Текст книги "Русская красавица. Напоследок"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Впрочем, я отвлекаюсь от сути. Поразмыслив немного над сложившейся ситуацией, я решила лишить Карпика возможности глумиться и предоставить коллективу правдивую информацию. Слава богу, такая штука, как отходная, позволяла собрать всех в одном месте и заставить себя выслушать…

– Официально заявляю – никто меня не увольняет. Ухожу по собственному желанию. И вовсе не из-за того, что наши рабовладельцы – дурные люди. Скорее, потому – что я не слишком умная. По-хорошему, надо было бы остаться – кто-то ж должен бунты против рабовладельческого строя поднимать. Мое вам напутствие – берегите Марика. Уверена, они его своими маразматическими предложениями-приказами творческим импотентом сделают. А он у нас –существо ранимое… – понимаю, что ушла в сторону от того, что собиралась сказать. Да и говорить-то, как-то перехотелось, потому что как-то мизерно это все и неважно. – А слухам о том, что меня отсюда «попеперли» не верьте! Меня, напротив, пытались уговорить продолжать работу и не бросать труппу. Я б и не бросила, да не смогу – врожденная аллергия на диктатуру дилетантов. Или пусть нас покупают профессионалы, или пусть не вмешиваются.

– У всех аллергия, – пожимает плечами Наташа. – Ты, София, слабо себе представляешь, что такое материальные трудности, потому так легко работами и разбрасываешься… – нет, этого человека ничем не переубедить в моей принадлежности к классу избранных! И ведь не со зла она так. Просто от закостенелого в догмах сознания… – Хотя, это и хорошо! – доброжелательно улыбается Наташа. – Не то, что уходишь –нам без тебя грустно будет. А то – что можешь себе позволить, гулять сама по себе…

– И лишь по весне – с котом, – невесть зачем добавляет наш юный Виталик, и, не дожидаясь моего предложения, лезет в пакет за шампанским и тортиком. – Ура, ура! – кричит. – Праздник-праздник! – потом, вероятно, понимает, что несет что-то не то, надевает маску печального Пьеро и очень лирично импровизирует: – До свиданья, друг мой, до свиданья! Милый мой, ты у меня в груди! Этот пир – не праздник – расставанье! Сонечка, ты все же заходи…

По опыту всех предыдущих застолий мы знали, что Виталькино рифмоплетство может длиться бесконечно, потому беспардонно перебили «бродягу и артиста» хлопками открывающегося шампанского. В воздухе остро запахло приближающимся Новым Годом. Невесть откуда взявшаяся во мне уверенность, что все будет хорошо, удивительным образом преобразила окружающих:

– Всех вас страшно люблю и горжусь нашей дружбой! – тостую вполне искренне, и громко кричу: – Дзинь! – строя бокал из своего пластмассового стаканчика.

* * *

«Сбылись твои пророчества, /Подкралось одиночество, /Дни тают как снег в теплых ладонях», – это не очередная прихоть моего музыкального центра, это – мой мазохизм. К чему гадать, если и так известно, что со мной теперь будет происходить. Вот уже третьи сутки сижу безвылазно в комнате. Слушаю музыку – включая Лозу, причем не старого доброго, бодрого «Примуса», а уже зрелого пропитанного тоскою и моральным разложением; перечитываю Ремарка; подолгу разглядываю обувной заоконный поток; глушу вредное для фигуры пиво и почти не реагирую на внешние раздражители.

Хозяйка обеспокоено стучит в дверь?

– Сонечка, все ли с тобой в порядке? Отчего ты не ушла на работу?

– У меня отпуск! – кричу сквозь двери. – Долгий, счастливый и не имеющий к вам никакого отношения. И не спрашивайте больше, отвечать все равно не буду.

И не отвечаю. Собственно, хозяйка больше и не стучит. Вероятно, обидевшись.

Телефон? Пусть звенит. В последний раз я брала трубку позавчера, и она говорила голосом Артура. Интересовалась, как дела, намекала, что нужно встретиться.

