ствуй-те! – хором потянули дети.

– Это не я их так выдрессировал, – кинулся оправдываться Кир. – Это старшая наша педагогиня, она над ними вторую смену уже колдует . А вот, кстати, и она.

Совсем девчонка, очень приятная, подвижная, глазастая, в просторных шортах и тесной маечке бежала к нам. На педагогиню, а уж тем более, на старшую, барышня похожа не была вовсе:

– Это Анна, она же Эн, она же старший воспитатель нашего отряда, – ударился в галантности Кир. – Это Сонька. Родной мне человек. М-м-м, сестра…

«Ах вот как?!» – мне на силу удается не выдать удивления. А Киру, кажется, и в голову не приходит, что такое представление может обидеть меня.

«Нам не так уж долго, осталось жить всем вместе!/ Здравствуй, сестра!» – напевает он Гребенщикова через несколько часов. Детишки в море окунуты («А сейчас все присели и открыли глаза под водой! Вот увидите, будет интересно!»), на ужин отведены («Я сказал парами, а не стадом диких бегемотов!!!») и даже уже уложены спать.

Все это время я то ходила за отрядом, то сидела в тенечке ожидая, когда у Кирки выдастся свободная минутка. Каждый раз, как выдавалась, он подбегал вприпрыжку, шептал мне дурацкие слова благодарности:

– Ах, спасибо-спасибо! Ты приехала? Это много-много! – и ускакивал дальше к своим детям.

Наконец, справившись с необходимым перечнем процедур, Кир бросил отряд на Анну:

– Эн, детка, ты ведь уложишь их без меня? Хочу показать Соне окрестности.

– А где вы будете ночевать? Может, в вожатской? Скажешь, сестра приехала, что они не поймут, что ли…

– Ага! А на следующий день тут у каждого вожатого по сестре объявится. – не слишком радостно реагирует Кир. – Нет уж, раз дисциплина, то одна для всех. Мы и под открытым небом переночуем, да, Сонька?

– Точно, – я тоже включаюсь в игру. – Мы с Киром с детства обожаем ночевать под открытым небом. У нас такое вот странное хобби. И даже дождей не боимся…

Кажется, добиваюсь своего. Кир вспоминает и вспыхивает, как мальчишка.

А потом, вместо того, чтоб остаться наедине, мы зачем-то идем еще в отряд старшеклассников. Вообще, я считаю, что мой приезд вполне уважительная причина, чтобы отменить посиделки, но вслух ничего об этом не говорю…

Меня бросает то в жар, то в холод. Из нагло-довольного: «Нате, получите. Хотели Кира – вот он вам», до истеричного: «Не нужна! Абсолютна не нужна и заброшена!»

– Я обещал им поприсуствовать сегодня и попеть, – объясняет Кир по дороге. – Не бойся, ребятки – те еще кадры. Тебе понравится…

И действительно понравилось бы, не терзайся я так сильно всевозможными догадками. Отчего в голосе Кира я чувствую фальшь? Отчего Кир кажется мне отчужденным и каким-то стесненным, будто я приехала крайне невовремя. Ревность уже вовсю шепчет ответ, гадает, кто у нас очередная кировская пассия – вожатая старшего отряда? Аня-Эн? А может, вообще вот эта прикислоченная барышенька, что так удачно исполняет сейчас «Ночных Снайперов»? Жаль, у Меланьи именно сегодня выходной. Она слишком прямолинейна чтобы хитрить, и я в мин выяснила бы правду.

С другой стороны, я пытаюсь быть мудрой и не позволять себе думать всякую чушь. Мало ли отчего вдруг между людьми может вырасти стенка. И то, не стена – перепоночка…

Внешне мои метания ничуть не заметны. Сижу на перилах веранды, подпеваю потенциальной сопернице, хохочу в ответ на нужные шутки и вообще веду себя светски и по всем параметрам правильно. Вот только беспокойно озираюсь слишком часто. Немудрено. Притащивший меня сюда «братец» внезапно куда-то испарился. Так надо?

– Пойдем! – из заверандовой темени выныривает большая, теплая ладонь. Уверенным жестом она сжимает мой локоть. Не оборачиваясь, киваю. Я узнала ее и моментально сделалась спокойна.

– Заберите с собой, – продвинутые пионеры оказываются на редкость сердобольными и наотрез отказываются забирать у меня одеяло, которое накинули мне на плечи, защищая от вечерней прохлады. – Кирилл утром принесет. Да, Кирилл? Не забудешь?

