Текст книги "Русская красавица. Напоследок"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Нет, все-таки, почему голос откуда-то снизу? Так и есть! Чтобы не заставлять меня вылезать из воды и открывать дверь, хозяйка опустилась на четвереньки, притянула к себе один край вентиляционной доски и просунула в образовавшееся отверстие телефонную трубку. Расплываюсь в благодарностях. Между прочим, хозяйке уже за семьдесят лет. Такие акробатические трюки для нее – истинный подвиг.

– Наша хозяйка поражает меня своей подвижностью! – сообщаю маман в качестве приветствия. – Нам нужно брать с нее пример, чтобы всегда быть в форме. Но после вчерашнего, это совершенно нереально. Болит голова. Я угадала?

– О чем ты, детка? – холодно интересуется маман.

Кроме всех прочих недостатков у нее еще имеется одно крайне раздражающее качество – она умеет обманывать себя. Причем делает это настолько качественно, что найти следы невозможно. В какой момент благородное сознание маман решило, что двум достойным женщинам упиваться в хлам не положено, вычислить теперь не удастся. Известно только, что сознание это, вместо того, что бы исправить ситуацию – протрезвить нас, или хотя бы не продолжать напиваться, – попросту подменило в своих воспоминаниях события. С точки зрения маман вчера действительно ничего такого не было. Посидели, поговорили, разошлись… А страшное утреннее самочувствие – так это совсем от другого.

– Соня, как не стыдно напоминать мне о возрасте! – в ответ на попытки открыть ей глаза, выдает маман. – Разумеется, я ужасно чувствую себя утром. Каждым утром, между прочим. Любой человек с моим темпом жизни и с моим количеством прожитых лет, просыпаясь, ощущает себя избитым трупом…

Ценю маманские сравнения. Не слишком точно, но бесконечно оригинально…

– Да, но я-то тоже себя так ощущаю, – вяло пытаюсь спорить. – А значит, вчера…

– Как не стыдно! – стоит на своем маман. – К чему подчеркивать мою старость! К чему показывать, что даже моя дочь уже в том возрасте, когда по утрам чувствуешь себя …

Она невыносима и очаровательна!

– Страшно люблю вас, Александра Георгиевна! – заявляю, неожиданно для самой себя.

– Ага, вчера, значит, ругалась, а теперь подлизываешься… – несмотря на ворчания, она явно смущена. – Собственно, звоню уточнить, действительно ли мы вчера помирились, или у тебя остались неприятные осадки.

– Ага, ага, попались! – радостно верещу я. – Вы ведь не помните, чем окончился вечер!

– Дочь моя! Как не стыдно! К чему попрекать меня склерозом, он ведь старческий…

Сдаюсь. Собственно, какая разница, будем мы делать вид, что чинно вчера посидели, поговорили, или признаем, что нажрались, как свиньи. В чем-то маман права. Такая незначительная ложь делает жизнь куда приятней… Правда голова от этого меньше болеть не начинает. Зато и совесть не грызется, как голодный крокодил…

– После того, что было вчера, я даже не знаю, как с тобой разговаривать!

В моей искаженной реальности эта фраза выплывает прямо из душа и непосредственно следом за маманскими высказываниями об эклерах со склерозами. На самом деле, я успела уже попрощаться с маман, успокоив ее относительно нашего перемирия, положить трубку, подставить лицо под колючие струи, услышать писк, правильно расценить его и снова прижать телефон к уху.

Никогда не замечали, что похмелье ломает привычное течение времени? Думается, физики могли бы это как-то использовать для лучшего познания четвертого измерения. Если время, вообще, зачислять в шкалы, по которым раскладывать мир, то лучшего состояния для его исследования и не найти…

Звонит Лиличка, и никакие мои философствования не помогают избавиться от ее гадкого, резкого вмешательства. Сейчас ее трещащий голос – инородный элемент. Его наличие – не то, что в моих ушах, во всем мире – воспринимается как верх несправедливости…

– Случившееся вчера полностью отражает твое к нам отношение! – продолжает Лиличка. – Ты в праве не любить меня, не ценить все, что мы с Геником для тебя сделали, но ты не можешь не уважать нас. А эти вчерашние бандитские методы явно свидетельствуют о неуважении!

