Текст книги "Русская красавица. Напоследок"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

После института, юных историков разбросало по разным городам – в то время еще существовало понятие распределение. Больше всех повезло Киру – оставили в Москве, сочтя первоклассным специалистом. В родном институте, на родной кафедре… Но не суждено было Кириллу стать ученым. Шер ше ля фа! Его шефиня оказалась особой властной, стервозной, да еще и положившей глаз на молодого сотрудника.

«Натуральное домогательство с использованием служебного положения!» – рассказывал о перенесенных другом тяготах Язык.

В общем, лавируя на грани, Кир протянул ровно три месяца. После чего, на какой-то очередной конференции, после идиотского совершенно разговора и злых придирок, сопровождающихся: «Вы ведь не хотите идти мне навстречу, Кирилл. Отчего же я должна одобрять ваши проекты…» Кир, психанув, разорвал диплом на мелкие кусочки и смыл их в уборной. А потом вышел к гостям и смутил всех искренним заявлением: «Поздравьте меня с облегчением! Замечательным, важным и значимым!»

Ясное дело, карьера его пошла прахом. Собственно, тогда прахом пошла вся страна и Кир, тут же устроившийся в работать во дворец детского творчества археологом, не разу не пожалел о содеянном. Он ушел в действующие педагоги, и нашел, наконец, свое настоящее поприще. Друзья-приятели, разумеется, до сих пор почитают за честь поподклывать, попрекая утопленным в унитазе образованием. Но это Кира ничуть не задевает.

Всего за год Кир со своим кружком развел грандиозную деятельность и перетащил к себе Языка и Егорку. Идею фирмы, выводящей группы на экскурсии по горному Крыму подсказала Меланья. На тот момент – вот уж чего никак не ожидала! – она была действующей женой Языка. Расстались они совсем недавно, причем друзьями и совместную работу бросать не собирались.

С этим своим кооперативом ребята страшно намучались. Доверчивого Языка подставляли на каждом шагу, причем все – и клиенты, и советчики, и (правда нечаянно) сами ребята! В конце концов, свое предприятие было решено закрыть и отдаться на юридическое ведение одному симферопольскому турагенству. Так и поступили. Схема оказалась надежной и оправдывала себя по сей день. Кировский кружок, в котором летом, разумеется, объявлялись каникулы, иногда полным составом отправлялся на первые летние экскурсии. Родители Киру очень доверяли… И правильно, он – и это было видно с первого же взгляда – заслуживал настоящего доверия. Все из группы его страшно уважали и даже за глаза величали по имени отчеству…»

Артур брезгливо опустил абзац с дифирамбами Киру и переместил взгляд ниже. Еще Сонечке зачем-то понадобилось пересказывать воспоминания о детстве, к которым периодически скатывались разговоры у костра:

«И что-то в этом такое милое было, такое бесконечно доброе. Рассуждать с детьми о детстве. О поре, когда все деревья кажутся большими, а люди – добрыми. Причем для меня их возраст – как раз та пора. А сами себе они кажутся уже взрослыми…

– Когда мне было столько лет, сколько тебе, – говорю Алишерке с улыбкою…

– Не может быть! – тут же мило льстит мой юный друг. – Я думал ты меня младше…

– Ну, разумеется, ты так думал, – морщусь скептически, – Особенно после того, как мы с твоей старшей сестрой громогласно выясняли, на каком бардовском фестивале познакомились…

Алишерчек теряется, а его слабые попытки оправдаться тонут в очередных дебатах общественности.

– Вспоминать детство, как пору блаженства – показатель трусости. Детство – незнание. Незнание – глупость. Глупость – беззаботность и легкость. Выходит, ваши ностальгирования по детству – бегство от жизни и тоска по глупости! – Меланья, как всегда совершенна в своей чудо-категоричности.

– По чистоте! – раздувая щеки, вступает в спор девочка с косичками.

– Ага, – все агрессивнее панкующий Костик внезапно отвлекается от обнюхиваняи своих носков и ныряет в разговор. – По чистоте. Я вот, например, до школы матерился, по чем свет стоит, и был при этом чист, как слеза. Потому что слово «пиздец» и слово «капец» считал полными синонимами, без каких-либо нюансов. А потом вырос, узнал истинное значение слов. И мараю теперь себя на каждом мате принадлежностью к чужим влажным и вонючим половым органам!

