Текст книги "Реальность фантастики №01-02 (65-66) 2009 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Вахтангишвили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Начали бить часы. Лукьян и Киприан с удивлением смотрели, как Царя сначала начинает тихо колотить, потом Пафнутий Сильвестрович затопал ногами. С каждым ударом ходиков лицо его наливалось малиновым все сильнееи сильнее.

– Кольцо надевай! – на четвертом ударе он выхватил у сына фамильную драгоценность, схватил перепуганную Василину за руку и сам стал натяги-вать колечко на тонкий безымянный пальчик руки. Иван хотел было вско-чить, возмутиться, мол, не по закону это, что б кто-то вместо жениха обру-чальное кольцо невесте надевал!

– Бом-м-м! – натужно стукнули часы в последний раз.

Ахнула Василина, вскинулась, да и рухнула замертво на землю. Истош-но завопили, прикрывая разинутые рты ладошками, Пелагея и Агриппина.

На дорогом персидском ковре, булькая горлом, сидели три огромные се-ро-зеленые жабы. А на головах у них красовались маленькие золотые ко-ронки – знак принадлежности к царёву роду.

– И-эх! – горько вздохнул Пафнутий Сильвестрович. – Сынки! Как же так? Говорил ведь: прервется род на корню… А вы – лажа, лажа…

Игорь Свиньин / ЧУЖАЯ НЕНАВИСТЬ

ИМА ПОДКРАДЫВАЕТСЯ ВСЕ БЛИЖЕ, И ВЕЧЕРА СТАНО-вятся прохладными. Никак не могу согреться после прогулки.

Придется растопить самодельную печку. Сегодня дрова можно не экономить.

За окном звезды, яркие, игривые. Позади темной массы про-росших сквозь асфальт кустов виднеется громада многоэтаж-ки. Грузный безглазый остов. На облупившейся стене пляшут слабые отблески огня.

Я знаю, кто жжет свой костер там, в маленьком дворике, огороженном покосившимися бетонными плитами. В закутке между полуразвалив-шейся кирпичной стеной и высокой кучей заросшего травой мусора. Пытается согреться.

Провести под крышей первун) ночь в городе он не решился. Как и я когда-то.

С полчаса назад я был там. С высоты пятого этажа хорошо рассмотрел гостя. Высокий, худощавый и молодой. Он по хозяйски расчистил место ночлега. Подтащил пластиковую коробку, сложил куски бетона, устроив защиту от ветра. С треском наломал веток для костра.

Потом сел к огшо спиной ко мпе. Это хорошо. Я пе должен видеть его ли-цо. А мое он еще увидит. В свое время.

Гость забеспокоился, обернулся, обшарил взглядом пустые окна. По-чувствовал чужое присутствие. Я вовремя успел отступить в темноту. И поспешил уйти. Бесшумно, как дикая полосатая кошка. Их здесь разве-лось предостаточно.

Свет звезд путается в пыльном, расколотом наискось стекле. Оно трсс-пуло еще зимой. Я так и пе собрался найти новое. Целых окоп в городе поч-ти не осталось. Но теперь это уже не важно.

Стоит чуть повернуть голову и одна половина стекла светлеет, отражая свст свечи, другая становится темной. На изогнутом сколе вспыхивают ис-корки. Когда-то один едипствеппый день так же рассек мир на до и после. Я хорошо его помнн›. Хотя мне было всего десять лет.

Мы с родителями жили в этом самом городе. Отсц рао~отал в крупной компании, а Мама в торговом центре. Я любил заходить к • ей па работу. Особенно мне нравились служебные помещения, куда не пускали простых покупателей. Таинственные лабиринты, полные сокровищ и вкусных запа-хов. Пещеры Али-Бабы. Таким он мнс тогда казался.

Недавно я снова его посетил. Купол давно рухнул, только ржавые колон-ны торчат из заросших ясенем обломков.

В тот день Отец почувствовал недомогание первым. Он с трудом встал с постели. Кое-как добрался до ванной. Пришлось звонить на работу, про-сить выходной. Оператор скорой помощи ответил только после пятого звонка и сразу предупредил: ждите, вызовов слишком много.