Кир ничего не отвечает, утягивая меня за собой. Кажется, сложившееся внимание к моей персоне всерьез тяготит его.

– Да брось ты! – пытаюсь разрядить обстановку. – Твои дети – глубоко уже не дети. Мой приезд – лучший способ еще больше вырастить твой авторитет в их глазах. Если находятся барышни, готовые примчаться к тебе черти откуда, значит ты того стоишь… Отличный промоушн!

– Т-с-с-с!

Послушно замолкаю, и нас тут же обрушивается оглушительная крымская ночь. Ощущение, будто все растения разом зацвели, цикады с соловьями подались в джазмены, а ветер нанялся к ним на ударную установку и зажигательно шебуршит тарелками.

За посадкой, в двух шагах от нас осталась веранда корпуса. Там электрический свет и приглушенные голоса, там добродушно-развеселая я, и хмурый Кир. Там – правила, ответственность, неловкость. Другое измерение, совсем другая жизнь. И мы ушли оттуда. Сбросили эту жизнь, словно душные, измучившие за день одежды…

«Теперь мы – настоящие!» – собираюсь сказать я. Шепчу первые два слова, но он меня тут же перебивает:

– Теперь мы… – это я: пафосно, восхищенно, возвышенно.

– Чебуршаки! – это Кир, в точности копируя мою интонацию. Вот засранец!

Он прикладывает ладонь к моим губам, чтобы смеялась не слишком звонко. И без него не собиралась, но это – мелочи… Не удержавшись, слегка кусаю его за палец. А что? Вполне по-сестрински, совершенно без намеков. И кончиком языка пробегаюсь по краю ладони тоже совершенно невинно. Вздрагиваем оба, не в силах больше противиться накатившему.

– Бежим! – Кир тянет меня куда-то вниз, по невидимой тропке с крутыми поворотами.

«Мы разобьемся!» – должна бы думать я. Вместо этого ловлю себя на многозначительном: «Кажется, будет инцест»…

И он был. Раскачиваюсь в морской невесомости, и инстинктивные порывы – вверх-вниз, прижаться-отстраниться… – удивительным образом сливаются с ритмом колыхания волн. Тело, поначалу превратившееся в сплошную эрогенную зону, теперь сконцентрировалось и я не могу уже сдержать стон…

Чуть позже, распластавшись на камне у берега, наблюдая, как одевается Кир. Смешно сгорбившись, прыгает на одной ноге, целясь, совершая бросок и снова промахиваясь мимо удерживаемых на вытянутой руке семейных трусов. Интересно, отчего он не носит плавки?

Мне до невозможности грустно. Не в том даже дело, что я давно уже откинула с себя одеяло и все – и полная луна, и наверняка затаившиеся в кустах малолетние маньяки, и самые бесчувственные морские чудища из пучин – все, кроме упрямо увлеченного собственным облачением Кира, заметили мою русалочью гибкость. Не в этом вдруг обнаружившемся безразличии дело, а в моем собственном. Я поняла вдруг, что, будь на месте Кира кто угодно другой, я стонала бы также, и с такой же силой обхватывала бы ступнями скользкие бедра, и с такой же скоростью наливались бы груди, когда, вязко изогнувшись, я на миг высовывала бы их из парной воды в ночную прохладу… Весь наш роман был сделан Крымом. Наши чувства действительно были любовью, но не друг к другу – к морю, горам и кострам…

– Ты чувствуешь также? – спрашиваю я. В конце концов, наша сила в том, что мы все можем обсудить… Но у Кира нет гитары, потому диалог совершенно невозможен. Кир закуривает, задумчиво глядя в даль и молчит… Гляжу на него с какой-то мистической ясностью понимая, что это – финал. Что нужно запомнить этого мальчика, сосканировать по черточкам, чтоб навсегда сохранить в памяти, в качестве последнего экземпляра, с которым я верила в сказки…

«Жаль, что все кончилось плохо и скоро./Нас небо оплакало гласом вороньим./Домой побежали, задернули шторы,/ и там растворились в железо бетоне…» – подсказывает крутящийся в мыслях мотивчик.