– Ой, фу-у-у! – хором визжим мы с девчонками и гоним довольного Костика куда подальше.

– А для меня детство, это детские страхи. – честно признаюсь я. – Я боялась красных мышей. Они жили под кроватью, и проедали мир до пустоты. Где откусят кусок мира – ничего не остается, даже воздуха. Было очень страшно.

«Кто-то сильный и большой, наблюдает за тобой», – наигрывает мотивчик Кир. Делаю удивленное лицо, мол, когда это он успел тут появиться.

На самом деле, конечно, его появление я заметила. Почувствовала кожей, и непроизвольно собралась вся. Спину ровней, глаза пошире… И даже тщетно отращиваемые мною волосы, кажется, на сантиметр длиннее стали от его здесь появления. Продолжаю рассказ, стараясь не расплескать это прекрасное, накатившее вдруг ощущение собственной значимости. Не знаю, что думают остальные, а Он слушает меня, ловит оттенки и подыгрывает ощущениям. Я не одна, я понимаема и это так важно, так много, так…

До чего я докатилась? Сиюминутное восхищение мимолетного мальчика вгоняет в ощущение восторга. Давненько никто не любил меня, да? И твоей, родненький Артур, вины в этом предостаточно. Но не о том речь.

– А одна моя юная знакомая ужасно хотела увидеть живых Неуклюжей. Ну, тех, что бегут по лужам вместе с пешеходами… Искала их в зоопарке среди медведей.

– А одна девочка приехала с севера, и потому на полном серьезе искала у друзей на даче соленые огурцы. Думала, сорт такой…

– А у меня сестра уверено рассуждала в садике: «у курицы – цыпленок, у свиньи поросенок, а у коровы – говядина»… – это говорит Алишер, потому все тут же переводят взгляды на Меланью. Она с невозмутимым видом мешает что-то своей ведьмацкой колотушкой в огромном чане с очередным загадочным кашасупом. – Уже тогда проявляла странные кулинарные наклонности!

– Ага, а братец мой с детства отличался повышенной романтичностью и страстью к абсурду. – не остается в долгу воспитатель. – Я ему задачку: «Алишек, вот сидело на дереве три птички, одна улетела, сколько осталось?» Он сосредоточится, посопит немножко, ответит правильно. И тут же мне свою задачку задает: «Сидело на дереве три собачки, одна улетела, сколько осталось?»

– И что тут абсурдного, не пойму? – пожимает плечами Алишер. – Смотрела «Бесконечную историю»? Думаешь, это дракон был? Нет!– с мечтательной улыбкой он подпирает ладонью небритый подбородок. – Тот дракон был – собака! Большая, мягкая, летающая собака…

«Мне кажется, я узнаю себя,/ в том мальчике, читающем стихи./ Он стрелки сжал рукой, чтоб не кончалась эта ночь./ И кровь течет с руки…» – мой мальчик внезапно врывается в наши умы гребенщиковской балладой. И я трепещу от восторга. О, как я его понимаю. Как точно ловит он сейчас мои мысли…»

– Ну вот, опять! Так мне придется пропустить все письмо, – фыркнул Артур. – О, а вот и что-то здравое. Если вообще в этом послании хоть какие-то мысли можно считать таковыми.

Несколько абзацев были посвящены Лене Морской Котихе. Она тоже частенько бывала вечерами на описываемых Сонечкой посиделках. Артур решил обязательно расспросить добрую барменшу. Может, она сможет объяснить, что такого выдающегося было в этих сборищах?

