Текст книги "Реальность фантастики №01-02 (65-66) 2009 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Вахтангишвили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

– Умерла?

– Да. Но сама смерть – это совершенно не страшно. Ведь я могу, например, так, Санчес встала, постояла секунды две, а потом со стороны океана приле-тела тонкая стрела, поразившая Санчес в грудь – моя спутница упала и умер-ла, но пролежав несколько минут, встала вновь, – смерть – это не страшнее, чем перелом. Но пугает то, что будет после. Представь себе: несуществование.

– А загробная жизнь?

– Я не знаю, верить в нее, или нет. Ведь в нашем мире нет ни праведни-ков, ни грешников. Ты не сможешь причинить другому зло, сколько бы ты не пытался, а твое добро никому не будет нужно. Может быть, есть хотя бы реинкарнация? Но ладно, Аури… Неужели даже эти слова не убедили тебя?

«Бедная Санчес, – подумал я, глядя на нее, – она действительно думает, что способна кого-то в чем-то убедить… Но в том-то и дело, что информа-ционно-синтетическое общество так устроено, что здесь никто ни на кого не влияет, и не способен ни в чем убедить». Санчес же продолжила.

– Аури, я тебя умоляю: скажи мне, что ты боишься смерти, скажи, что Реал страшен, а в Сети ты защищен от всего. Скажи, что ты хочешь жить в Сети. Скажи мне это.

Я вздохнул и поднял голову. Лазурное небо казалось мне холодным, а Солнце – ледяным шаром. Песок и впрямь показался мне снегом. Я хотел соврать, но не смог. И ответил:

Санчес, я не хочу говорить тебе неправду. Я, быть может, хочу пере-жить настоящую смерть. И это мгновение, после смерти, но еще до несуще-ствования – я бы отдал за него весь мир. Я хочу увидеть Настоящий Рай или Настоящий Ад.

– Тогда! – Санчес встала, и я встал следом, – тогда, Аури, больше не проси меня ни о чем, – к ней вернулись эмоции, и ее голос дрожал от зло-бы, отчаяния, разочарования, – я тебе помогу сделать то, что ты хочешь. Я тебе дам IP одного юзера, называвшего себя Незнакомец я знала его лет сто назад, и этот самый Незнакомец мечтал о том же – вывести всех людей из квартир! Его IP я уже перекачала в твою записную книжку. А теперь… Его я точно так же пыталась переубедить! И так же не смогла! Я вообще не умею убеждать! Возьми этот номер – и иди! Ищи его! Вместе ломайте этот свет. Вместе бегите из Рая! Говори с ним! А меня оставь!

– Санчес… – я сделал шаг к ней, – это не ты бессильна, это весь мир…

Оставь меня! Не подходи ко мне! Ты мне противен! Идиот! кричала она, отскочив назад, – прощай навсегда! – под ее ногами взвился язык зе-леного пламени, поглотивший ее с головы до ног, а через несколько секунд от прекрасного, но ненастоящего тела Санчес не осталось следа.

«Только бы в игнор не поставила…» подумал я, и прочитал номер Нез-накомца в записной книжке.

– Аури, я тебя умоляю: скажи мне, что ты боишься смерти, скажи, что Реал страшен, а в Сети ты защищен от всего. Скажи, что ты хочешь жить в Сети. Скажи мне это.

Я вздохнул и поднял голову. Лазурное небо казалось мне холодным, а Солнце – ледяным шаром. Песок и впрямь показался мне снегом. Я хотел соврать, но не смог. И ответил:

Санчес, я не хочу говорить тебе неправду. Я, быть может, хочу пере-жить настоящую смерть. И это мгновение, после смерти, но еще до несуще-ствования – я бы отдал за него весь мир. Я хочу увидеть Настоящий Рай или Настоящий Ад.

– Тогда! – Санчес встала, и я встал следом, – тогда, Аури, больше не проси меня ни о чем, – к ней вернулись эмоции, и ее голос дрожал от зло-бы, отчаяния, разочарования, – я тебе помогу сделать то, что ты хочешь. Я тебе дам IP одного юзера, называвшего себя Незнакомец я знала его лет сто назад, и этот самый Незнакомец мечтал о том же – вывести всех людей из квартир! Его IP я уже перекачала в твою записную книжку. А теперь… Его я точно так же пыталась переубедить! И так же не смогла! Я вообще не умею убеждать! Возьми этот номер – и иди! Ищи его! Вместе ломайте этот свет. Вместе бегите из Рая! Говори с ним! А меня оставь!