– Артурка, – я нашла в себе силы быть честной: – У нас не те отношения, чтобы нужно было выделываться. Изображать старых добрых друзей, радоваться нынешним успехам друг друга, умалчивать о поражениях.. Не хочу. Не смогу впадать в такое лицемерие, а той мне, которая настоящая, контакты с людьми сейчас противопоказаны – испорчу настроение любой компании. В общем, не хочу разговаривать. И трубку брать не буду. Собственно, и не беру.

Говорите, депрессия? Вероятно, такой и бывает эта странная, не поддающаяся самолечению болезнь. Знаете, оказывается, если долго-долго заставлять себя сидеть в полудреме, то на определенном этапе организм привыкает и уже не рвется просыпаться. Возможно, это такой продвинутый способ самоубийства – насильно ввести себя в спячку и незаметно отойти в мир иной… Я не пытаюсь – не бойтесь. Просто рассуждаю, что это возможный вариант. Келья моя вполне для этого приспособлена. На магнитофоне – тяжелый Кримсон или вообще какой-нибудь Лоза, в сердце – пустота и тоска, перемежающиеся острыми приступами жалости к себе: и угораздило же эту девицу объявиться в жизни Артура именно сейчас, когда он мне нужен! Что за несправедливость? Но предпринимать что-либо не буду. Я ведь, увы, далеко не подарочек, а значит не должна себя навязывать. Если имеется у человека возможность прожить нормальную жизнь с нормальными людьми – пусть реализуется. И нечего мне все ему портить. И так в свое время приложила все усилия…

Наблюдать со стороны за собственным падением забавно и весьма любопытно. С момента приезда в Москву я планомерно деградировала, превращаясь в ничто. Стандартный обыватель со стандартными мыслями и мотивами… С чего я взяла такую оценку? О! Сделала выводы по самому верному критерию – по мнению окружающих. Представляй я из себя хоть что-то интересное, не сидела бы сейчас одна – не позволили бы. Толпились бы влюбленными толпами над окнами, обрывали телефон дружескими советами, портили бы нервы важными проф.претензиями. А так. Позвонили пару раз и замолчали. Все почему? Потому как я теперь никому не нужная. Сама виновата – распустилась, разучилась представлять из себя что-то ценное и интересное.

Это точный и безжалостный критерий собственной успешности: если ты никому не нужна, значит – существуешь напрасно. То есть – не существуешь вовсе.

Интересно, что я буду делать, когда запас пива и сигарет подойдет к концу? А потом, когда окончатся средства за которые можно их добывать? Телефонные номера, по которым, как казалось «найду голоса» – давно испарились. Леночка с Боренькой – отпадают, маман в отъезде… Все остальные по уши в новой жизни, нечестно будет дергать их своими проблемами. Может, Павлуше позвонить? Встретиться, узнать, на каком он свете, заодно выяснить, не трубясь ли я кому-нибудь из его знакомых в качестве работника… Позвоню. Обязательно! Да вот даже прямо сейчас:

– Алло! Девушка? – ну вот, и тут неудача… – Простите, а у Павла тепреь другой номер, да? Записываю… – перезваниваю. – Алло! Девушка? Снова вы, а это снова я и снова Павлу. В ванной? Передайте, звонила Сонечка. Учтите, звонила сугубо по делу, и не вздумайте навыдумывать себе черт знает чего. Да мало ли, кто вас, девушек, разберет…

Собеседница явно значительно моложе меня и явно состоит с Павлушей в глубоких и уверенных близких отношениях. Может, даже жена… Припоминаю сейчас, что даже слышала что-то такое о Павлушиных намерениях жениться.

Понятно, что в первый раз я о таких его намерениях слышала, когда он предполагал жениться на мне. Понятно, что я сбежала, как только почувствовала что дело не в моей персоне, а в общей потребности мальчика, подражая отцу, остепениться и стать правильным семейным человеком. И, кстати, если рассудить по совести, не факт, что я имею права звонить этому добродушному, увлекающемуся, светлому мальчишке. Это для меня они все – не важно, расстались/не расстались, любовниками были/друзьями ли – это для меня о ни все близкими людьми остаются и желанными для общения ребятами. А для них, может, мысль о моем существовании на белом свете нынче неприятна и мучительна. Честно говоря, я своим давнишним поведением серьезно потрепала Павлушино самолюбие, а есть такие мужики, которые никогда этого не прощают. Может, зря звоню?