Артур еще раз отыскал отрывки, где упоминалась Лена. МорскаяКотиха, оказывается, с интересом следила за происходящим. Особенно интересовалась авотостоповскими спорами своих гостей. Сонечка бесконечно восторженно описывала эти споры. Тема ей явно была по душе. Вот, например:

«– А я считаю, все в жизни нужно попробовать. – в разговор вмешивается смешная, похожая на хомячка девочка с двумя косичками и увядшим ромашковым венком на голове. – Если что-то для тебя лишнее – сразу почувствуешь. Вот я, например, как-то тоже автостопом решила заняться. Хотелось ощутить себя взрослой, да и в душном автобусе трястись от дачи до города надоело… Так из этого такое вышло, что я на всю жизнь отбросила всякие подобные идеи…

– Дай-ка угадаю, – Алишерка с видом повидавшего все в жизни, властным жестом останавливает девочку. – Стали приставать. Верно? Это потому что головой надо думать, и одной не шастать, приключения себе зарабатывая… Девчонкам по одиночке нельзя…

– Да нет, – усмехается девочка. – Не в приставаниях дело. Просто за рулем мой отец оказался. Он водителем на фирме ишачит, всегда разные тачки гоняет… В общем, досталось мне хорошо. А потом еще дома от матери. Я, конечно, разобиделась и решила уйти из дому. У меня одна подруга когда-то так сделала, целую неделю у всякого народа кантовалась. И все ее жалели, и все помощь свою предлагали. А я, помню, в глубине души страшно ей завидовала. Но и тут мне оказалась не судьба. Едва договорилась, у кого ночевать впишусь, вбегает одна моя одноклассница, говорит, моя мать в больнице с сердцем. Ну, тут уж не до игр в свободу… И с тех пор меня как-то совсем на все эти подрастковые бзики не тянуло. Это как с резаньем вен. Ты, Алишерчик, из-за каждой несчастной любви себе руки режешь, и будешь резать впредь, весь в шрамах ходить, как увечный. А Костик, вон, и рад бы так над собой поиздеваться, да не станет уже. Потому что в первый же раз, когда вены вскрыть попытался – сразу получилось. И скорую вызывали, и зашивали, и в психушку чуть не уложили… Если б ты хоть раз вену всерьез повредил, то, думаю, тоже забросил бы все свои эксперименты. Так и с автостопом. Не важно – девчонка ты, мальчишка… Если тянет – попробуй. Если нельзя – тебе это покажут.

– Глупости! – сердится Меланья. – Во-первых, иногда показывают в таких формах, что этой одной пробы уже достаточно, чтоб всю жизнь человеку испортить. А, во-вторых, некоторым дубинам показывай/не показывай, они все равно лезут. Тому же Алишеру, вон! Ведь по сей день хромает. Если б дальнобойщик тот не помочился ему на голову, так и погиб бы, наверное…

– Чего-чего? – оживляются все присутствующие и начинают забрасывать брата с сестрой вопросами. – Мы этой истории не знаем. Валяй, Алишер, рассказывай, кто там на тебя мочился???

– Да чепуха это все! – рычит разъяренный Алишер. – Вы что, Меланью, что ли, не знаете! Вечно вывернет все кверху пузом. Нашла же как ситуацию описать! Лишь бы клоуном меня вставить! Ведьма языкастая…

– А ты и есть клоун, – беззлобно ругается Меланья. – Все нервы матери вытрепал, а теперь кричит: «Не было ничего»! Давай уж, рассказывай коллективу. Пусть знают, чем чреваты ваши игры в хиппующих…

Вспоминаю по теме одно любопытное высказывание Макаревича. Он на своем сайте частенько появляется и довольно красиво отвечает на всевозможные вопросы любопытствующих. Некая юная особа задавала вопрос наподобии: «Мы были, аля хиппи. Пели (плохо), аскали на еду и выпивку (достаточно успешно)… Что вы думаете по этому поводу?» Андрей Вадимович что-то такое ответил абстрактное, а потом добавил: «Мне кажется, все хорошо в свое время. Когда-то были хиппи, а сейчас – игра в хиппи».Очень мне сейчас правильными показались эти его слова, применительно к происходящему вокруг нашего костра разговору.