– Санчес… – я сделал шаг к ней, – это не ты бессильна, это весь мир…

Оставь меня! Не подходи ко мне! Ты мне противен! Идиот! кричала она, отскочив назад, – прощай навсегда! – под ее ногами взвился язык зе-леного пламени, поглотивший ее с головы до ног, а через несколько секунд от прекрасного, но ненастоящего тела Санчес не осталось следа.

«Только бы в игнор не поставила…» подумал я, и прочитал номер Нез-накомца в записной книжке.

IX

Домашний мир! Это было уже действительно интересно. Освоить конструирование хоумворлдов дано отнюдь не каждому, но вот Незнако-мец умеет. И как же мрачен его мир! Я стоял на вершине одинокой, уголь-но-черной скалы среди бесконечного, тусклого, зеленоватого моря с черес-чур летучей водой – это и не вода… Небо над головой было черным, чуть-чуть багровым, и напоминало скорее дым над нефтяными пожарами. Скала имела очертания правильного креста, и середина ее лишь чуть-чуть возвы-шалась над узкими перекладинами.

– Здравствуйте! – позвал я, спускаясь с вершины, и ощупью находя тро-пу между черных обломков – настолько черных, что не было видно, где здесь бугор, а где расщелина. Наконец, я вышел на одну из перекладин, и над моей головой раздался голос

– Стой, Кепервеем! – голос был холодный, ровный, властный – эмоции отключены.

Здравствуйте! повторил я, вы Незнакомец?

– Я.

– И вы сражались с Системой?

Я.

И я хотел спросить…

Кепервеем! Сядь на самом конце скалы, свесив ноги, и спрашивай у меня все, что ты пожелаешь.

Я хотел сначала узнать, где здесь он сам, но послушался, и сел на мыс. Меня обдувал ледяной ветер, а бьющиеся внизу волны пенились и шипели. «Точно не вода!», – подумал я, понимая, что до низу – метров двести.

– Задавай вопрос, – продолжил голос над головой, – ты ведь пришел ко мне, чтобы перенять мой опыт, – не вопрос, скорее, утверждение.

– Да.

– Ты – пламенный борец с Системой. Волк-одиночка. Изгой.

– Да.

Ты тот, кто хочет разбить ненавистные стены, и выйти отсюда. Или вывести из каменных ящиков весь свой народ. Увидеть Истинный Рим и Подлинный Вавилон.

– Да!

Тогда у меня есть для тебя лишь один совет: брось! – голос резко упал, я же едва ли не крикнул:

– Что?!

Отправляясь за Незнакомцем, по совету Санчес, я ожидал услышать че-го угодно, но только не этого! Тот, кто за сто лет до меня сражался с Систе-мой – тот призывает меня не бороться.

– Но почему? !

Это пустое.

– Как это «пустое»?! Или вы боитесь, что Система меня покарает?

– Покарает? Нет. Ведь это даже смешно. Конечно, Системе ничего не стоит уничтожить тебя: например, отключить синтезатор в твоей квартире. Но Система не будет этого делать – зачем ей расходовать ценный ресурс?

– Но я же… Я могу ей навредить!

– Ты опасен для Системы не больше, чем компьютерный вирус – для твоего организма.

– Но как же… Ведь я… Ну то есть не я… Теоретически я могу…

– Взломать код? Брось. Не будь смешным. Код не смог взломать ни один юзер – а таких, как ты, были миллионы. Для нас открыта слишком малая часть возможностей Системы. Хакеры есть только в красивых легендах.

– Тогда…

– Разрушать миры вновь и вновь? Но Системе это безразлично. Систе-ма восстанавливает их по принципу несохраненных изменений, и ей не нужно ни малейшего усилия, чтобы исправить то, что ты поломал.

– А если…

– Бойкотировать Сеть? Попробуй-ка ты, что ли, сам пожить без Сети не-дельку-другую.

– Но я могу…

– Ты ничего не можешь. Ты не можешь даже покончить с собой. А если сможешь, то знай – Система без труда восстановит твое тело. «С» в твоем номере значит, ты умирал уже дважды. Или двадцать восемь раз цикл мог пойти заново. А может, за твоей спиной сто тысяч жизней – возблаго-дари того автора Системы, что дал нам возможность не помнить бессмер-тие. И я говорю тебе: отступись. Твоя борьба с Системой не даст ничего ни другим юзерам, ни тебе.