– Зря звонишь, София – спустя пять минут растекается моя трубка еще более назидательными, чем раньше, Павлушиными интонациями. – Я теперь – новый

Ага. Если б действительно Павлуше никакого дела до меня не было, не ощущалось бы такое неприкрытое торжество в его интонациях. А так прямо черным по белому шито, давно он ждал возможности гордо сообщить мне: «И без тебя справился! Хотел идеальные отношения – выстроил!» Мигом вспомнился давний добросовестный Павлушин бред о том, какой тяжелый труд – совместная жизнь, как нелегко построить крепкую, серьезную семью и как важно сделать это еще в том возрасте, когда душа не привыкла к одиночеству и приспособлена еще к взаимопроникновениям с другими душами. Стройная и помпезная эта теория доводила меня до бешенства, потому что напрочь исключала такие понятия, как «счастье» и «богоданность». Выходило, что радость – это большой труд, а испытывать ее за просто так, без долгих для того подготовок, могут только идиоты. В результате – я осталась свободной идиоткою, а Павлуша нашел кого-то с правильным подходам к женскомужским отношениям. Вот и славненько.

– Вот и славненько, очень за тебя рада, – как всегда, Павлушины манеры требуют снисхождения, поэтому я не обижаюсь. – Звоню я вовсе не в поисках утраченного прошлого, а по делу. Мне работа нужна. Не знаешь, каких-нибудь вакансий?

Он не знает. Он обижается, что как по делу – так ему, а как за утраченным прошлым – так, небось, совсем к другим людям… В общем, его не поймешь…

– Знаешь, я так давно ожидал твоего звонка, что он оказался для меня неожиданностью… – понимая, что разговор сворачивается, Павлуша отчего-то меняет тон. Он явно не хочет меня отпускать…. – Ты уж прости мне некоторую двусмысленность…

– Двусмысленность – это когда два смысла. А в твоих речах – ни одного! – все-таки я как была, так и осталась абсолютно бессердечною. – Ладненько, если услышишь что-то про работу – позвони. Большой привет и всего наилучшего. Да, кстати, девушка у тебя – просто замечательная. Мне очень-очень понравилась. Правда!

– Это – жена! – с гордостью произносит Павлуша. Ему явно очень приятно, что именно я похвалила его выбор.

На том и прощаемся… И вот, только я собираюсь снова впасть в положенную мне всеми нынешними статусами меланхолию, как раздается звонок в дверь.

Да, да.да! Хватит подкалывать! Действительно, первой мыслью было – Артур. Выяснил, гад, где живу. А что? Район он знает, рассприть соседей – раз плюнуть. Или по номеру мобилки выяснить месторасположение, или навести справки у общих знакомых… В общем, разыскал меня, теперь выставлять придется. А я-то думаю, чего он уже сутки, как не пытается звонить. Смирился, что я трубку не беру, и решил забыть? Нет! Чуяла, что это неспроста. Хлопочет о встрече, изобретает способы узнать мое место жительства.

Нет, нет, не думайте, у меня вовсе не мания величия. Прекрасно понимаю, что делает он это никак не из громадных чувств ко мне. Просто из духа противоречия. В этом весь Артур: если я прячусь, нужно меня найти. Если не беру трубку – заставить провести разговор лично. Не важно, есть ли у этого разговора какая-то важная тема. Последнее слово должно быть за Артуром, и точка.

Первым делом бросаюсь к зеркалу. Хорошо, что звонила Павлуше. Это немного разозлило меня, взбодрило и вернуло к жизни. Вроде – человек. А то б открыла дверь грустным, зареванным приведением.

Выбегаю в коридор, кручу бесконечные хозяйкины замки… На пороге – печальная, заплаканная Алинка с пустыми глазами и красным носом.

– Можно с тобой поговорить? Я знаю, что свое надо бы при себе, но мне очень некому…

Ничего себе! Это что ж такое нужно было сотворить, чтобы мою бесконечно жизнелюбивую Альку до такого довести?! Первые мысли – все самое худшее. Причем, с тех пор, как умерла Марина, планка этого худшего у Алинки очень сильно сдвинута.