– О чем ты, детка? – внезапно нахожу в себе силы посмеяться. Не над Лиличкой. Она-то как раз полностью права и вчерашнее вмешательство маманских ребят – верх наглости… Смеюсь я над собой, над маман, над избитым трупом и общим маразмом ситуации.

– Хочешь сделать вид, будто ничего не произошло? – настораживается Лиличка. Теперь в ее голосе явное презрение. Она не любит подхалимов, а мои слова расцениваются ею, как попытки загладить вчерашнюю ситуацию. – Ведешь себя, как маленький, безответственный ребенок!

– Как не стыдно! – дико радуюсь возможности довести сцену до конца. – Как не стыдно напоминать мне о возрасте!

– Сафо? Что смешного я говорю? Ты вменяема? – на миг в интонациях Лилички проскальзывает истинное беспокойство. Появляется и тут же сменяется яростью. – Разумеется, вменяема! Просто морочишь голову! – Лиличка перестает интересоваться моей реакцией и решает выполнить то, зачем звонит, вне зависимости от ответом. – Знаешь, я не терплю пустых угроз. Потому все, мною сказанное, расценивай, как обещания. Договорились?

Ну вот! Начинается! И вовсе не договорились! У меня сейчас совсем не то состояние, чтобы добровольно подставлять голову под душ из чьей-то злобы. Я не…

Выбора мне никто не оставляет. Соблазнительные округлости кнопочки «of» на трубке – лишь иллюзия комфорта. Лиличка не из тех, кто оскорбляется брошенной трубкой и больше не перезванивает. Молча слушаю ее приговор:

– Так вот, девочка моя, – растекается густым ядом моя обвинительница. – Самым верным твоим поступком был отъезд из Москвы. Самым разумным. А вот вернулась ты зря. Тем более – так. Не с попытками испросить прощения, а с наглостью и быками-охранниками…

– Прощение?! – я, кажется, тоже завожусь. – С поклоном, стало быть, ждали? А я возьми, да заяви о собственной невиновности, и еще и о тебе правду скажи! М-да, не оправдываю я ваших надежд. Вот мерзавка! Снова не оправдываю…

– Глумиться над своими будешь, – резко обрывает Лиличка. – А меня – просто слушай!

– Слушаю и повинуюсь! – нет, меня все же определенно несет…

– Так вот, твои понятия о чести и справедливости с нашей точки зрения на эти же вещи не стыкуются. А потому, не будет тебе жизни в этом городе. Москву с чужим уставом соваться не положено. Я все сказала!

Короткие гудки в трубке лишают меня возможности возразить. Противно! Тяжело и мерзко! Главное, я же себя знаю. Не успокоюсь, а буду теперь всерьез переживать, и ожидать подножек и вздрагивать от резких звуков. И Лиличку ведь тоже знаю – она это все с хитрым умыслом говорила. Не оттого, что нечто предпринимать намерена – слишком мелка я для нее сейчас, чтобы действительно воевать и преследовать. А потому, что знает – буду жить в напряжении и волноваться. Собственно, этого она своими словами и добивалась – моего страха и переживаний. Так отчего ж, зная это, все равно предоставляю ей желаемое???

– Это моя Москва! – вдруг совсем не выдерживаю и швыряю ни в чем не повинную трубку о стену. – Это моя Москва! – шепчу уже потише. – И никто не вправе мне тут указывать…

Вам жалко телефон? А меня? А кого больше, а?

Глупо, глупо и отвратительно все складывается. Это моя Москва! Не в смысле собственности, а в смысле родства. И вот, из-за сумасбродства какой-то невменяемой психопатки (нет, я не о себе и не стоит так ухмыляться, глумиться над своими будете)… Так вот, из-за какой-то психически нездоровой самовлюбленной барыньки, я теряю свой город. Теряю ощущение защищенности в нем и уюта. Ведь и вправду тесен город для нас с Лиличкой. Куда не ткни, в какую из бывших моих территорий не загляни – там заправляют Рыбкины прихвостни.