Мама собрала меня в школу, но позвонил учитель и сообщил: занятия отменены, объявлен карантин. Пришлось остаться дома и мне.

Когда Мама закрыла за собой дверь, я еще не знал, что вижу ее в пос-ледний раз.

Я так и не смог похоронить родителей. Не смог даже отыскать свой дом. Слишком сильно время поработало над покинутым городом.

Там, на другой стороне улицы, шесть курганов. Многоместные моги-лы. В меру сил я наполнял их. И надеялся, что хоть этим отдам послед-ний долг Маме с Папой. Пусть и через двадцать лет. Как узнать их кос-ти среди остальных? Слишком их много. Выбеленные временем, растас-канные падальщиками.

За курганами у стены три заросших травой холмика. Над ними в бе-тоне выдолблены номера. Первый, Второй и Третий. Последний я насы-пал своими руками. Шесть лет назад. Тогда же отказался от своего име-ни и стал Четвертым.

Только нам, носителям старого яда, положены отдельные апартаменты и при жизни, и после смерти. Надеюсь, что тоже удостоюсь этой чести.

Карандаш скрипит и ломается. Проклятье! От удара по столу дере-вянная палочка раскалывается надвое. Отлично! Теперь придется зата-чивать новую, тратить драгоценное время. Старинные часы на стене по капле отнимают у меня оставшиеся до рассвета мгновения. Под конец их всегда не хватает.

Нужно успокоиться, собрать мысли.

Мой гость лет на пятнадцать моложе меня. Он не знает, каким был этот город раньше. Каким был этот мир двадцать лет назад, за мгновение до гибели.

Ненависть явилась причиной, ненависть была орудием, ненависть была мерилом виновности и приговором.

Все ждали очередной войны. Политики отчаянно спорили, военные бря-цали оружием, журналисты комментировали.

Сначала никто не понял, что произошло. Одни почувствовал лишь не-домогание, другим стало плохо. Кто-то упал на улице от инсульта. Что в этом странного?

Если бы не количество этих случаев.

Потом люди начали умирать. Повсюду, от полюса до полюса. Медики не могли определить причин. Мир охватила паника. Кто-то кричал об эпидемии, кто-то о теракте. И чем сильнее кипели страсти, тем больше было смертей.

Наконец заметили: первыми пострадали политики и телеведущие, артисты и музыканты, миллионеры и администраторы, менеджеры и юристы. Те, кто был на виду. Общественный транспорт превратился в коллективные катафалки. Смерть теперь царила там, где скапливался народ.

Все это я узнал позже. В то утро я стоял у окна, провожал Маму, видел, как она села в троллейбус. Что с ней случилось, я уже никогда не узнаю.

Отец лежал на диване, укрывшись пледом до подбородка. Смотрел но-вости. И вдруг приподнялся, впился взглядом в телевизор.

«…мы не знаем, кто записал этот ролик, изображение обработано компь-ютером». – Предупредил ведущий.

На экране появился человек. Полный, лысоватый, в сером поношенном пиджаке. И электронной маске.

Я сразу понял, что это маска. Слишком обыкновенным было его лицо. Средним в буквальном смысле слова. Абсолютно правильным, незапоми-нающимся, неестественным. Такие портреты мне попадались в одной книге. Их создавали этнографы, как образец типичной внешности какой-нибудь народности.

Человек сидел за лабораторным столом, с пробиркой в руке.

«Смотрите, – он поднял стеклянный цилиндрик, поднес к телекамере, это простая вода. Обычная вода. Но она – жизнь всего живого. Вода – па-мять планеты. Она хранит в себе все ваши эмоции, ваши боли и радости.

Жаль, эта память нестойка. Но есть способ усилить ее, закрепить».

Он не просто говорил, он вещал. Читал проповедь. Последний пророк старого мира с пламенным мечом в руке.

«Человек переступил черту, за которой безумие единиц становится смертью для всего живого.