– Дурочка! – внезапно говорит Кир ласково. – Дело вовсе не в обстановке. – Я так шокирована самим фактом его ответа, что совершенно не обращаю внимание на некоторую искусственность его тона. Тем более, что он даже решает аргументировать: – У тебя там полная гора мужчин кабелиного пола, а у меня полное побережье девочек. Если б все объяснялось парящими в воздухе флюидами, ты не мчалась бы именно ко мне… – пауза, показавшаяся мне мучительно долгой. Постыдная, унизительная пауза. – А я не ждал бы именно тебя с такой одержимой уверенностью, что ты придешь, и не видел бы пророческие нецензурные сны с твоим участием…

Фу-у-ух. Наконец-то, сказано. Я не домогающаяся дура, а ожидаемая возлюбленная.

Мне моментально легчает. Отбрасываю к черту все тревожные мысли. «Наверно вместе просто немного теплей!» – надрывается Чайф в голове и мне оказывается вдруг вполне достаточно этого объяснения.

Засыпаем на все еще теплых – удивительно, но они и впрямь не успевают остыть до глубокой ночи – валунах, укутавшись в колючее верблюжье одеяло, укрывшись сверху всем ворохом наших вещей – джинсы, бриджи, две рубашки, два носка… – соприкасаясь липкими от соли голыми спинами и ягодицами. Разумеется, с таким трудом покоренные Киром трусы, после нашего счастливого примирения, снова пришлось снимать…

«Хорошо, что он не носит плавки», – думаю я, уже засыпая. – «Осталась бы тогда без подушки…» – набив свои семейники скомканной футболкой и маечкой, Кир соорудил моей голове вполне удобную подушенцию…

* * *

А наутро, несмотря на имеющийся в запасе целый день, я уехала. Можно было, конечно, остаться до вечера, и валяться на пляже до «тихого часа», ожидая, когда воспитатели-вожатые освободятся. Или сидеть на лавочке с книжкой возле детской площадки и ворошить Киру волосы, всякий раз, когда пробегая мимо по очередному делу он будет присаживаться возле нее на корточки и по-щенячьи заглядывая в глаза интересоваться: «Тебе же не скучно?»

Можно было остаться, но я была уже одержима другими картинами. У Кира через три дня намечались выходные. Разговоры о том, как удивительно мало времени занимает дорога между нашими пунктами жительства я вела еще со вчерашнего вечера. Отчаянные: «Мне без тебя невыносимо!» – мы отшептали друг другу еще вчера. Пару раз при утреннем прощании я ненароком напомнила, что ежедневно в 18-00 бываю в Лениной таверне… Что еще я должна была сделать?

В общем, вернувшись на Ай-Петри, я принялась считать дни и ждать. Кир сокрушался недавно, что так ни разу и не поднимался на гору в вагончике подъемника, я намекала, мол «все впереди» и потому уверена была, что он приедет именно на канатке. Я сидела за своим любимым столиком у Морской Котихи и неотрывно пялилась в окно. Кир все не ехал. Возможно, выходные переносились…

В пасмурные дни (их было пять за мою неделю ожиданий) я выходила к станции и ждала прямо возле подъемника, заглядывая в каждое вновь прибывшее лицо и недоумевая. «Я смотрел в эти лица и не мог им простить,/ того, что у них нет тебя, а они могу жить»…»

Артур захлопнул тетрадь. В отправленном Артурур электронном письме Сонечки все это повторялось дословно. В том, что обращенные позже к нему слова оказались придуманными для другого было что-то неописуемо кощунственное. Возможно, даже подсознательно, София хотела убедить себя, будто нуждается в Артуре, и приводила в качестве аргумента описание своей тоски по другому человеку. Это оказалось чертовски больно. «Музыкант в лесу под деревом наигрывает вальс./Он наигрывает вальс/ то ласково, то страстно./ Что касается меня, то я опять гляжу на вас,/а вы глядите на него, а он глядит в пространство» – вспомнилась какая-то из давно позабытых бардовских песенок.

Артур мрачно усмехнулся. Проникаясь Сонечкиными мыслями, он, похоже, впитывал и ее привычки. Вот, например, неосознанно озвучивал происходящее подходящими по настроению песнями.

«Скоро начну приставать к попутным машинам с попрошайничеством – «подвезите, если можете!», стану на век влюбляться в любых мало-мальски интересных людей – «ах, они такие замечательные!» , и все свои мысли стану доводить до истерики, бросая все и уезжая всякий раз, когда наблюдается хоть малейший дискомфорт», – подумал он с отвращением к самому себе и снова раскрыл Сонечкины записи.