Погружаюсь с головой под воду. С детства ношусь с идиотским убеждением – плакать под водой не стыдно. Там ведь и так все мокрое… И вот, опускаюсь под воду специально, чтобы выреветься. А тело сотрясают мелкие судороги, а зубы крепко сжаты, и потому все всхлипы уходят во внутрь и там буйствуют, разрывая мне душу.

«Моe тело уже не моe,/ только жалкая часть,/Жалкая надежда./ Hо во мне всегда жила – ИСТЕРИКА!/Какое дикое слово, какая игра,/ Какая истерика!» – надрывается в голове Пикник. Я давно не слышала эту песню. Надо же, как вовремя всплыла она в памяти. Как безжалостно вовремя… Вместе с другими вполне подходящими ситуации воспоминаниями…

Маринка – та самая покойная Бесфамильная – обожала Цветаеву. Сплошь цитировала ее и вбила-таки в мою голову массу высказываний Марины Ивановны. «Во мне уязвлена, окровавлена самая сильная моя страсть – справедливость» – писала Цветаева, вернувшись в Москву из эмиграции. Город, которому и сама она и ее отец отдали лучшие свои силы теперь считал Марину Ивановну чуждым существом….

Собственно, я частенько спорила с Бесфамильной, осуждая Цветаеву. Нашла, когда возвращаться! В 1939 году любой интеллигентный человек был обречен если не на расстрел и мучения на Лубянке, то уж точно на страшный северный лагерь. Если не на добровольно повязанную петлю, то на унижения и полное непризнание… Нельзя было ехать сюда в то время. И уж тем более, нельзя было привозить с собой выросшего в Европе сына…

И вот, теперь, меня терзают смутные подозрения: может и я сейчас тоже сама виновата. Может, не стоило возвращаться? Нет! Цветаеву угораздило приехать в сталинскую предвоенную Москву. А я вернулась – в мирное время, в мирное место… Она приезжала – давно-давно. А я живу сейчас! На дворе – 21 век, свобода слова и все необходимое, чтобы не жаловаться на давление окружающих. Отчего же ты все равно отторгаешь меня, Город?

А ведь есть же, есть же еще настоящие московские люди! Носители духа, хранители чести. Вознесенский, в конце концов! Макаревич! Вероника Долина с ее «помилуй боже стариков, особенно московских». Зоя Ященко из «Белой Гвардии» с… Да что я говорю? И у Долиной, и у «Белой Гвардии», и у всех них каждый текст, каждая песня – московская. Неважно, используется ли там название города… Дело в «чем-то таким грешу, что не поддается карандашу». Эти люди есть. Они живут в одном со мной городе, они что-то делают и как-то развиваются. Так почему же судьба сталкивает меня сплошь с представителями другого лагеря – с коварными Лиличками, похотливыми Леночками-Владленами, с Рыбками, нафаршированными властью и баксами. Они не хуже, нет… они – другие. Отчего же только с ними сталкивает меня жизнь?

Как хочется все изменить, как хочется закричать «у меня еще есть адреса, по которым найду голоса» – не важно, что писалось это про Питер, важна суть порыва… Как хочется и как невозможно. То есть, можно, конечно, поехать в Переделкино и, скандируя «Я Мерлин, Мерлин, я героиня, самоубийства и героина…» потребовать у большого поэта большой дружбы и понимания. Только ничего из этого не выйдет.