Вы не хотите этого понять. Не хотите меняться. Теперь придется.

Нужно отсечь загнившую часть, чтобы открыть человечеству путь в будущее.

Только как это сделать?

Что выбрать показателем нравственности? Мерой виновности? Со-весть? Страх? Нет! Человек давно научился договариваться со своей со-вестью, привык к страху, продал любовь. Закон и справедливость разош-лись. В тюрьмах сидят невиновные, а душегубы наслаждаются жизнью. По-вязка фемиды продана с аукциона.

Но универсальный критерий есть!

Вас убьет чужая ненависть! Можно договориться со своей совестью, но с чужой никогда».

Человек в электронной маске поднялся из-за стола, и изображение изме-нилось. Теперь он стоял на берегу моря. Волны накатывались на пляж, об-нимая подошвы его ботинок.

«У меня в руках пробирка с измененной водой. Стоит вылить ее в океан и начнется цепная реакция. Вся влага мира изменит свое состояние.

Вода, которая струится в жилах каждого из нас, станет судьей нашим делам.

Кара не коснется животных. Ненависть прерогатива человека. Для неё нужна персонификация.

Волк, задравший оленя, вне опасности. Олень боится его, но не ненави-дит. А хищник просто хочет есть.

И никто не сможет уничтожить всех африканцев или европейцев. Нет! ты должен четко знать, кого убиваешь своим гневом.

Учитесь жить так, чтобы не причинять зла другим. Чтобы не вызывать чужой ненависти.

Вода это слезы мира. Они стали слишком горьки. Почувствуете эту го-речь. Вкусите ее полной мерой».

Человек в маске вытянул руку с пробиркой в сторону моря и вылил ее содержимое в подкатившую волну. Пророк занес карающий меч и опустил.

Огонек затрепетал, мигнул и погас. Свеча догорела до конца. Полумрак поглотил стол и исписанные листы бумаги. Хорошо, что новая уже нагото-ве. Это витой голубой конус. Новогоднее украшение. Красивая безделушка.

Как я был рад, когда нашел в развалинах целый ящик таких свечей. Больше не нужно отливать их самому. Собирать жир и парафин.

Конечно, можно было принести в город сияющий шар. Но я не хотел брать с собой ни кусочка новой жизни. Проклятого «золотого века».

Я видел, как он начинался.

Когда умерли те, кого было за что ненавидеть. За богатство и успех, за власть и красоту, за жестокость и грубость. Сильные мира сего попытались спастись. Запирались в герметичных бункерах. Питались сублимирован-ными продуктами, пили дистиллированную воду. Но, в конце концов, и их настигла расплата. Нет такой щели, в которую бы не просочилась капля влаги. Никто не поднялся из-под стальных люков на поверхность.

Тогда крохотные, разделенные расстоянием общины принялись заново осваивать землю.

Вот тут и случилось удивительное.

С уходом ненависти угасло соперничество. Люди научились чувствовать эмоции друг друга. Появилась возможность просто жить. Не бороться за место под солнцем. Медленно и размеренно познавать себя и окружающее. Довольствуясь лишь самым необходимым, развивать свой талант. Словно трудолюбивые муравьи, тащить свои соломинки в общую кучу.

За каких то полтора десятка лет жители земли превратились в спокой-ных и величавых мудрецов, похожих на сказочных эльфов.

Безмятежностью пропитаны разбросанные среди полей и лугов дере-веньки. Дома похожи на ожившие китайские гравюры.

Над крышами нет труб, а окна светятся теплым медовым светом стек-лянных шаров. Технологии новой эпохи больше похожи на магию. Безвред-ные для хозяев и природы.

В любом жилище путника встретят с улыбкой, приютят, накормят и обогреют.

Я долго скитался из села в село. В моей душе не было спокойствия. Во мне бился пульс старого мира, резкий и настойчивый, давно угасший в ок-ружающих. Он гнал меня вперед.