«Не выдержала. Поправ все правила, снова поехала к нему сама. Прекрасно понимала, что зря, но оправдывала себя нелепым: «А вдруг с ним случилось что-то плохое?»

И действительно, случилось ведь. Вероятно, не плохое. Но в мои планы никак не входившее, и потому подкосившее, словно автоматная очередь. Все-таки, я слишком верила в нашу сумасшедшую романтику. Все-таки слишком глубокой считала наш связь… А тут… То, что все кончено, было понятно с первых же слов:

– Ты? – Кир округляет глаза и часто-часто моргает. Я перехватила его возле столовой, куда он вел свой выводок. – Привет… – как-то испуганно оглядывается, потом принимается смеяться. – Знаешь, я наверное, все-таки заведу сотовый…

Нужно было сразу разворачиваться и уходить. То есть, может, это и была обычная безобидная фраза, но я усмотрела намек. Ведь в прошлый приезд я что-то такое плела, мол, извини, что нагрянула внезапно, вот заведешь трубку и будешь иметь полное право требовать предупреждать о визите заранее… С другой стороны, я прибывала в некой эйфории от встречи, потому приказала себе воспринять все как шутку.

– Боишься получить разрыв сердца от очередных моих неожиданностей? – сияю, вместо более подходящего ситуации упрека: «Выходит, я не вовремя?»

– Боюсь, – вздыхает Кир и просит меня посидеть возле столовой, пока он передаст отряд в надежные руки Эн.

И тут реальность кружится и тонет в задорном визге: со спины ко мне подбегает Меланья, хватает в объятия, отрывает от земли, кружит. Она искренне рада, она обрушивает на меня шквал новостей о своей поездке в Симферополь на прошлые выходные, о скучающем по мне Алишерке, о влюбившемся в кого-то Егорушке, о странностях своей жизни:

– А матушка все сокрушается. Говорит, нормальные люди неделю с семьей, а на выходные к морю едут, а ты наоборот. «Что ж за жизнь такая, мы тебя почти не видим!» – жалуется. А Алишер ей: «Везет! И я бы не видел с удовольствием!» Он совсем разгильдяем стал, к любому нашему с предками слову десяток своих присовокупляет. А неделю назад вообще учудил. Дома сказал, что ко мне поехал, а сам – в Алупку к друзьям. Если б Кирка его там не встретил, так я бы и не знала, что он где-то шляется. А если бы матушка мне позвонить решила, узнать, как добрался ребенок?! Что с матушкиным больным сердцем было бы???

До меня сразу все доходит. Щеки горят, обожженные взрывной волной догадки. Впиваюсь ногтями в ладони изо всех сил стараясь не выдать шока. Все мои актерские навыки куда-то улетучились, Меланья вдруг серьезнеет и смотрит на меня встревожено:

– Что ж это он, – спрашиваю, – Был на ЮБК, а ко мне не поднялся? Так он скучает, да? – изо всех сил придаю лицу невинное выражение, а интонации – легкость. – Ох, Алишер-Алишер, – смотрю на Кира в упор и откровенно издеваюсь уже, нарочно не подавая виду, о чем говорю на самом деле: – Всегда знала, что он изменник!

– Не удивлюсь, если он собирался к тебе подняться, да не успел, засиделся…, – оправдывает брата Меланья.

– Точно, – с напором повторяет за ней Кир. – Он собирался. Просто не успел. Обратно ведь ехать надо было. – а дальше уже для Меланьи: – Он сам мне сказал…

Глупо, но я схватилась за эту идею, как за последнюю соломинку. Он ехал ко мне, почти доехал даже, но встретил кого-то, засиделся, может быть, напился и постеснялся подниматься. Короче, не успел… Ну, мало ли!

Меланья утаскивает меня к себе, а Кир, явно испытывающий облегчение от того, что меня есть кому опекать, обещает прийти буквально через час:

– Отправлю оболтусов на дневной сон и примчусь…

– Кир очень ответственный педагог, – вслед ему сообщает Меланья. – Все время норовит при отряде быть. Они с Эн в этом смысле ненормальные. Все остальные воспитатели дежурят по очереди, чтобы высвободить себе свободное время. А эти уперлись: «Будем, как положено. Эн – с девочками, Кир – с мальчиками…»

Подозрения мои все укрепляются. К тому же в комнате воспитателей, едва Меланья выходит куда-то на пару минут, натыкаюсь на ее блокнот с афоризмами похода.