Тут же вспоминается, как к Ариадне Эфрон – дочери Цветаевой – приезжали паломники. Не потому, что Марина рассказывала! Я сама это читала. Вот кем, кем, а Ариадной Эфрон увлекалась довольно серьезно и сама, а вовсе не в подражание Маринкиной просвященности. Так вот. Ариадна тогда уже была реабилитирована. Два лагерных срока не могли не сказаться на здоровье, но Аля все равно оставалась сама собой: острословной, скоромыслящей, яркой… Она поселилась в пригороде и поначалу очень радовалась интересу людей к творчеству своей матери. Нет, такого повального признания еще не было. Люди-тени приезжали тихонько, заглядывали украдкой, спрашивали шепотом. Тогда еще боялись. Все еще страшно боялись в открытую общаться с бывшей политзаключенной. Но несмотря на это все равно ехали и широко распахнутыми глазами смотрели на живую легенду – дочь и героиню самой Марины Цветаевой… Все искали Алиной дружбы. А Ариадна что? Писала «…..». Оно и понятно. Любой бы на ее месте думал бы также. И любой из перечисленных мною выше людей, на мое внезапное появление с признаниями, отреагировал бы также. И это правильно.

Ведь если бы ко мне, например, пришел бы кто-то – пусть даже хороший, пусть даже совершенно замечательный – пришел бы и сказал: «Давай дружить», чтобы я сделала? Ответила бы положительно, но при том внутренне шарахнулась бы. И это не смотря на всю свою компанейскость и общительность. Непринужденность – штука тонкая, насилию не поддающаяся. Как та птица, что поет только на воле. Жаль.

Случайно и непринужденно мне, бедняжечке никто из своих по духу не попадается. И потому чувствую себя совершенно заброшенной и слова всяких Лиличек остро переживаю, потому как и впрямь ощущаю утерю Города…

Нет-нет, не обижайтесь, вы – свои. Но вы – не в счет. Ведь вы же не на самом деле…

Наверное, я совсем уже вас запутала своим сбивчивым изложении. Прежде всего, чувствую, вас волнует собственное происхождение. Небось, недоумеваете: «Кто же такие эти мы, к которым она все время обращается?» Сорри, что так до сих пор вам вас и не представила. И даже самой себе не сформулировала ваше происхождение. Нет, и правда, кому я все это рассказываю? Потенциальным зрителям? Высшим силам? Похоже, и тем и другим в одних лицах. Вот она – беда всякого несамодостаточного одинокого человека. Я не могу для себя, мне нужно – для ценителей. Причем ценители эти должны быть мудрыми, тонкими и всегда заинтересованными. То есть такими, каких в реальности не бывает. Вот и выходит ваш портрет. Высшие силы, которые с интересом следят за моей пустоголовой судьбой, мчащейся напролом там, где можно спокойно обойти. Может, собственно, вас и не существует. Но мне так важно с кем-то делиться происходящим, что я все равно буду с вами всегда разговаривать… Не бойтесь, я не буйная…

И даже иногда объективная. Вот поговорила с вами, немного успокоилась, и теперь вижу – зря на свою Москву наговариваю. Лилички и Геннадии – не показатель. Стоит обратить внимание, например, на то, какие люди мне в театре попались! Пусть не единомышленники, пусть из другого теста леплены, но яркие, настоящие! И пусть для «не разлей воды» все мы уже несколько взрословаты, все равно проникаемся друг другом и страшно ценим свалившееся на головы знакомство. Я рада. Очень рада, что довелось мне с людьми из нашей труппы встретиться. По крайней мере, с некоторыми…

* * *

– А-а-а! Народ, выручайте! – громадный Джон хватается за голову и сокрушенно качает ее в ладонях. – Завтра к моей мадаме приезжают родичи с Сибири. Куда я их дену?

Мадамой Джон называет свою обожаемую гражданскую жену Линочку – дамочку с характером, причудами и вообще «девочку не как-нибудь, а не так как все». Она в ответ завет его Букой.

– Сколько? – интересуется, сквозь вечную свою насмешку Наташа.

– Восемь человек! – растопыривает глаза и руки Джон, изображая ужас. – Мои домашние и на мадамкино появление, как на явление антихриста реагируют…

– Да не то «сколько», дубина! – возмущается Наташа. – Вот молодежь пошла, ни черта не понимает! Сколько они платить за приют собираются?