* * *

– Нет, нет, никто не умер, – как и Марина, Алинка Бесфамильная частенько мимоходом читала мысли, совершенно не видя в этом никакой мистики. – То есть умер, но не взаправду. В моих глазах умер. Я, собственно, и умерла… – Алинка шумно, по-детски всхлипывает и я, несмотря на двадцатисантиметровую разницу в росте, ощущаю вдруг ее совсем маленькой. Собственно, по возрасту она ведь такая и есть. В двадцать лет, как бы мы не кичились самостоятельностью и осознанностью, мы все равно совсем еще дети, причем еще без защитного слоя опыта. А значит, любая травма воспринимается больнее и дольше не заживает…

– Ну что же ты стоишь? Проходи! В меню пиво, коньяк и кофе… И всякие вкуснопахнущие травки к чаю тоже найдутся… – с совершенно не свойственными мне интонациями взрослой носедки, начинаю хлопотать. Все-таки инстинкты – великая вещь! Алинка для меня сейчас нечто вроде подброшенного котенка. Испугавшись за нее, напрочь забываю о собственных неурядицах и превращаюсь во взрослую, сильную, всемогущую. Философствующую и рассуждающую о возвышенном, а, если надо, опускающуюся на самое дно и бьющую в морду не задумываясь…

– Ну, барышня, рассказывайте! – улыбаюсь, спустя какое-то время. Благоухающий заварочник уже на полу, мы – на диванных подушках возле него. Пепельница вытрушена, дух моей тоски выветрен, пивные бутылки оттащены в коридор. Я – сильная, крепкая и бодрая – готова заражать своим примером подрастающее поколение. – Смотрю на тебя и ломаю голову. Что вообще в этом мире стоит стольких слез и расстройства?

– Моя собственная никчемность… – через силу выдавливая слова, бесцветным голосом говорит Алинка. – Но не в этом дело. Я не затем пришла. Мне нужна правда, Сонечка! Вы, ты… – мы давно уже были на «ты», но сейчас Алинка отчего-то сбивается и путается. – Ты можешь помочь мне разобраться? В Лилии Валерьевне, Геннадие и моей Марине. Правда, что Маринин успех от и до был маркетологами Геннадия состряпан?

Оп-па! Всегда знала, что есть темы, от которых сбежать нельзя. Сколько не скрывайся – нагонят и заставят с собой возиться. Знала, да не верила как-то, что сама могу стать объектом преследования таких тем. Какая, казалось бы, им с меня польза? Впрочем, при чем тут я. Ребенка обидели, ребенку нужно отвечать.

– Нет, Алечка, неправда, – говорю уверенно. – Твоя сестра – талантливейший поэт. И была им задолго до знакомства с Геннадием и его командой. А все принесенные ими новшества – пустое. Марина Бесфамильная никогда не была выдающейся певицей, ведь так? Успех пришел к ней через тексты и образ. А это – исключительно ее личные заслуги. Даже не ее – данные свыше. И никакие Лилички тут не при чем…

Алинка снова шумно всхлипывает, хватается тонкими пальцами за голову, и мне кажется, что руки ее чуть подрагивают, пульсируя вместе с кожей висков. Страшное зрелище, странное.

– Скажи, ты действительно так думаешь, или просто пытаешься меня успокоить? – она поднимает от пола полные слез глаза, и я вспоминаю бездомную собаку, которую нечаянно стукнула дверью в подъезде позавчера. У несчастной был точно такой же полный тоски и укора взгляд…

– Алин, во-первых, я всегда говорю то, что действительно думаю. По крайней мере, тебе. А, во-вторых, я совсем не понимаю, что случилось, и потому не могу знать, как тебя успокаивать. Кто-то наговорил про Марину гадостей, а ты поверила и пришла в ужас? Ерунда! Не может быть, чтобы ты настолько плохо знала свою сестру, чтобы верить чьим-то пустым бравадам…

Я нарочно говорю эти «кто-то» и «чьим-то», не произнося вслух имен. Пусть господа Рыбко-Лилички не выглядят в наших диалогах кем-то значимым…