– Не молчи, – настаивает, тем временем, Меланья. Набрасываясь на брата. – Может, кому ума твоя история приманит. А то развели тут романтику! – она сердито зыркает в мою сторону. – Складывается впечатление, будто в жизни все легко и безопасно. Вышел на дорогу, рукавом взмахнул, как царевна-лебедь и все желания тут же поисполнились… Вот Алишерка мой тоже как-то раз так вышел…

– Вовсе и не раз! – окончательно обижается смуглячок. – Я по жизни стопом ездил, и буду ездить, и все эти ситуации мне не указ…

– Говорю же – некоторым, как не показывай, все мало, – выворачивает его слова в сторону своей правоты Меланья. – А если б замок заблокирован оказался? Из какой бы больницы я тебя б тогда доставала?

– С того света, – мрачно отвечает Алишер. – Или из тюрьмы. Я б или их всех порезал, или повесился бы. – дело принимает совсем интересный оборот. Все – полны внимания. – Ну что вы так смотрите? – психует Алишер. – Ну, было дело. Голосую – останавливаются. Немолодые уже дядечки, четверо. Сначала нормально ехали. Только косятся все как-то странно, и между собой перемигиваются. Мне-то что – коситесь на здоровье. А потом один говорит: «А ты расплачиваться как будешь?» Я думаю: «Все ясно! На деньгососов нарвался!», говорю: «Я ж, когда в машину садился, предупреждал – денег нет. Если по пути – подбросьте.» «А мы и не про деньги говорим!» – заявляет один и пристально так мне в глаза смотрит. Я начинаю прозревать: «Остановите, машину», – говорю. – «Я лучше пешком пойду…» А они смеются. Дескать, ты ж парень, уже километра три проехал, все равно расплатиться придется. А один – тот, что ближе ко мне, берет и руку мне на колено кладет. Нагло так, да еще и пальцами перебирает, типа, поглаживает. Я к двери прижался: «Убери руки, сука, а то пришибу!» -ору. А они хохочут. «Всех четверых пришибешь?» – спрашивают. Ну, я, короче, дверь распахнул. «Сейчас прыгну!» – кричу. Тот, что рядом сидел, трусоват оказался. Шарахнулся. А тот, что с переднего пассажирского, уже лапы тянет обратно в салон меня затянуть. Я из ветровки выскочил, рюкзак схватил посильнее и на обочину прыгнул. Там яма сразу за дорогой была, я в нее сразу укатился… Так эти козлы даже не остановились посмотреть, живой я, иль нет! Умчались в своем направлении. Для них человека прикончить – как таракана раздавить… Я встать попытался и отключился вдруг. Оказалось – перелом и сотрясение. Это мне уже позже, в больнице сказали. А так пришел в себя от того, что рядом урчит что-то… Оказалось. дальнобойщик затормозил и помочиться вышел. – Алишер бросает в сторону сестры полный негодования взгляд: – И ничего не на меня! Рядом! Нечего все так по-идиотски выворачивать! В общем, отвез он меня до больницы. Туда потом мать вызвали… Кстати, если б на трассе не было нормальных людей, он бы со мной связываться не стал. Проехал бы мимо, будто не заметил. А он свое время тратил, и денег каких-то там врачам давал и…

– В том-то и дело, что исключение из правил – такой дальнобойщик. А твои эти мужички-уроды – норма сегодняшней жизни! Так что лучше ни в какие ситуации, даже «для попробовать» не соваться. Времена сейчас не те. Человеческая жизнь ничего не стоит и никому до нее дела нет.

М-да уж, незавидная роль у Меланьи. Старшая сестра и педагог отряда в одном лице. Как ни крути – обязана назидать, да воспитывать. Я б повесилась. Хотя ей, вроде, нравится.»

Артур злился, не понимая, зачем Сонечка писала ему это. Что за ценность в этих разговорах? Особенно задевало, что сквозь беззаботность тона, отчетливо проступали истеричные нотки ностальгии, а между якобы безобидных общих описаний, все равно встречались целые куски, посвященные новой Сонечкиной пассии. И эти куски – Артур чувствовал совершенно ясно – были главными для писавшей. Казалось, будто Сонечка намеренно пытается превратить свою трагедию расставания с одним человеком в тоску по целой компании. Причем обмануть она пыталась не столько Артура, сколько саму себя. Осознав это, Артур перестал злиться. Сонечку внезапно стало очень жалко. Артур не знал, что там приключилось у нее с Киром, но видел, что наивную Сонечку явно обидели там… Впрочем, в тексте письма пока ни о чем таком не говорилось… Хотя глупые воспевания Кира уже появились и читать становилось все сложнее.