Джон растеряно хлопает ресницами и беспомощно оглядывается по сторонам. Такой большой, а такой маленький… Не знает, что на нашу Наташу близко к сердцу воспринимать нельзя…

– Они собираются много, – вмешиваюсь. – Уж я-то сибиряков знаю – поверьте, щедрейший народ. В том-то и дело. Наша задача убедить их приютиться бесплатно! – некоторые высказывания нашей Наташи делают из меня страшного человека. Зверею и начинаю издеваться, что, конечно, очень плохо. – Вы, Наташа, – мастер убеждения. Вот к вам и поселим! Верю, что достоинство не позволит вам сдаться, и в столкновении Сибирской щедрости с московским гостеприимством победит последнее.

Несколько замедленный в реакциях Джон недоумевает. Наташа бледнеет и возмущенно хлопает губами и ресницами. Остальные – прекрасно понимают, что я, мягко говоря, шучу, и вполне одобряют эти мои колкости. Лишь Никифорович – вечный оппозиционер всему общеодобренному – неодобрительно ворчит.

– О чем вы, София? Какое такое «московское гостеприимство»? Это как «живой труп» или «вонючий аромат»! Это же внутренне противоречивое высказывания!

– Нет, что вы! «Московское гостеприимство» это как «масло масляное»!

Пафосно прикладываю обе ладони к груди и елейным голоском растекаюсь по гулким стенам предбанника – коридорчика перед дверью на сцену.

Смешно, что все наши актовые залы такие одинаковые. Попадая на каждое новое место выступления – мы практически вслепую можем ориентироваться внутри ДК. Хотя, заслуженные скептики труппы, типа Натальи, утверждают, что площадки везде разные, просто нас приглашают лишь «нищие заведения, которые навсегда обречены ютиться по вульгарным, одинаковым проектам». Наташе, очевидно, все, что не дорого, кажется некрасивым. А вот мне внутренне устройство советских актовых залов кажется довольно милым и крайне логичным. Новые проекты – например, зал, где закулисье практически отсутствует, а сцена вместо старых добрых досок покрыта гладкой зеркальной поверхностью – кажутся мне пестрыми, неудобными, отвлекающими зрителей от пьесы, а актеров – от роли.

Практически в каждом ДК, куда нас приглашают, перед дверью, ведущей за кулисы, имеется мини-холл. По устоявшейся традиции мы всегда используем его для неформальных общих сборов перед представлением. Марик – режиссер, организатор, руководитель – приезжая на каждое новое место тут же бросается в кабинеты приглашающей стороны. Договариваться. О декорациях, о предоплате… О питании и ночлеге – если мы находимся где-то в глубокой области. Разумеется, все эти вещи к моменту нашего приезда уже оговорены, и, разумеется, всякий раз выясняется, что все друг друга неправильно поняли, и что все нужно еще раз разъяснять в личной беседе. Мы, как послушное стадо, пасемся в холле или курилки, ожидая результатов переговоров. Чаще всего взволнованный Марик появляется минут через тридцать, возмущается нашим бездействием, кричит: «Да за это время не то, что переодеться и загримироваться, две первые картины уже можно было на новой площадке прогнать! Что за глобальный пофигизм!» и отправляет всех по гримеркам. Первое время я удивлялась, отчего каждый раз, вместо того, чтоб, отправляться готовиться, мы упрямо ждали, когда придет Марик и начнет ругаться. «Нынче в моде пофигизм!» – смеясь, отвечали мне. Добрая Алинка просветила потом, в чем дело. Всего пятьраз, за все гастрольное время, актеры решили проявить сознательность и отправились готовиться к представлению, едва приехав на место. И все, все эти разы дело кончалось срывом шабашки – или приглашающая сторона отказывалась давать предоплату, или Марик, осмотрев зал, внезапно возгорался антагонизмом с лидером приглашающей стороны, или кто-то из главных актеров внезапно терял сознание и силы… Приходилось экстренно переодеваться обратно и ретироваться, пока приглашающая сторона не додумалась отобрать предоставленный транспорт. Поэтому, чтобы не сглазить, труппа никогда не начинала готовиться к спектаклю вовремя. С теми же целями Марик каждый раз делал вид, что не понимает истинных причин промедления. Все бы ничего, если бы это не лишало нас возможности хоть немного походить по сцене до представления. Пофигизм – пофигизмом, типовые проекты – типовыми проектами, а все равно каждая плщадка имеет свои особенности. И Алинка, между прочим, зачем-то на каждой площадке ставит декорации как-то по-новому. Ее творческая душа не терпит нужного постоянства… Художник-декоратор в нашей труппе действительно талантливый и добросовестный, но иногда ее новаторство даже идет во вред представлению. А может, мне кажется.