– Так что же такое Система? Избранные?

– Никого. Все люди равны, без единых исключений. Нет ни админов, ни модераторов. Система подчинена машинам, и Система полностью автоном-на. Люди запустили ее много тысячелетий назад, и с тех пор Система не да-ла ни единого сбоя.

– Но тогда кто кем правит? Люди машинами, или машины людьми?

Этот вопрос глуп. Никто и никем не правит. В синтетизме отсутству-ет само понятие «власти». Ты – высшая власть для самого себя. Так что мо-жешь идти, и жить спокойно. Или задашь мне еще вопрос?

– Незнакомец… А откуда вы все это знаете? И есть ли в Реале Самарканд или Прага? Они…

– Я узнал это исключительно методом логических заключений. Если будут избранные – равновесие нарушится, и синтетизм падет. За те ты-сячелетия, что существует информационно-синтетическое общество, это бы неминуемо произошло. Поэтому власти не существует. А вот о Самарканде и Праге я знать не могу. Поверь мне, я знаю не больше, чем знаешь ты. Но Самарканд, Прага, Каир, Норильск – мы не можем знать, есть ли они. И более того, Кепервеем, а не думал ли ты о том, что нет вообще ничего?

– То есть как?

Не приходило ли тебе в голову, что твоя квартира это вся Вселен-ная, а ненавистные тебе стены есть границы мироздания? Не думал ли ты, что вся Сеть – плод твоего воображения? И что ты – единственное суще-ство во Вселенной.

Думал! Думал! крикнул я, это же моя мысль!

– И не находишь ли ты символичным, что я говорю тебе твою мысль. Что я – тоже плод твоего воображения.

– Но я не могу в это поверить… Это же абсолютное одиночество! Я не могу верить, что вся Вселенная – это параллелепипед пять на пять на два метра! Это не так!

– Но ты не сможешь доказать себе обратного. И ты будешь жить в своей тюрьме вечно, пока не наступит Конец Света. А можешь приблизить его умори себя голодом.

– Так и сделаю… – прошептал я.

– А теперь допусти другую мысль. Не приходило ли тебе в голову, что тот мир, который ты видишь в Сети, тот мир реален. Что Сеть – это не ил-люзия. Что ты занимаешься сексом с женщиной, а не с машиной.

– Но это невозможно! – вскричал я, вскочив, и тут же голос пропал. Пять секунд простояв, вертя головой из стороны в сторону, я догадался, что мне вновь нужно сесть, и услышал конец фразы Незнакомца:

…что Бог стал просто добрее, и позволил людям самим творить чудеса, и жить без страха смерти.

– Что?

Скажи лучше вот что: веришь ли ты вообще в Бога? Кто ты: христиа-нин, мусульманин, буддист, индуист?

– Никто.

– Я технотеист. Узнал об этой секте в Шанхае двадцать второго века, и сразу стал ее членом. Ты знаешь суть их учения?

– Да.

– А слышал ли ты о Рукотворном Рае?

Нет.

– Согласно технотеизму, Апокалипсис тоже совершался руками лю-дей, и именно люди строили Царство Божие на Земле. Кто сказал, что ботов не существует – быть может, это настоящие люди, все те сто двад-цать миллиардов человек, что жили на Земле с тех пор, как возник род человеческий.

– Мы живем после Конца Света?

Мы живем в Царстве Божием на Земле. И правда только одна: ты жи-вешь неправильно. Ты должен быть счастлив. В твоих страданиях виноват лишь ты сам. Ты не должен ни бороться с Системой, ни боготворить ис-пользоваться ей. Ты можешь это понять?

Да. Но Незнакомец, как же тогда…

– Все услышал? – раздался за спиной вкрадчивый голос. Вскочив и обернувшись, я увидел на скале, прямо передо мной, маленького-маленько-го человека с желтыми волосами. Кожа его была мягче женской, но это яв-но был мужчина. Ребенок!

– Вы и есть Незнакомец?!

– Ну, я, – он шагнул ко мне, а я понял, что говорил не с самим Незна-комцем. Голос с неба это был макрос, искусственно заданная команда.