«У Кира в глазах отражается весь мир и два десятка предыдущих поколений. Просто приходится любить его за это, хотя очень не хочется – вредно для психического здоровья. Аня-Эн»

Я прочла, и сердце сжалось в истеричный обиженный комочек.

– Меланья, скажи, – я не скрываю, что читала последние записи из блокнота. – Скажи, у Кира с Эн, э-э-э…?? – теряюсь, не зная, как сформулировать.

– Да вроде нет, – после короткого раздумья отвечает Меланья – Он бы мне сказал. – Предчувствие какое-то дурацкое, – жалуюсь искренне. – Прямо не знаю, что делать…

– Когда не знаешь, что делать, лучше не делай ничего, – серьезно советует Меланья, а потом снова переходит на легкий тон: – Да у Эн и парень есть, он каждую неделю из Симфика приезжает… Не накручивай себя попусту…

Я немного успокаиваюсь.

А потом приходит вечер, и Кир – после пустого совсем дневного общения – берет в руки гитару. И я так верю в нее, так рассчитываю на наше привычное песенное объяснение… И оно пришло. Кир смотрит прямо перед собой и исполняет Майка Науменко. «Сладкую N». И то, как Кир пел эту песню в прошлую нашу встречу – словно забавный рок-н-ролльчик с забойным текстом, в корне отличается от того, как исполняет ее сейчас: «И кто-то, как всегда, нес чушь о тарелках,/ И кто-то, как всегда, проповедовал дзен,/А я сидел в углу и тупо думал: "С кем и где/ Ты провела эту ночь, моя сладкая N? " С завидной прочувствованностью, с явным надрывом, старательно прикрываемым самоиронией. Еще ничего не зная наверняка, я уже ощущала, что предана.

«Это конец!» – отчетливо формулируется в мыслях, и делается сразу страшно грустно. Нет, дело не в самом Кире. Жаль, жаль, жаль… Миллион раз жаль утерянную сказку. Никогда не была ревнивой и изводилась не из-за наличия другой пассии. Дело было в том, что мальчик с глазами и без сердца накрепко пригвоздил мою веру в чудо к земле. Не бывает случайных встреч, оканчивающихся долгими неслучайными отношениями. То есть, наверное, бывают, но не со мной. Лимит на волшебство и настоящие отношения я в своей жизни уже исчерпала.

Для пущей уверенности, отвела в сторону, заглянула в глаза, спросила напрямик. Ответил честно. Пожаловался, что вынужден делить эту девочку с каким-то давним ее кавалером. Я посочувствовала, Кир искренне обрадовался участию.

– Хорошо, что мы с тобой не разругались, – сказал. – Здорово оставаться друзьями, когда все чувства проходят. Такая дружба – самая крепкая…

Я промычала что-то невнятное, а потом тихонька забрала сумку и никем не отслеживаемая, и потому не останавливаемая, ушла к трассе. Пора было возвращаться на Ай-Петри.

Вернулась. Живу. Пишу тебе письмо, смотрю на плескающееся в горизонте море. Очень хочется утопиться. Не из-за Кира, он такого не стоит – из-за общей скоткости этой жизни и отсутствия чего-то надежного. А еще из-за того, что когда рядом был ты, такой хороший Артурка, такой нужный, я была дурой и не уберегла отношения…

Вот такие они. Мои чувства-чувстования. Вот такая степень откровенности. Надеюсь, ты оценишь. Вернее – и это уже действительно правда – надеюсь, никогда тебе не придется оценивать. Потому что я уже твердо решила – никогда не стану отправлять тебе это письмо. Я не садистка и не идиотка.

В общем, пока-пока… Целую, Сонечка!»

* * *

Больше ни в этой тетради, ни где-то рядом записей не было.

Разве что огрызок бумажки на полке, с планом на какой-то день: «Не свихнуться. Не думать. Найти внизу инет-кафе и в нем – интернет-адрес Артура. Быть нормальным человеком кричать СОС,когда нуждаешься, а не уходить в депрессию, словно придурошная…»

Артур перечитал несколько раз и улыбнулся. «Лучше поздно, чем никогда!» – подумал он о посетившей Софию здравой идее отправить электронное письмо.