То есть, в отличие от всех остальных участников труппы, я все же не имею такой сумасшедший опыт работы на сцене, и потому очень нуждалась в осмотре сцены до начала спектакля…

Увы, никому не было до этого дела! Всевозможный неважный треп, перемигивания, взаимные подначки.. .Что угодно, но не работа. Я как-то попыталась тайком проникнуть на сцену, так меня схватили за руку и чуть ли не обвинили в предательстве. Суеверия среди моих коллег действительно были непоколебимыми…

– Вы путаете времена, девочка, – вот и сейчас, все мы торчим в предбаннике и намеренно делаем вид, что пришли сюда просто так – потрепаться. Никифорович продолжает тему гостеприимства. – Я – динозавр: последний, кто застал это понятие. Так вот уже в мое время «московское гостеприимство» было неважным. Не в смысле отсутствия значимости, а в смысле плохого качества. Уже в мое время! А сейчас так просто нет такого понятия…

– Вранье! – обижается Алинка… – Давай, Джон, своих восьмерых сибиряков, мои родители никогда ничего против гостей не имели.

– Спасибо, – Джон явно тронут. – Я еще кого-нибудь дерну, а если нет – то к тебе их отправлю. Они тут какие-то дела порешают и сразу обратно. Они, не надолго… Пару ночей и все…

Смешно, что при своих огромных габаритах в душе Джон очень кроток и стеснителен, а в манере говорить – суетлив. Ярко выраженный комический персонаж мало кем эксплуатируемого профиля. Очень ценный актер! Да и человек замечательный.

– Если можешь их разделить, я часть к себе заберу, – мне вдруг становится жалко гостей столицы которые каждый день по четыре часа будут добираться до места жительства. Алинка – привыкшая, а они, бедняжки, станут мучаться…

Кроме легкого нрава, художественного таланта и симпатичных мне взглядов на жизнь, Алинка обладает еще одним безусловным достоинством. Она – младшая сестра Марины Бесфамильной. Как бы там не складывалось, Марина всегда была близким мне человеком – общие интересы и схожие ценности на дороге не валяются, потому мы всегда благоволили друг другу. Алинка унаследовала от Марины очень многое и служила мне теперь живой памятью о подруге.

Собственно, именно Алинка притащила меня в труппу. Приехав из Крыма, я совершенно случайно встретила ее на улице и вместо приветствия, услышала звонкую трель о моей необходимости: «Соня! Вы не поверите! Вы – то, что надо… Мне обязательно нужно показать вас Марику. Он проникнется… Тем более, Махнова – предыдущая актриса этой роли – уходит от нас… Слушайте, ведь действительно, никто лучше вас визуально не подходит к этим декорациям. Не думайте, что я сошла с ума. Просто вы вот сейчас шли, я посмотрела, и поняла, что должно находиться в той части сцены для придания пьесе настоящей праздничности…»

Я, конечно, офананрела от такого натиска, а Алинка поняла, что выглядит странно, и смутилась. Принялась объяснять. Оказывается, совсем недавно она устроилась на первую в своей жизни настоящую работу. Художник-декоратор, введенный в уже готовую постановку – роль далеко не простая. Но Алинка справилась. И не просто, а радикально изменив дух спектакля. Из банального детского представления, спектакль превратился в стильное, хулиганское новогоднее безобразие.

Вообще я не уставала поражаться Марикниной сестре. Ведь совсем мала еще по возрасту, а энергия – через край. Учеба, работа сразу в нескольких местах, да еще и какие-то персональные то заказы, то выставки… Ее фанатизм в работе казался даже патологией. В театре у нас она постоянно что-то обновляла в оформлении спектакля, все время носилась, одержимая какими-то новым идеями. Специально приезжала на работу в выходные, чтобы приложить какую-нибудь новую тряпку к новому месту сцены и с криком «Эврика!» умчаться к Марику за деньгами на покупку каких-то там матриалов.