– Плохо, – упрямо твердит Алинка. – Я действительно плохо знала Маринку. И себя тоже плохо знала. До сегодняшнего дня… А теперь знаю хорошо, и это ужасно. Это лишает смысла жить дальше. Знаешь, я думаю, Марина повесилась именно когда поняла, что самостоятельно ничего бы не добилась. Это ведь совершенно невыносимо, ощущать себя ничтожеством…

– Акстись! – пугаюсь я. – Маринка умерла, потому что заболела. В здравом уме ей никогда не пришло бы в голову идти по такому легкому пути… Пойми, твоей сестре было, все-таки не двадцать лет. Она была уже не на том уровне развития, когда веришь в собственную значимость и страшно переживаешь, обнаружив мизерность вклада отдельного человека в общее движение мира. О том что все мы – лишь песчинки и колесики в общем механизме, мы с ней догадались очень давно. И даже пару раз буйно напивались по этому поводу, прежде чем смириться и наполниться гармонией. Ничтожество – это не тот, кто делает мало: в этом смысле все мы – люди, а значит ничтожества. Настоящее ничтожество это тот, кто делает не все от себя зависящее, понимаешь?

– А если делал-делал, все от себя зависящее делал, и оно получалось, а потом оказалось, что пустое все… – Алинка, кажется, воспринимает сейчас мои слова, как истину в последней инстанции, поэтому задает вопросы, не удосуживаясь вдаваться в конкретику. Я для нее сейчас – нечто мудрое и всезнающее, а значит, в пояснениях не нуждающееся. – Получалось, понимаешь?! – выкрикивает она, быстро-быстро перебирая губами. Словно боясь, что порыв окончится, и она никогда уже не сумеет сформулировать себя в слова… А такая самоформулировка – по себе знаю – штука крайне важная, половину необходимой психологической реабилитации на себе вытягивающая. – Я просто ослеплена была собственными успехами! Все, что ни задумаю – сбывается. – продолжает Алинка. – Это, как наркотик такой – видеть, что выходит нечто значимое, и даже самые скептически настроенные, привередливые люди твою работу оценивают, как стоящую. Знаешь, даже к самой себе по-другому относиться начинаешь. На красный свет улицу не переходишь даже у себя в городке – мало ли! Под крышами весной не стоишь… Типа, бережешь себя для искусства, потому что веришь – оно в тебе нуждается! Кормишь себя такими вот чудесными иллюзиями, а потом в один прекрасный день понимаешь, что все это – глупости. Никому твое искусство не нужно. А признавали только благодаря грамотной раскрутке и связям раскрутчиков…

Что ж, принимаю ее правила игры и берусь рассуждать абстрактно. Захочет – сама, без расспросов расскажет мне, что случилось. А нет – так и не страшно. Отвлеченные советы – тоже способ оказания первой психологической помощи… Хотя по большому счету – это спекуляция. Я не имею права вмешиваться. В таких вещах каждый должен вытаскивать себя сам. Иначе это неэффективно. Иначе получается, что проблема лишь на время побеждена. Впрочем, я ведь могу не спасать, а подтолкнуть Алинку к самоспасению…

Кстати, вот занятно. Полчаса назад, я кувыркалась в кураже своих страданий и даже и не пыталась сама себя привести в чувства и вытащить из депрессии. А сейчас, вот, осуждаю Алинку за то, что она сама себя не спасает, а лишь еще сильнее мучает.

– Алин, я не знаю, что там у тебя за ситуация, – начинаю сразу с главного. – Но, судя по всему, ты очень сильно не права. Я вижу в твоих рассуждениях громадную ошибку – ты оцениваешь успех собственного творчества по реакции окружающих. Это – не метод. Критерии оценки должны быть другими. Когда создаешь что-то, ты чувствуешь сама – звенит/не звенит, верно/не верно, честно/не честно, стоящее или нет…

М-да уж. Тупичок-с. Всего за несколько минут до прихода Алинки я уверенно совершала в своих рассуждениях те же ошибки, за которые сейчас ее ругаю. И не совершать их – не могла. Так с чего же я взяла, что могу стереть Алинкины самотерзания?