«– «Спать на трассе опасно, но как хочется спать!/ Нас ненавидят за то, что не в ногу идем/» – ухмыльнувшись, запел «мальчик с глазами». Я уже успела влюбиться в его манеру начинать песни внезапно, ничего не объявляя, и используя их в сугубо прикладном смысле, а вовсе не как отдельный номер. Кир наравне со всеми участвовал в разговоре, только говорил песнями… Некоторые – исполнял целиком. Другие – те, из которых к текущей теме подходила лишь конкретная строчка, – нещадно крошил, и доносил нам кусочками. И в этом крылось что-то на редкость волшебное. По крайней мере для меня, которая все эти песни прекрасно знала и ловила мысль по первым аккордом, сразу ассоциируя и понимая, что мальчик с глазами собирается сообщить. Точнее не понимая, а чувствуя. Потому что, когда речь идет о простом понимании, достаточно объяснить текстами. Песни же несут нечто большее – конкретную эмоцию, энергетику в целом, целый громадный ассоциативный ряд… Короче, мне такой способ общения сразу страшно понравился.

«Будь осторожен, спрячь свой хаер под шляпу!/ Они перестроились и отменили костры», – продолжал поддерживать затронутую мною тему мальчик с глазами, – «Теперь не станут бить/Будут просто за душу лапать./ Эти делам они, как и прежде, верны…»

Песня была старая, наивная в своей надрывности. О ее авторе я практически ничего не знала, кроме того, что звали его Дог, и в Москву он приехал в перестроечные времена из Харькова. Рассказывали, что как-то одна перспективная цивильная дамочка с радио – аккуратные очёчки, белая блузочка с воротником-стойкой, тесно сжимающим шею, поразительная уверенность в безграничнсоти собственных познаний о жизни – решила одарить Дога путевкой в жизнь.

– И голос у тебя отличный, и музицируешь хорошо. Но что ты пишешь?! Попробуй сменить взгляд на ободряющий. Напиши что-нибудь, например, о родном городе. А мы запишем в эфир пустим. Имеем такие полномочия…

И Дог неожиданно для самого себя выполнил ЦУ. Вышла предельно честная песня о родном городе. Вернее о том, каким он стремиться быть – законопослушным, покорно сносящим, облицованным фальшивой звонко-пианерской бодростью. И это тот самый город?! Тот самый, в котором когда-то, сгорая то ли от революционной сумятицы, то ли от кокаиновых допингов, организовывались один за другим и тут же рушились поэтические общества, зарождались громкие теории и смелые мысли… Город, в котором на какое-то время нашли опору Мандельштам и его будущая супруга, которому поклонялся Олеша, и о котором (то ли взаправду, то ли стараниями потомков) Маяковский писал лихие матерные стишки… Город, на кухнях которого ночами не спали, устраивали квартирники первым проповедникам рокенролла, и всегда собирали рекордное количество слушателей на андеграундовые концерты. Именно этот город теперь официально «держал лицо» и боялся шагу ступить без веления столиц… «Вы сволочь, Харьков!/ Стреляйте первым!» – оканчивалась та песня Дога. На радио ее, разумеется, записывать не стали. Зато запомнили и начали исполнять все остальные. И вот результат. Самого Дога ни я, ни Кир никогда не видели, ничего ни о его прошлом, ни о его будущем не знаем, никаких записей его никогда не слышали и были ли такие – понятия не имеем, но при этом поем его песни. Кстати, мотив, который я слышала раньше к этому тексту несколько отличался)…»

Артур все-таки нашел отрывок, где снова упоминалась Морская Котиха. Перечитал, в поисках фактов, которые можно лихо ввернуть в разговоре. На предстоящую беседу с Леной Артур делал серьезные ставки. Она должна была многое прояснить…

«Кстати, Артурка, не думай, что на все эти дни я забыла о тебе. Помнила! И моя Морская Котиха тому свидетель. Им со Светиком я многое рассказывала, и о тебе в том числе. Правда частенько всякие смешные выдумки. Не со зла, а просто от желания всех позабавить. Ты ведь не обижаешься?