При этом Алинка все еще жила с родителями, то есть – глубоко за городом. То есть – каждый раз добиралась на работу где-то около четырех часов… И не видела в этом ничего утомительного. Да еще и на выходные на работу приезжала периодически. Поразительно энергичная девочка!

– Как?! – к нам в предбанник влетает Марик. – Вы еще не готовы? Дети мои, ваше наплевательское наплевательство плюет мне прямо в душу! Буду восторженно счастлив, если вы отправитесь по гримеркам!

Началось. Он сказал: «Поехали!» И мы послушно подчинились.

– Мозгами поехать! – весело комментирует Алинка, оглядывая выделенное под гримерку помещение. Одно зеркало на всех, один стол, три кресла – явно пришлые, явно прописанные где-то в другом помещении ,– стоят вплотную друг к другу и занимают все свободное пространство, запорошенный снегом подоконник… – Помещение для моржей, причем для моржей мужского пола.

– Ничего, и не к такому привыкшие, – улыбаемся мы и, ежесекундно сталикаваясь локтями, принимаемся за перевоплощения. – В тесноте, да не в обиде.

Кстати, о тесноте. Ее наличие в московских кругах сказалась и в данном коллективе – наша Наталья оказалась знакома с моей маман. С Наташей мне вообще как-то сильно не повезло – и недолюбливать стыдно, и нормально относиться не получается… Она не плохая, нет… Просто другая. В корне. И при этом – доставучая. Вечно как-то очень неправильно все понимает и всем вокргу это свое понимание пытается навязывать. Вот как сейчас:

До выхода на сцену остается пятнадцать минут, мне срочно нужно прийти в себя и сосредоточиться на роли.

Не смешно! Спрячьте злорадство! Чем комичнее роль, между прочим, тем более серьезно мне приходится на нее себя настраивать. Оставить за бортом все хлопоты и нажитые последним годом переживания е так-то просто… Может, это и глупо, но провожу что –то вроде аутотренинга. Разумеется, меня все отвлекают. И Наталья – главная в стане этих вредителей.

– Ты не на диете? – Наташа совершенно не понимает, что значит «нужно настроиться». Все эти мои штучки она считает кокетством и пережитками студенческих времен. «Мы катаем это спектакль уже второй год!» – намеренно грассируя, фыркает она. – «Он уже в крови! Что тут можно забыть?»

Все мои попытки заметить, что это они – второй год, а я в пьесе всего месяц, ни к чему не приводят. К тому же, не в сроке дело. При чем тут это идиотское «забыть»? Механическая отработанность – убийца творчества. Настрой необходим мне, чтобы войти в роль, а вовсе не для того, чтобы «повторить текст». Неотрывно смотрю в глаза своему отражению, отбрасываю реальность…

– Нет, серьезно, – не отстает Наташа. – Ты похудела. Черты у тебя заострились, и ты сразу стала куда благороднее…

– В смысле морды? – спрашиваю, все же отвлекаясь. – Нет, не похудела. Просто волосы подобрала. Вчера с Мариком договорилась, что сегодня немного другую линию буду вести…

Господи, кому я это объясняю?! Врагу импровизаций и стороннику автоматизма?

Справедливости ради, стоит заметить, что несмотря на все это играет Наташа блестяще. Пусть одинаково, пусть заученно, но зато всякий раз очень точно и ровно…

Мне до такого еще расти и расти!