И ведь действительно богатая почва для схождения с ума. Извечное «А судьи, кто?» с современными вариациями. Что есть «вкус»? Что есть «вкусно»? Нечто, что вкусовыми рецепторами большинства воспринимается, как благо? Может быть. Но, если копнуть глубже, не окажется ли, что эти самые рецепторы воспринимают то, к чему привыкли, на чем воспитывались… Именуют благостным то, в благости чего их убедило общество. То есть – все общепринятое…

– Так мы запутаемся окончательно, – останавливаю и себя, и Алинку, и нависающее над нами сумасшествие. – Сама я, если честно, так поступать не умею, но тебе советую научиться. Берешь и плюешь на них на всех. Ищи критерии в самой себе и все тут. Настоящий художник от обычного повара отличается тем, что второй призван угождать потребителям его кухни, а первый – изобретать нечто новое и обеспечивать прогресс в отрасли мировой кулинарии. Вот!

Сей замысловатый вердикт мне удается проговорить с таким серьезным видом, что Алинка не удерживается от смеха. Кажется, лед тронулся. Выражение не знающего покоя привидения покидает ее лицо. И тут же на меня выливается поток ценной, но очень не нравящейся мне информации. Итак, Алинка сейчас практически пошла по нашему с Мариной пути. Сети Геннадия и Лилички, оказывается, все еще расправлены и нацелены на добычу талантливых и наивных сердец. К концу Алинкиного рассказа, сама она снова впала в совершеннейшую прострацию, а я же, напротив, оживилась.

Теперь у меня появилась цель. Локальный смысл отдельно взятого кусочка жизни. Хорошо ощущать себя нежитью – море по колено, горы по плечо, глобальные законы общества – по фигу. Только в таких состояниях и можно сделать что-то стоящее. Тем паче, теперь я знаю, что нужно делать. Уж кого-кого, а Алинку я им не отдам! В память о Маринке, в память о моей испорченной жизни и растраченных иллюзиях, в память обо всех творческих людях, затоптанных бандой шоуменов, обрекших: «коммерчески успешно принародно подыхать,/ о камни разбивать фотогеничное лицо»…

Собственно, выложенная Алинкой информация вовсе не являлась какой-то супреаховой. Да, она узнала всю правду о Лиличке, и по ошибке все еще думает, что узнала правду о себе. Подумаешь! Хуже другое – в своей доброй традиции Геннадий и Лиличка вгрызлись Алинке в глотку и отпускать не собираются. Вот с этим я и стану бороться. Но начну по порядку.

Оказывается, Алинка и Лилия Валерьевна состоят в давних отношениях. Не удивительно, я могла бы догадаться и раньше, что талантливую сестру талантливой Марины Лиличка просто так не пропустит. Началось все практически сразу после похорон Марины. Лилия Валерьевна, объяснив, что в память о Марине будет написана книга, просила Алинку раздобыть нужный материал. То семейные фотографии, то детские Маринкины тетради… Алинка послушно таскала. В тайне от матери, которая еще тогда разглядела в Лиличке жетскую бизнес-хватку и отказалась содействовать тому, чтобы на Марининой смерти делались деньги. Алина мнение матери не разделяла и помогала, чем могла. А потом Лилия Валерьевна заинтересовалась творчеством самой Алинки.

– Начинающие художницы, да еще и такие талантливые на дороге не валяются! – заявила она после того, как Алинка поступила на отделение дизайна. – Будем дружить…

Геннадий и Лилия, якобы, покоренные Алинкиным талантом, взялись вводить ее в свой круг. Так у обычной первокурсницы появились довольно престижные заказы. А недавно вот даже прошла персональная выставка, а в перспективе… От рисуемых Лилией Валерьевной перспектив поначалу просто дух захватывало. Сейчас уже не захватывает – привыкла. Грандиозные планы, одно прикосновение к которым сначала кажется волшебным праздником, очень скоро превращаются в обычную, пусть и любимую работу. Нет, разумеется, Алинка понимала, что дела продвигаются как-то уж слишком хорошо. Когда объявился Поль, например, она всю ночь прорыдала без остановки. Сама не зная, отчего. Точнее зная, но, не умея объяснить. Даже сама себе.