С годами я все явственнее понимал, что не смогу принять этой кастриро-ванной благости. Не смогу глядеть в лица, спокойные, как у статуй буд-дийских богов. Они помогали не из любви и жалости, а потому что это пра-вильно. Это бесило меня все сильнее. Однажды я не смог сдержать нена-висть, закипавшую в душе.

Заметив, что вокруг все чахнут и болеют, я понял, мой удел одиночество. И решил идти в старый город.

Его я нашел без труда. Полтора десятка лет создание человеческих рук разрушалось в тишине. Серые лабиринты развалин. Обитель забытой не-нависти.

Располагаясь во дворе пустого дома, я тоже не подозревал, что за мной наблюдают человеческие глаза. Не знал, какая участь меня ждет.

Не знал, что я фокус!

Лист закончился. Достаю новый, а исписанный бережно укладываю в папку. На корешке черной краской написана большая четверка.

Такие же папки стоят на грубой полке над столом. Самая тонкая с номе-ром два. С единицей целых четыре.

Как Первый смог выжить в этом аду, когда люди бежали из городов, ставших кладбищами? Когда настало золотое время для падальщиков и хищников. Когда даровая пища кончилась, и стаи одичавших собак, волки и крысы начали драться за каждый кусок.

А он не только выжил, но и собрал настоящий клад библиотеку бумаж-ных книг. Собрал и сохранил от полчищ грызунов забытую за ненадоб-ностью мудрость. Проклятые и похороненные навечно страсти, упакован-ные в картонные саркофаги. Утешение для одиночек.

Пять лет назад для меня было большим потрясением узнать, что я не одинок. Что у меня были предшественники.

Проклиная своего палача, человечество так и не узнало, какой груз он взвалил на себя, став первым фокусом. И даже нам, последователям, он не открыл свое имя. В четырех папках на полке только его теории и инструкции.

Мир устроен так, что света и тени в нем должно быть поровну. И если те-перь крупицы любви разлиты по земле, то остатки ненависти собираются в одном человеке. Как солнечные лучи в фокусе линзы.

Первый предполагал, что со временем фокусов станет больше и наше бремя не будет столь тяжелым. Что ж, возможно. Только за шесть лет я так и не ощутил облегчения. Может быть, просто устал. А может быть первый не прав, и я остался единственным?

С годами я научился сдерживать накопившийся в душе жгучий яд. Но иногда он просто жжет меня изнутри. Заставляет биться головой о стену и ломать все, что попадет под руку. Ненависть к этому миру, к его жителям.

Хорошо, что их лица уже стерлись из моей памяти. Почему я должен пла-тить за их безмятежность?

Ненависть к Первому. Неужели нельзя было найти иное, не столь смертоносное лекарство. Неужели у человечества не было иного пути в будущее?

Проклятый грифель, он снова сломался. И времени почти не осталось.

Я знаю, с рассветом гость отправится на поиски. Он найдет меня и мою берлогу. Уж об этом я позаботился. Подновил множество старых указателей.

Улица за окном едва различима под покровом ив и ясеней, пробивших асфальт. Сколько лет нужно, чтобы от города не осталось следа? Он сопро-тивляется отчаянно. Но уже побежден. Брошен своими хозяевами. Такой же реликт старого мира, как и я.

Восток розовеет. Запели первые утренние птицы. Всматриваюсь в пос-ледний раз в небо, на котором блекнут звезды. Сегодня родится номер Пя-тый, а у бетонной стены появится новый холмик.

Я ненавижу этот мир. За смерть своих родителей. За то, что он выбрал фокусом меня! И все же люблю его. Ведь ненависть и любовь нераздели-мы, как свет и тень.

Теперь я готов к следующему шагу. Достаю из-под стола пыльную раму, затянутую старой газетой. Единственное целое зеркало в окрестностях. Я бережно хранил его для сегодняшнего дня. Зеркало, в которое однажды посмотрит каждый из нас.

Разворачиваю желтую ломкую бумагу. Она осыпается под моими паль-цами. Стираю рукавом пыль.

Разве мир виноват в том, что я не смог найти в нем свое место? Нет, я сам принял на себя это клеймо. И точно знаю, кого сегодня убьет моя не-нависть.