– Я хотел спросить…

– Ты все спросил, что можно было. Больше нельзя, – Незнакомец подо-шел ко мне вплотную, и толкнул крошечной рукой, оказавшейся сильной, как паровозный поршень.

Я не удержался на краю скалы и полетел вниз, а когда достиг поверхнос-ти океана, успел увидеть под пленкой воды свои белые кости.

Отключившись, я направился в главную комнату, шатаясь и спотыкаясь. Добрался до кровати, и упал на нее со всего роста, хлопнув нечаянно ла-донью о стену. Приподнялся, и приложил к стене ухо. Крепко задумался…

Я не помню своего бессмертия.

Бороться бессмысленно. Система непобедима.

Я – один во всей Вселенной. А может, напротив, Сеть реальна. Боты су-ществуют, а Бог стал добрее, и позволил людям творить чудеса.

Царство Божие на Земле и Рукотворный Рай.

Мир, который сотворил Человек, став в этом мире одиноким Богом.

Санчес, Незнакомец, кто угодно – есть ли они? И кто они?

Что здесь правда? Чему здесь верить?

Все равно я никогда не узнаю. И никогда не получится у меня пробить эту стену, и вырваться в Настоящий Самарканд или Настоящую Прагу.

А что там, что там, за этой стеной? Да и есть ли там что-то? Да и есть ли что-то здесь, перед стеной?

Я не знал. Я просто не знал.

За слоем бетона и узким коридором была другая квартира. За ней еще, и еще, и еще. Сверху и снизу. Миллиарды таких же квартир, в одной из кото-рых, на девятьсот пятом этаже двести семьдесят девятого блока двенадца-того города, сидела у края кровати и плакала уверовавашая в возможность смерти женщина, когда-то давно называвшая себя Когашима, позже Скпыпник, а в последние сорок лет – Санчес.

И не передать словами, сколько тут было этих квартир, уходивших на пять километров вниз, вглубь Земли, к урчащему в толще базальтов термоядерному реактору, и на полкилометра вверх, почти к самой поверхности, за которой…

За которой лежала Земля, бескрайняя, девственная и зеленая. За кото-рой колыхались океаны, и с грохотом налетали на берег тяжелые волны, об-тачивая уже не первый миллион лет вечные скалы. Наверху гудел ветер в горных долинах, и шелестела листва миллиардов древесных крон. Там, на преображенной Земле, не осталось ничего привычного человеку, когда-то покинувшему этот мир.

Египетские пирамиды сделались горным хребтом посреди непроходимых джунглей Сахары, а между шпилей Кельнского собора укоренились березы. Трубы металлургических комбинатов сверху донизу покрыл разноцветный лишайник, а угольные шахты кишели слепыми рачками. В небоскребах компьютерных синдикатов копошились муравьиные кучи, а в остывших то-камаках пели цикады, и даже воронки от атомных бомб давно уже стали озе-рами, полными рыбы. Активы Всемирного банка превратились в осиные гнезда, и Земля уже и помнить забыла о том, кто такой Человек.

Москва Март 2006

Никита Красников / ТРОЙНОЙ ОБМЕН

ЕРЖИ, НОВОРОЖДЕННЫЙ! ДЖИММИ ПЕРЕДАЛ ЖИР-ный дымящийся конус.

Косяк был мягкий, с подпалинами. С днсм рождения, подумал

Валера, до отказа всасывая дым. Задержка дыхания раз, два…

Фых! Трава отдавала мылом и драла горло, как наждак.

Они сидели на холодных ступенях, перед входом в трехэтаж-ный brownstonc, плотно притертый к соседним домам жилыс кварталы нижнего Манхэттена набраны из таких блоков, как тюремные бирюльки из кусочков цветного оргстекла.

Фредди принял косяк у Валеры, провел серию залихватских затяжек; на последнем такте застыл, усваивая дурь. В сго глазах зажглись золотые звез-ды, уличный свет утяжелил черты лица, превратил схваченные гелем воло-сы в монолитную шапку – для полного сходства с Тони Монтаной не хва-тало только шрама и автомата.

Вон машина стоит, праздно сообщил Джимми, через дорогу, без фар, не смотри. Это копы. Они нас пасут.

– Э, пасут! – фыркнул Фредди. – Кому ты нужен'?

Точно говорю. Подъехали, фары погасили, стоят и нс выходят. Копы, это факт. Выкидывай, ца хрен!