Именно с одного из таких разговоров однажды чуть не вышел скандал. После этого случая я стала лучше понимать Ленино неприятие футбола. Мы сидели внизу, в городе, на веранде Котиков. Котиха, Светик и я. Все трое прибывали в крайне расстроенных чувствах. На гору приехала очередная проверка, и Лене пришлось на весь день закрыть точку. Я переживала не самый лучший момент в личной жизни. А Светик всегда была готова поддержать компанию. Через пару часов мимо дома Котиков должен был проезжать один Светкин друг, который обещал захватить меня с собой на Ай-Петри, потому я, рассчитавшись с Виктором довольно рано, забросила все дела, ни о чем не думала и решила расслабиться. Короче, мы планомерно напивались.

– Мужики – дураки! – упрямо твердила я, вспоминая всевозможные подтверждения сего очевидного, в общем-то, факта. В качестве доказательства я, кажется, решила привести какой-то смешной эпизод из опыта нашего с тобой недопонимания. Хоть убей, не помню, какой именно. Возможно даже сходу мною придуманный или позаимствованный у кого-нибудь из известных юмористов. Что-то вроде того, что ты в свои почти сорок до сих пор твердо уверен, что пыль из пылесоса уходит по проводам в стены или еще какой-то бред. Мне хотелось нести чушь, паясничать, веселить присутствующих и это явно получалось.

– Тебе, Леночка, никогда меня не понять! – в завершение добивала публику я. – Вы с Виктором – душа в душу. Вы – одна сатана и одного поля ягоды. А у меня вечно все наперекосяк случается… Вот, например, как-то маман – она у меня агентством недвижимости заведует – поручила мне разместить в газете объявления о продаже элитной квартиры. Мне, разумеется, было не до того, и пришлось перепоручить дело тогдашнему моему молодому человеку. Существу вообще-то неплохому, но в силу своей принадлежности к мужскому полу, довольно неразумному и проверять наборщиц не привыкшему. В общем, в результате, вместо «спальня 46 метров», в объявлении красовалось заявление «сральня 46 метров»! Маман чуть не разорвала меня на кусочки…

– Ой, не могу! От это номер! – заливались мои уже хорошенько наклюкавшиеся слушательницы.

– Тихо вы! – внезапно заорал Виктор из комнаты. Натурально заорал. Грубо, разгневанно. Спустя миг, выскочил на порог и повторил свои требования. Мы втроем моментально притихли. Лена с Теткой испуганно, я – ошарашено. Никогда раньше своего работодателя в таком состоянии не видела. Глаза навыкате, волосы всклокочены. Короткая ватная спецовка, наброшенная поверх обычной его домашней тельняжки смотрелась очень странно, если учесть, что из-под нее торчали голые волосатые ноги, сверху туго обтянутые полосатыми семейниками. – Молчать, кому сказал!!! – гаркнул хозяин и, убедившись, что требуемая тишина действительно наступила, гордо удалился в комнату. И дверью еще хлопнул так, что с потолка штукатурка посыпалась.

– Мы пойдем, да? – в себя я пришла первая и, разумеется, зашептала приличествующее. Разумеется, лезть с расспросами о том, что случилось, сейчас было абсолютно не уместно, но и делать вид, будто ничего не произошло тоже казалось глупым. А еще вдвойне неловко делалось о того, что буквально только что я все эти свои «душа в душу» выпаливала, и выходило теперь, будто сглазила.

– Сидите, – потемнев лицом, апатично махнула хозяйка. – Только тихонечко. Это у нас бывает. Это называется – Витеньке помешали принимать любимый наркотик. Футбол называется. У нормальных сумасшедших припадки в полнолуние, а у моего – под футбольные матчи. Все ему кажется, у нас телевизор слишком тихо работает…

В первый раз за всю историю знакомства мы с теткой хоть на что-то среагировали одинаково. Синхронно подняли руки, синхронно покрутили пальцами у висков.