«Целую, Сонечка!» – пульсировало в висках. Оно комком застряло где-то в горле и позывами рвалось наружу наподобие истерики. Артур залез коленями на стол, прильнул к решетке окна и заглатывал, заглатывал, заглатывал живительный свежий воздух, хлопая губами, словно рыба. Обида? Ревность? Жалость к себе? Что так терзало его?

– Алкоголь! – морщась, шептал он мягкий ответ в архив самоанализа. – Просто алкоголь… На трезвую голову вся эта писанина не произвела бы ни малейшего впечатления… Возможно, я даже порадовался за Софию. Тужилась-тужилась и таки разродилась правдой. Вот только так ее и не отправила, подменив фальшивым письмом. Но половина пути к совершенству проделана – она отважилась на честный рассказ… – разговор с самим собой отчего-то успокаивал. Артур продолжил: – А собственно, какая мне разница? Что мне за дело??? После таких вещей – я не про наличие любовника, я про ложь и очередное бегство – не прощают. Так что мне теперь – по фиг. Мне теперь одна дорога – забыть о ее существовании. Жить свободно и счастливо. Ура!

Входная дверь фургончика вдруг отчетливо скрипнула. Артур вздрогнул. Он помнил, что запирался … Значит, пришел некто, имеющий запасные ключи?

Прошло всего мгновение, прежде чем на пороге возник силуэт гостьи. Всего мгновение – но сколько же бреда успел представить себе за это время Артур:

Вот Сонечка на пороге – отчего-то вся мокрая, будто на улице страшный ливень; мокрая и заплаканная – смотрит умоляюще, шепчет что-то невразумительное. Да уже ведь неважно, что она шепчет. Артур бросается, прижимает к груди; крепко-крепко, навсегда-навсегда…

Или нет. Все не так. Она пришла за своими записями. Не захотела оставлять письменные свидетельства на артурово поругание. Входит. Напряженная, решительная. И прямо с порога – жжет вызовом. Боевая стойка глаза в глаза. «Вот такая я! А ты как думал?! Теперь ясно!» Не спуская глаз с гостя, Сонечка подходит к столу, подставляет к краю большой кулек, сгребает в него все бумаги. Артур ловит ее руку. Нет, не хватает – просто накрывает своей ладонью. Сонечка закрывает глаза и становится вдруг пластилиново-поддатливой. Артур шепчет что-то успокаивающее, целует ее руки, шею… и тут… Взгляд падает на ворох бумаги в пакете. Сжечь! Он с силой отшвыривает от себя эту девку – Сонечка больно ударяется затылком о стену и каменеет, понимая и свою вину, и его бешенство, и всемирную несправедливость… Артур хватает кулек…

– Выметайтесь отсюда! – вообще-то на пороге стояла ЛенаМорскаяКотиха. Спокойна, как танк. Без тени улыбки. В руках – связка ключей. В глазах – понимание и, вместе с тем, верх презрения. Больше она ничего не говорила. Артур взял из угла комнатушки большой кулек, поднес к краю стола, смел в него все бумаги.

– С пустыми руками! – уточнила хозяйка и на всякий случай добавила. – Виктор сидит в машине. Я еле упросила его дать мне возможность просто поговорить с вами, без драки и вызывания милиции…

Артуру сделалось стыдно. Ну и впечатленьице, должно быть, он производит со стороны. Пришел, напился, сбил столик… Украл ключи, ворвался в помещение, пытается вынести бумаги. Объяснять, что он и есть адресат, а значит, у него имеется прямое право на эти бумаги, Артур не стал. Язык все равно не стал бы слушаться и только запутал бы всех. И расспрашивать Лену тоже вроде бы сейчас было не к месту. Хотя столько всего хотелось узнать. Артур набрал в грудь воздуха, чтобы начать расспросы, потом учуял нынешнюю Ленину недоброжелательность и передумал.

Лена посторонилась, и нежданный гость вышел на улицу. С пустыми руками, один, молча и неторопливо… ВикторМорскойКот и впрямь сидел в машине. Артур кивнул ему, как старому приятелю – да ведь он действительно хорошо теперь знал Виктора, и болел за ту же команду и…

– Передайте ей, что мы не обижаемся, – опустив стекло, серьезно попросил Морской Кот. – Должны бы, ведь уехала, подвела. Но отчего-то на нее обиды не выходит. Чары!

Артуру показалось, будто на последнем слове Виктор улыбнулся. Видимо, МорскойКот и сам не ожидал от себя такого всепрощения…