– Может, жильцы стукнули? Валера оглянулся на темные окна.

Травяная химия работала: по гудящим в спине струнам побежали цепкие жучки, расплетая Узелки, ослабляя натяжениЕ.', процессу не хотелось ме-шать. Подозрительная машина ничем не отличалась от прочих: навозного цвета «олдсмобиль» с отвислым задом. У Джимми паранойя, вряд ли это копы. А было бы смешно.

Дверцы «олдсмобиля» хлопнули. Двое долговязых двинулись через до-рогу шорты, сандалии, белые футболки, по расхлябанной походке, по нарочито-затрапезному виду все сразу стало ясно. Валера вздохнул, жуки разбежались, под ложечкой заметался веселый зверек. Страха не было: приключение, веселый переплет.

Фредди шулерским щелчком запустил косяк через плечо. Повернулся к Джимми:

Как, говоришь, звали того актера?

Джимми не отвечал, блестел очками. Двое подошли, стали вплотную, су-зив значимый мир до двухметрового пятачка.

Привет, парни. Как дела?

Жилистый блондин, прямая ирландская физиономия. В руке черный фонарь, не вяжущийся с легкомысленным нарядом. И правда полиция.

Его напарник, блеклый крепыш, выпростал бляху из-под футболки:

– Эн-Уай-Пи-Ди. Ручки показали.

Ха, пожалуйста! Фредди с энтузиазмом подставил ладони под све-товую струю. Остальные скопировали движение.

– А в чем дело, офицер? – шершавым голосом спросил Джимми. – Мы просто сидим, отдыхаем…

Так, раздвинулись. Блондин сунул луч фонаря между Фредди и Валерой.

На крыльце, в ярком эллипсе, с хулиганским нахальством дымил жир-ный косяк.

– Это что?

– Где? Не знаю! – Фредди повернул голову. – А что там?

Блондин выключил фонарь и заговорил негромко, глядя вдаль, в желтую хмарь над крышами, где скакал по облакам винегрет рекламных сполохов, и брезгливо, как в общественный туалет, заходил на посадку сочащийся светом самолет, и дрожали бусинки сиреневого огня на летучих паутинках подвесных мостов. Нудный голос накатывал отовсюду: казалось, что бор-мочет дряхлый ноябрь.

– Странные люди, бу-бу. Столько лет дежурю – одно и то же, бу-бу, одно и то же. Не отпирайтесь, парни, экономьте время! Нарушение пустяковое, зачем делать из себя дураков? Мы пятнадцать минут сидели, любовались, бу-бу. А ты, фонарем в сторону Фредди, бычок за спину. Какой смысл бу-бу-бу~

Валера дернул плечом – показалось, что полицейский сделан из резины, а сквозь дыры в его лице глядит внимательный толстый зверь. Метеором шарахнуло важное и нехорошее предчувствие – слишком быстро, чтобы понять его смысл; рассудок наугад щелкнул фотоаппаратом, надеясь нес-колькими днями позже проявить и предъявить гадкие улики – уже без тол-ку, без пользы…

Копы подняли их, построили в шеренгу, распотрошили кошельки. Ир-ландец похлопывал фонарем по бедру, внимательно изучал лица и одежды, мусолил водительские карточки. Дыры на честном лице затянулись, дежур-ные движения мысли отлично читались по рисунку губ и бровей. Три нару-шителя, слева направо. Первый чижик чистенький, в очках, сыночек па-пенькин, юность, трепет, и республиканская готовность лизать крепкую ру-ку закона; номер два – мужик мутноглазый, заморский, мается, не пой-мешь, что на уме, лучше не миндальничать; третий жгучий жук-латинос, живой, подвижный, тут все ясно.

– Вы двое (твердый палец тык, тык) марш к машине. Мартин, прими! А ты, птенчик (отечески шлеп Джимми по плечу), рассказывай. Как же ты докатился?

Из-извините, сэр, Джимми, желтый, как луна, посверкивал линзами очков. – Я первый раз… И вообще случайно. Больше не повторится, чест-ное слово!

– Твое счастье, что в машине места на двоих. На, держи! – Ирландец бросил ему кошелек. – И бегом отсюда! Десять секунд, чтобы тебя не ста-ло. Раз! Два!… Стой! Вернись.

– Д-дда, сэр. – Джимми подошел, преданно поднял подбородок.