– Согласна, – моя Лена снова улыбалась. – Но, что поделаешь. А в остальном Сонечка, ты не пугайся, и впрямь душа в душу, одна сатана и прочие гадости. У всех свои тараканы в отношениях, у всех свои придури…

Мы еще посидели немного, но прежнего азарта разговора как-то уже не возникло. Обещанная попутка загудела под калиткой, едва начало темнеть и я отправилась на гору. Притихшая и ошарашенная.

А наутро совершенно нормальный Виктор, как обычно, расхаживал по двору, напевая себе под нос, кормя кошек и здоровался, как ни в чем не бывало. У каждого свои тараканы в голове. Каждый из нас – немного сумасшедший…»

К этому моменту письма Сонечка и сама заметила, что нить разговора ускользает от нее и текст разваливается, из-за отсутствия какой-то единой мысли. Разумеется, тут же Сонечка применила свое давнее оружие – объявила все предыдущее письмо недействительным.

«Тьфу, да что я пишу? Пишу все не туда и не о том. Да разговоры, да компашка, да, друзья. Вряд ли все это интересно тебе. Да и поделиться мне, если честно, хочется совсем другим. Тем, чем, вообще говоря, не делятся…

Видит Бог, я хотела открыться, написать, позвать тебя и спастись тобой и твоим пониманием… Сколько бумаги перевела, сколько формулировок перепробовала… Не судьба. Не получается. Знал бы ты в который раз я пытаюсь написать это письмо. В который раз пытаюсь и быть честной, и не сломать возможность наших дальнейших отношений и…

Я чувствую себя не нужной и всеми брошенной. Ты нужен мне. Но использовать тебя вслепую – это гадко. А, узнав все в открытую, ты вряд ли останешься во мне заинтересованным. Вот такой вот замкнутый круг. Похоже, то, что письмо никак не складывается – знак свыше. Свидетельство того, что я не имею право привлекать тебя на помощь и выкарабкиваться из своей депрессии твоими силами. Похоже, это письмо – ошибка»

И, разумеется, уже со следующей страницы, Сонечка начинала все сначала.

«Привет, Артурка!» – как ни в чем не бывало, сообщала она. – «Вот, решила написать тебе письмо…»

Артур страдальчески закатил глаза к потолку и неприлично выругался.

– Сколько можно! – простонал он, в конце концов, но послушно принялся просматривать текст, чтобы отделить то, что уже читал от нововведений, сделанных специально для этого варианта письма. По количеству черновиков к посланию, Сонечкино письмо (кстати, так и не отправленное) вполне могло претендовать на попадание в книгу рекордов Гиннеса.

* * *

«– Как, ты говоришь, называется эта тропа? – название показалось забавным, потому не отстаю.

– Таракташ, – с достоинством отвечает Егорушка.

– Крута уж больно. Становишься вверх, а потом «таракт-таракт-таракт» – тарактиш вниз… – смеется Меланья…»

После вереницы обязательных приветствий и краткого описания своего знакомства с новой компанией – очень краткого, совсем безымоционального, в корне отличающегося от предыдущего восторженного послания, – Сонечка внезапно меняла тон:

«А потом все в моей жизни перевернулось вверх дном. Я влюбилась. И вышло все так неуклюже, так глупо, что по сей день прибываю в страшно горестном состоянии. Мне кажется, я никому не нужна… Итак, начну по порядку.»

Признание заставило Артура сначала отбросить послание в сторону, а потом мужественно взять его в руки и читать очень внимательно. На самом деле, знать правду – очень важный козырь. Какой бы неприятной она не оказалась.

Начиналось все у Софии, как обычно, с пустых разговоров:

«– Ничего подобного! Из всех спусков к Ялте Таракташский, кажется, самый безопасный, а уж то что самый живописный – факт неоспоримый. – впрочем, Егорушку занимают сейчас совсем другие вещи. – Послушай, – в своей удивительно мягкой манере, он вкрадчиво заглядывает мне в глаза. – Ты два месяца тут живешь, и не изучила еще окрестности? Ни разу не спускалась по Таракташской тропе? Как же так?! – он откровенно недоумевает. – И ты можешь после этого спокойно пить чай и чувствовать себя человеком? Жуть!