– Кто такой Поль? – с этим местом я решила разобраться подробнее…

– Так, один мозгокрут и пустобол, – зло отрезала Алинка. – Французский гражданин с русскими корнями и увлечениями. Собирался организовать мне выставку в галерее своего французского товарища. Ах, как я загорелась этой идеей! Поначалу я думала, ему и впрямь интересно, кто я и что я делаю… Но предчувствие было какое-то… Говорю же – всю ночь проревела, как сглазом сглаженная…

– Предчувствие чего?! – подгоняю я, мысленно уже пугаясь, что от такой моей спешки Алинка замкнется сейчас и вообще ничего не расскажет. Но, к счастью, она продолжает.

Потом одногруппники затащили Алинку в театр, и девочка загорелась новыми идеями. Марик оказался знакомым матери, потому найти в ближайшем окружении труппу, нуждающуюся в оформлении оказалось делом нескольких дней. И вот Алинка временно откладывает все проекты, решая использовать себя в новом амплуа. Лиличка негодует.

– Что это еще за финт? Алина, ты не имеешь права растрачивать себя на мелочи…

– Это – не мелочи! – наивная Алинка с одухотворенным лицом произносит тираду о сумасшедшей силе театрального искусства, и Лиличка, кажется, проникается. Да еще как! Оказывается, они с Геннадием давно собирались выступить театральными меценатами. Последствия, всем нам известны. Из труппы Марика собрались делать европейское шоу. Самого его крепко подсадили на крючок, уже оплатив какие-то закупки и рекламу. Все расслабились, как в случае, когда изнасилование неизбежно, и настроились получать удовольствие. Одна я посмела возразить и уйти. А Алинка уходить не хотела. Она ощущала на себе вину за появление Лилички и хотела все исправить…

– Я попыталась объяснить им, что у Марика свой концепт, и мы только испортим его западным подходом. Вместе со зрелищностью, мы принесем поверхностность… Лилия Валерьевна ничего и слушать не хотела. Она давно уже все решила. Мое мнение не играло никакой роли… Ну и… Я обиделась. Сказала, что тоже ухожу из театра. Лилия расхохоталась, напомнив, что именно этого она от меня и добивалась изначально. Есть куча проектов, которыми я, по задумке Геннадия с Лилией, должна заниматься, и нечего было откладывать эти проекты… Я так разгорячилась, крикнула, что раз так, то вообще уйду из команды… И тут… Я никогда раньеш не видела Лилию Валерьевну в таком состоянии. Как-то даже не предполагала, что она может быть такой… Самое ужасное, что говорилось-то только правда… И правду эту, при желании, я давно сама могла установить, да только не имелось у меня такой надобности. Кому охота самомнение гробить….

В итоге, Лиличка выдала моей Алинке полную свою концертную программу под названием: «Да мы тебя из грязи подняли!» Все в той тирраде присутствовало. И «А ты не задумывалась, кто в институте взятки раздавала, чтобы ты поступила. Неужели и впрямь такая наивная, что полагаешь, будто сейчас просто так куда-то поступить можно?» И «Да если бы я господину Полю полгода не втирала о твоих талантах, он бы ни на тебя, ни на твое творчество и смотреть бы не стал. Неужто не понимаешь, что у таких, как он изначально взгляд поверх твоей головы направлен…» И обязательное кредо, ради которого весь этот устрашающий цирк и затевался: «Уходить собралась? А трудовой договор, кто подписывал? Три года ты в команде! Или, может, средства имеются вернуть, все в тебя вложенное?» Алинка – все-таки маленькая она еще, душевно хрупкая – возьми, да расплачься. Лиличка даже утешать ее кинулась чем добила окончательно: «Ладно-ладно, ты успокойся. Извини, сорвалось у меня. Не люблю, когда в людях черная неблагодарность просыпается. Мы тебя из грязи да в князи, как и сестрицу твою, а вы…»

Вот тут для Алинки все и переменилось. Одно дело – тебя обижают. Совсем другое – Маринку. Новые мысли о самоубийстве сестры моментально сделали Алинку сильной:

– А Марине вы тоже рассказали, как ее из грязи, да в князи? – напрямую спросила она, сама удивляясь, как спокойно звучит ее голос.