Ирландец хмыкнул. Повернулся к пленникам, которых его напарник уже застегивал в наручники (Валеру веселил нежный холод металла).

Парни, могильники есть? Отдайте своему другу. Затрахаетесь потом получать.

Дверца машины захлопнулась полумрак, теснота. Сказочная смена де-кораций, детский спектакль, полустертое воспоминание. По плечам гуляли волны, зарождаясь в желудке, нагруженном жирным ужином. Частота и амплитуда волн коррелировали с окружающими звуками. Модуляция. Ва-лера неуклюже покрутил скованными руками: боль от наручников казалась сладкой.

– Хей-хей! – прохрипела теснота. – Как живем, мужики!

Машина заурчала и поплыла. Снаружи закружили пятна света, замель-кали миражи листьев, побежали тени узловых объектов, задающих ритм: деревья, здания, столбы. С боков уютно поджимали чьи-то плечи. Валера щурил глаза – представлял, что едет на карусели. Тошнота способствовала. Он улыбнулся и прошептал «карусель», но вместо милой картинки нарисо-вался замшелый диск, лязгнул металл, дохнуло ледяным ужасом…

– Офицер! – веселый Фреддин голос. – Просьба, офицер. Браслеты распусти, туго затянул.

– Подожди, сейчас выйдем.

Машина остановилась под ярким фонарем. Полицейский участок бодр-ствовал: моталась входная дверь, бурлила суета, реготали энергичные копы. Голоса маслом лились на душу и гасили волнение. По радужной пленке растекались пятна ночи, качались потешные пузырьки растаявшего ужаса. Меня арестовали, думал Валера, глотая неуместный смех. Какая чушь! За траву, как студента. Американская система приняла в жернова, теперь уже не сбежишь. Ну и слава богу, можно ослабить струны.

Приключение выпячивалось из пучины черной змеей, выкладывало кольца, кодировало утомленный ум: плыви по маслу, ничего не решай, не следи за часами. Происходящее сыпалось в память кое-как, бессвязным коллажем.

– Что стал, раздевайся! Одежду сюда клади. Не спи, ты не один у меня.

Трусы до колен. Повернись… Так. Одевайся и в коридор.

– Палец расслабь, расслабь! Ч-ч-черт, техника… Нет, сорвалась. Давай еще раз… Ага, вроде скушала.

– Это у вас новая машина? Раньше, я читал, чернилами снимали.

– Новая, новая. Давай безымянный. Да расслабь же!

Йо, браза! Сигареткой помоги. Не куришь? Жаль. За что взяли?

– Гм… За траву.

– Курил, что ли? А говоришь, не куришь! Меня за драку. С шестерыми бодался, прикинь! Первый раз такое. С двумя, с тремя – было. А с шесте-рыми никогда… Парни, сигаретку?

Шершавая стена царапала затылок. В теплых масляных волнах зарож-дался непорядок: открывались нехорошие прорехи, выглядывали нахаль-ные мерзкие мысли, будто не свои.

В среду будет звонить Наташка.

Хорошо, если это кончится до среды.

Враждебный мир копировал сознание, в нем тоже открылась прореха: дверь камеры визгнула, и запустили партию нахальных, мерзких типов.

– Друг, курить есть?

Валера помотал головой. Закрыл глаза.

Йоу! Глухой?

Ч-черт… Ответить легкой ухмылкой, не открывая глаз: матерый усталый зек, все на свете повидавший. Не драться же будут, при охране.

Типов окликнули из угла, они радостно пошли здороваться. Запахло си-гаретным дымом.

Валера вздохнул, придвинулся к спящему Фредди. Ерунда, лишь бы выйти до послезавтра! Кажется, имеют право держать трое суток. Если сей-час понедельник… нет, уже вторник.

– Офицер! Попить можно? В горле сухо… Офицер! – Фредди отступил от прутьев. – Вот козлы!

Валера облизнулся. Да, попить бы не помешало. Угомонившиеся типы храпели в три пилы, терзали больную голову.

– Фредди, сколько нам еще сидеть?

В кутузке? Пфф! До рассвета, не меньше. Когда у них дежурство кон-чается? А потом в центр повезут. Курить будешь? На, меня угостили.