– Ты так говоришь, будто я не просто сама не спускалась, но и кого-то по этой тропе уже спустила, причем насмерть. Ну не спускалась, но все впереди ведь…

– Немедленно! Немедленно отправляемся в поход! – обрадовался Алишер. Спустимся, потом застопим что-нибудь идущее обратно и к ночи вернемся.

– Фиг ты до отбоя вернешься. А на вечерней поверке все должны быть на месте. И ты – не исключение! – заворчала Меланья.

– А я? – внезапно заговорил Кир. – Я исключение? – и тут же сам себе ответил. – Вероятно, да. У нас ведь с Егоркой еще ни один выходной не использован. Теоретически, если мы уходим, ты, Меланья, остаешься за старшую, а … тебе в торжественно передается в помощники.

– О нет! – схватился за голову …. А потом внезапно обернулся ко мне: – Леди, сжальтесь, не будьте так жестоки к бедному шуту. Не оставляйте меня в подарок этой зловредной госпоже!

– Точно что «шуту»! – фыркнула Меланья. А я совершенно не знала, что ответить.

– Что я могу для вас сделать? – я интимно склонилась к уху паясничающего…

– Откажитесь от экскурсии, – ответил он, а потом уже нормальным тоном, совсем не кривляясь, пояснил: – Я ведь тоже ни разу не спускался по этой самой тропе. И следующего раза может не представиться. Лучше послезавтра, когда народ на автобус поведем, все вместе и спустимся…

– Обязательно, – пообещал Кир, твердо снимая дискуссию. – Но все вместе – потом. А сегодня – мы сами. Надоело мне тут, хочу в город, развеяться…

Это высказывание из уст дикаря-Кира звучало настолько фальшиво, что даже болван … начал что-то понимать.

– Иди переоденься, – бросил мне Кир. – Там спуск довольно крутой. А ты, Егорушка, будь добр, прихвати спальник, может, придется заночевать внизу. Зачем на ночь глядя на трассу идти… Там места такие, как раз для ночевки…

Самое забавное, что меня при этом никто ни о чем не спрашивал. Мое участие в вылазке считалось делом решенным и без моего согласия. Только я открыла рот, чтобы немного поломаться, как пришлось громко клацнут челюстью, демонстрируя крайнюю степень удивления. Ситуация приняла совсем уж однозначный оборот.

– Я не поеду! – поспешно сообщил Егорушка, не мигая, честными-честными глазами глядя из-за своих защитных стекол. И именно из-за этого старательно честного взгляда, всем за версту понятна притянутость за уши его оправданий. – При всем желании не могу. Обещал ребятам показать аккорды. Нехорошо детей обманывать.

Все понимающе замолчали. Во мне, разумеется, тут же проснулся дух противоречия:

– Вот видишь, – как ни в чем ни бывало сообщила я …., – Все разрешилось просто великолепно. Егор остается с Меланьей, а ты идешь с нами. Посмотришь Таракташ…

Произнося все это, в глубине души, я страшно боялась, что … согласится. Но Егорушка и тут решил продемонстрировать глубины своего чертового понимания:

– Нет. Он мне партию в нарды должен. Мы сегодня ночью играть станем…

Как они собираются одновременно играть и на гитаре и в нарды я решила не уточнять.

В общем, совершенно без инициативы с моей стороны, поспешно и прилюдно, мы с Киром огласили, что собираемся уйти этой ночью вместе. По большому счету это никого не волновало, но все же мне казалось слишком грубой такая лобовая предначертанность.

– По-хорошему, я не должна была принимать твое приглашение, – признаюсь уже в пути. – Порядочные девушки на ночь глядя с посторонними джентельменами скитаться по темным горам не ходят…

– Не волнуйся, – будто и не понимая контекста, серьезно заверил Кир. – До темноты мы уже пройдем все самые крутые места и подойдем к Учан-Су. Водопад на самом деле сумасшедшее красивый. Это туристам его неправильно показывают. Места знать надо…