Выворачиваю зеркало так, чтобы видеть два глаза одновременно. В гримерке, разумеется, есть трюмо, но мне оно ничем не поможет. Отчего-то настрой приходит именно вот от такого кусочного саморазглядывания…

Я страшно люблю это зеркальце. Именно за его мизерность и необъективный подход к реальности. Как не верти, все равно не разглядишь в него ни собственных морщин, ни чужой зависти, ни мятое предплечье блузки. Коллега Наташа, разумеется, не оставляет эту мою любовь без внимания:

– Настоящая женщина должна знать себя в лицо! – провозглашает она, и все пытается продать мне какую-то фирменную косметичку, где «поншик – блеск! – как кусок силикона», а в зеркало чуть ли не вмонтировано увеличительное стекло. – Понимаю, что дорого! Но ведь мамашка, небось, должна к Новому году расщедриться… Для нее это копеечки, а тебе – польза немалая…

При этом Наташа похабно подмигивает, мол «мы же свои люди, мы же все понимаем».

– Даже моя деньгососка, уж насколько с меня взять нечего, убедила меня на такое раскошелиться. Что поделаешь, большие детки – большие затраты…

В такие минуты я ее ненавижу и, как следствие, ненавижу себя за подобное к ней отношение. Все ж таки она в два раза старше и уже немного впадает в маразм. К плебеям нужно или относиться снисходительно, или равнодушно. Опускаться до настоящего раздражения на них – верх испорченности.

Упаси боже, не сочтите за сторонника межклассовой вражды. Речь о духовном плебействе и никакое происхождение тут не при чем. Я, собственно, как и все на наших постсоветских просторах, ничего и не знаю ни о Наташином, ни, толком, о своем, настоящем происхождении.

Возражаете? А вы вспомните, историю с Васей Любиным – нашим же актером. Ну да, тем, занимает «до получечки». А еще он, что вечно с Дмитрием грызется и не переносит, когда взрослый мужчина в солидный театр в свитере, заправленном в спортивные штаны приходит. Поняли, о каком я Василие? То-то же.

Несколько лет, бедняжка, неустанно оббивал пороги, обходил инстанции, раздавал шоколадки, ворошил архивы и покой покойников. Все, чтоб восстановить свое дворянство. Добился! Возрадовался! Месяц счастливым человеком походил, пока бабка, умирая, не раскрыла страшную тайну – не родной он в семье, оказывается. Отец Василияеще до войны беспризорничал, а потом прибился к сердобольной, бездетной, эвакуирующейся в Ташкент барышне, которая таких дворянских кровей была, что давно привыкла никакой правды о себе никому не рассказывать, и потому появление возле себя пятилетнего пацана никому особо объяснять не стала. Да в то время не очень-то и спрашивали… А когда от войны отошли и начали интересоваться, бабка уже замуж вышла и все документы чин-чинарем оформила, и себя, и подобранного Васильиного отца в пролетарии записав. Не зря ведь за чина выходила… Чин, кстати, отличным дедом оказался и прекрасным отцом. Васильин отец – жаль, умер мужик довольно рано – на все руки мастером вырос и прекрасных душевных качеств человеком.

А Василий столько сил и нервов потратил, чтобы обратно в дворяне бабку перевести. Эзопов труд! Бабке все равно, на том свете, небось, на гербы не смотрят, а Василий – страшное разочарование. Восстановить-то справедливость, восстановил, да, увы, не для себя…

– Но, между прочим, – историю свою Василий всегда оканчивал очень оптимистично. – Кто в довоенные времена беспризорниками по Москве шнырял, а? Верно, дети репрессированных дворян. Родители в последние минуты младенцев на руки служанкам отдавали, чтобы те в деревню свезли и там за своих выдали. Чтобы не добрались до детей кровавые лапы коммунистические. А служанки что? Пару месяцев нянчили, а потом, когда средства бывшими хозяевами подброшенные оканчивались, в детские дома младенцев подбрасывали. Так что почти все беспризорники того времени – коренные дворяне! И отец мой, сердцем чую, еще поразит всех своей родословной!

– И три золотых медали возьмет на выставках! – не удерживаюсь от ехидства всякий раз после торжественных речей Василия. – И детки с его именем в родословной в три раза дороже в клубе кинологов цениться будут! – как существо открытое, честно высказываю свое недоумение: – О чем вы говорите, ВасСаныч? Человек же – не пес! Его по личным поступкам надо, а не по делам предшественников…