Фургон затормозил. Двери распахнулись, ударил жидкий свет. Люди вывалились на воздух бледные, сморщенные, как незрелые горошины. От светофоров хотелось закрыться руками. Городская заря вымочила все-ленную в голубоватом растворе, полицейские подбородки отливали мра-морным равнодушием. Фредди сощурился, повел глазами снизу вверх. Ва-лера сделал то же самое.

Вау!

Массивный коричневый монолит о множестве этажей, кажущийся кри-вым из-за боли в затылке уродливые завитушки, плоские колонны, про-долговатые поры окон, – наступает, как бегемот, со стороны солнца, засло-няя божий свет, нависая плоской пяткой, потрясая каменными кудрями…

– Что это?

Не сводя с чудовища глаз, Фредди ответил сакральной фразой, и оша-левший Валерин распознаватель, давно научившийся на лету спекать чужую речь в смысловые кирпичики и перекладывать на русский лад, в этот раз замешкался и пропустил сырое созвучие: Central Booking.

Сэнтрал Букин. Миф сделался реальностью, перед ними царил и громоз-дился знаменитый Манхэттенский Централ, он же «Гробница» – тюрьма предварительного заключения, немыслимый трехмерный лабиринт, бетон-ный айсберг, прячущий под землей большую часть своего чрева, маскирую-щий казематное уродство благопристойным наростом зданием суда первой инстанции; киборг-левиафан, гоняющий в пузе поршни тяжелых лифтов, це-дящий человеческий планктон сквозь стальные решетки, ревущий сотнями надзирательских глоток; прямоугольно-проктологический Замок, при виде которого Кафка улыбнулся бы горькой улыбкой прозорливца, а Том Роб-бинс, родись он на полвека раньше и окажись в тот момент поблизости… Ть-фу! Валера тряхнул головой, разгоняя конопляно-алкогольную заморочь.

Копы сковали их в цепочку Валеру, Фредди, еще нескольких статис-тов – и повели по ступеням, через шлюзы с лязгающими дверями, по кори-дорам, куда не заглядывает солнце и не вползает ощупью ночь. Мертвящие флуоресцентные трубки, господство серо-зеленого цвета. Стены, лица, ме-бель, пища, воздух – все окрашено в страшный загробный цвет. Как его описать? Да очень просто, мы же живем в жутком княжестве жеже, в царстве цифры и Интернета, где ничего не надо распознавать и сравнивать, потому что звуки, формы и цвета имеют однозначный код. Вот, пожалуйс-та: цвет №acdaac. Задайте в любом графическом редакторе и все поймете.

Трава, упакованная в дайм-бэг, имеет тот же цвет, только поживей и по-интересней – веселый огонек на вершине холма, куда забираешься в три вдоха, не чувствуя ног, и пару часов наслаждаешься нездешними далями, но потом неизбежно надо спускаться – в темноте, спотыкаясь на каждом шагу, и огонек уже не виден, только черная птица кружит над оврагом.

Скользя по правому склону травяного прихода, Валера плохо запомнил перипетии погружения в пучину №acdaac. Усталость, железный холод на за-пястьях, казенные вопросы кикимор в кителях, сонные лица, в которые смотришь, как в пыльные зеркала. Их цепочку разомкнули, Фредди отде-лился и пропал в потоке уголовного улова. Вокруг крутились чужие, преоб-ладала черно-коричневая масть, однако встречались и пепельно-бледные сородичи, которых в этой части света почему-то называют кавказцами.

Скольжение по склону закончилось одновременно с коридорным движе-нием – в просторной нише, забранной зоосадными прутьями.

Валера огляделся мучительно, словно мешок ворочая. Голову ломило, в сочетании с тошнотой получался убийственный коктейль. Клетка травми-ровала взгляд прагматичной простотой: безусловным центром интерьера был санузел – крупный металлический унитаз с автосливом, огороженный металлической же Гэ-образной ширмой, а рядом, заканчивая идеальную композицию, висел куб питьевого фонтанчика. По периметру шли нержа-веющие сиденья широкие прилавки, заваленные непутевым человечес-ким мясом. В углу на стене блистал банальный телефон-автомат.

Валера облюбовал пятачок на полу, возле лежащего ничком тела в май-ке. Сел по-турецки, стараясь не думать о светлых брюках. Полюбовался бо-гатыми наколками на чахлых соседских плечах. Наташка, Наташка… Если б ты знала! Жаль, прислониться не к чему. Что за день, господи, что за день!