– Ну да… – Лиличка то ли не заметила подвоха, то ли намеренно сделала вид, что не понимает, отчего это так важно. – Марина прекрасно знала, скольким она нам обязана и, в отличие тебя, не делала вид, что для нее это новость.

– Понятно! – просто ответила Аля и сделалась одержимой.

Как добиралась домой, она не помнила. Вероятно, взяла такси, иначе в такой короткий срок не обернулась бы. О чем думала по дороге? Да не о чем. Решение было уже принято и пульсировало теперь в мозгу, как у зомбированных. О том, что подводит соседа, вытаскивая из его кармана табельное оружие, она как-то не задумывалась. Столько раз, заскочив зачем-нибудь к соседям по дому, видела в сенях на тумбочке кобуру – явно не пустую, и, наверное, с заряженным пистолетом – что когда в мозгу встал вопрос, чем именно уничтожать Маринкиных убийц, ответ отыскался мгновенно. Алина взяла пистолет, тихонько выскользнула из дома и отправилась обратно в город. Все это время она находилась, словно бы не в своей воле.

– Знаешь, так бывает во сне. Ты точно знаешь, что должна делать и делаешь. При этом хоть сколько-нибудь разумное объяснение этому найти не можешь… Знаешь, я бы наверное действительно убила бы кого-нибудь, если б приступ не прошел. Я шла к театру, а тут вдруг смотрю – твой дом. И сразу поняла, что собираюсь натворить нечто ужасное. Даже не разобравшись… Я ведь не знала, на самом ли деле Маринка повесилась от таких вот подколок Лилии. А даже если и действительно, разве это повод убивать? Ну, я решила зайти… А дальше ты знаешь. Еще в подъезде я уже стала нормальною. Господи, что это был за морок, а? Марина так сошла с ума, да? Она именно это чувствовала?

Алинку трясло. Кажется, только сейчас она в полной мере начала осознавать, что могла натворить. Пистолет действительно был при ней, и, глянув на него, я окончательно поняла, смысл происходящего.

– Успокойся, успокойся, Алиночка, – самое лучшее сейчас, это уложить ее спать. – У тебя срыв. Давай выпей еще и постарайся отключиться. Я скоро вернусь.

– Ты куда? – Алинка расширенными от ужаса глазами смотрит, как я перекладываю оружие в свою сумочку. – Ты чего, Соня? София, не надо! – такой перепуганной я ее никогда не видела.

– Глупая, – мелко хихикаю я, страшно опасаясь, что выгляжу совсем не естественно. – Глупая! Это вовсе не то, что ты думаешь. Я в неуловимых мстителей не играю. Ну что ты. Просто цацку эту нужно поскорее вернуть, пока у человека неприятности не начались. А ты – слаба слишком для выхода на люди. Поспи. Все буде хорошо. Закрывай глаза и не о чем не беспокойся…

Она все-таки слушается. Для надежности, запираю комнату на ключ снаружи. Потом понимаю, что может и не вернусь. Впрочем, у хозяйки есть запасные ключи…

* * *

Если бы я шла сама, давно бы уже не выдержала и свалилась. Не от слабости – наоборот. Небывалый приток силы, охвативший меня требовал выхода, и, не находя его, заряжал меня предельным напряжением. Если бы я шла сама – разовалась бы на кусочки. Гитарными струнами полопались бы нервы. Надорвались бы связки, словно от усилий физических. Ноги подкосились я разбилась бы всмятку и осталась лежать на обледенелых ступенях никчемной безымянной лужицей. Но я была не одна. Уж не знаю кто, но кто-то «мудрый и большой» уверенно вел вперед. Это он прислал Алинку ко мне. Это он распорядился так, что в громаном городе стало невыносимо тесно. Любопытно, не он ли подталкивал когда-то Маринку к петле? Не он ли вооружал ее и подталкивал к Лиличке? Забавное повторение сюжета, ведь правда? Но я не в силах сейчас сопротивляться. Да и незачем. Раз «мудрый и большой», значит ему виденее, что есть благо для этого мира в данный момент. Кто-то должен делать грязную работу. В случае с Рыбкой, это буду я. Больше некому…