А началось вполне безобидно, после работы, тысячу лет назад, в опустев-шем операционном зале. Духота, мозаика мониторов, шарканье щеток ста-рого Арманьо, престарелого сына брокерского полка… Валера повесил трубку и потер вспотевшее ухо. К чертям все эти праздники, хлопоты, обя-зательное веселье! Взять да уехать домой. Метро скрипучим червяком про-ползет по мосту, булькнет в бруклинский туман – ищи-свищи! Никаких звонков, пара пива, диск с «Наемным убийцей» Джона Ву. Можно свинины пожарить, отдохнуть напоследок по-холостяцки.

Его хлопнули по плечу.

– Э, биг рашен! Почему сидим, почему скучаем?

Дружище Фредди жмурился радостно и устало – пять минут назад он закончил тянуть провода у валютчиков, этажом выше, и домой идти явно не хотел. В обед ему звонил Джимми, недавно перебравшийся в соседний квартал, в фирму-близнец. Предпраздничное дрожание эфира давало себя знать: бывший сослуживец предлагал обмыть начало недели.

За окном что-что грохнуло, фыркнул ломовой грузовик. Арманьо собрал сапожные щетки, сгорбился и выбежал прочь, попрощавшись по-польски-он знал азы множества языков, верил в магию приветствий, но в славянс-кой группе постоянно путался.

Валера задумчиво повозил мышью. На экране светилась ошибка ренде-ра: «Daemon has found an unknown resorce. Lock-down condition». Порабо-тал, что называется…

В хорошо прорисованных Фреддиных зрачках скакали веселые черти нетерпения. Память подсунула постылую квартиру, пыльный телевизор, нестиранные тряпки. Позвоночник напрягся, в душе лопнула одна из вер-тикальных струн. Язык неожиданно брякнул:

А у меня, знаешь, сегодня день рожденья.

Получасом раньше позвонила Наташка – во-первых, поздравить, а во-вто-рых, подтвердить, что забронировала билет. Прямой рейс. Как ни крути, это была победа: зыбкий результат многомесячной мутной дипломатии, выматы-вающих разговоров, дозированных эмоций. Валера взял жену практически из-мором, осада началась зимой, когда ее ненаглядный Игорек, хлющик-очкарик, башку бы ему разбить, неожиданно взбрыкнул и сделал решительное заявле-ние, по времени совпавшее с чистками в Наташкиной конторе. Валера повел себя мудро, не упрекал, часами безропотно угукал в телефон, выслушивая бурливые исповеди, хмыкал при упоминании художеств хлющика. В паузах давал рекламу собственного благополучия: трезвость, повышение жалования, новый телевизор. Положив трубку, садил кулаком в стену, обзванивал потен-циальных собутыльников – выпускал пар. Главное не давить. Пусть знает, что дверь открыта, адюльтер может быть прощен. Пусть решает сама. Посте-пенно они оба привыкли к мысли, которую Наташка обронила в шутку, а Ва-лера вцепился мертво, мягко, как беззубый бульдог: разлука временна, и к концу года, когда тесть выйдет из больницы… В сентябре привычка окукли-лась и превратилась в конкретный план. Полетели через океан документы, на-чались визиты в посольство, Валера часами кудахтал вокруг рабочего ксерок-са, роняя страницы анкет. Хлющик опомнился и снова замелькал на полях разговоров, но было уже поздно. Визу дали как по маслу, билет Валера попро-сил подгадать к дню рожденья. Получилось тремя днями позже.

В последние две недели задор несколько поувял, Наташка в бездонных глубинах телефона скорбно вздыхала, изредка пускала ядовитые фразы. Сути это уже не меняло. Точку невозвращения, как правило, проходишь не-заметно, и только потом, когда уже поздно, оглядываешься и вспоминаешь безобидную фразу, переиначившую все на свете.

Валера эти дни ходил как наэлектризованный, осунулся, работой стал манкировать с особым цинизмом – жирному банку, впрочем, было плевать, тихие пешки тоже нужны, лишь бы посещал и не выпендривался. Дальней-шая жизнь рисовалась сполохами, нечетко. Он старался особо не пить, что-бы не попасться на похмельной хандре и не облить Наташку пессимизмом. Вертикальные струны гудели от напряжения, в голове скрипели колки. Из подготовительных задач оставалась только генеральная уборка – делов на три часа. Почему бы не расслабиться, не отдохнуть?