Заглядываю в глубину зазеркалья.

Вижу свое отражение, и понимаю, что всю жизнь ненавидел самого себя!

Алла Северинова / ПАЛЬТИШКО ОТ КАРДЕНА

ХУДОЖНИК-МОДЕЛЬЕР ВИКТОР САМОХВАЛОВ ПЕРЕВЕР-нул очередную страницу толстенного каталога одежды и в изне-можении откинулся на спинку стула… Снова засиделся в мастерс-кой до полуночи. Сквозь полуопушенные ресницы как в дымке видел он безголовый манекен на фоне затейливых обоев, ворох выкроек посреди широченного стола и прямо перед собой, на подставке для чтения, красочный модный каталог.

Благодатная тишина, наступавшая в Доме моделей в этот поздний час, убаюкивала. Переночевать, что ли здесь, как уже не раз случалось ему в су-матошные деньки прогонов коллекции… Виктор сладко зевнул, поудобнее примостил голову на согнутом локте и вдруг увидел сквозь ресничную за-весу какое-то черное пятно. Оно все время двигалось, скользило по глянцу каталога, нельзя было разглядеть его неясные очертания. Ну вот, испуган-но подумал Виктор, доработался до фантомов… это в двадцать пять лет, что же дальше-то будет? Такого, наверняка, не случалось ни со Славой Зайце-вым, ни с Пьером Карденом!

Пятно, тем временем, не исчезало. Приподнявший голову и про-терев-ший глаза Самохвалов, наконец, разглядел в нем полупрозрачный женский силуэт в изящном черном пальто и туфельках-лодочках на точеных нож-ках. В росте легкая фигурка це превышала самохва-ловского мизинца и все время забавно пританцовывала. Приунывший было модельер невольно рассмеялся, отчего она заколебалась сильнее и едва не слетела со страницы. Виктор заметил странную особенность: фигурка неизменно поворачива-лась к нему вполоборота или спиной, так что лицо ее оставалось невиди-мым. Он попробовал схватить фигурку двумя пальцами и повернуть ли-цом, но она выскользнула и снова повернулась затылком. Пальцы же не ощутили никакой плоти, как будто Самохвалов ловил солнечного зайчика.

Модельер механически перевернул каталожную страницу, и фигурка, пританцовывая на бестелесных ножках, мягко перепрыгнула на следую-щую. Он листнул другую, фигурка вновь бабочкой спорхнула с нее.

Пора, пора ца боковую, пробормотал Самохвалов и отодвинул от себя журнал, – а то и вправду свихнешься с этими предновогодними показами…

И мыслями о том, чтобы любой ценой затмить коллег, в которых ви-дишь только своих ярых конкурентов. Подобные мысли вызывают несваре-ние желудка, тихо прошелестел в ответ голосок, кажется, доносившийся с глянцевой страницы.

Виктор застыл и напряженно уставился на фигурку. «Ты? вопросил он мысленно, це решаясь вслух разговаривать с фантастическим пятном. Это выглядело бы уже полным абсурдом.

– Я, именно я, наконец-то, ты меня услышал, – фигурка часто закивала повернутой в сторону головкой, обрамленной блестящей шапочкой черных волос. Затанцевала, запрыгала, словно выражала признательность.

Это коллеги пытаются меня затереть, мысленно возразил он на меткое за-мечание загадочного существа, а я лишь участвую в свободной конкуренции.

– А зачем же ты на днях сказал на закрытом худсовете, что Зинаида Пет-ровна, ведущий модельер, заимствует фасоны у известных кутюрье? сно-ва прочла его мысли нечаянная собеседница и ткнула крошечным пальчи-ком в каталог. – Сам-то ты чем занимаешься?

– Я не компилирую, а изучаю современные модные тенденции, – пробурчал вконец обескураженный Самохвалов вслух и указал на лежавший перед ним лист бумаги с очерченной фломастером женской фигурой. Вокруг нее было на-несено множество повторявших ее изгибы линий. – Я ищу новые линии – и вписываю в общее модное направление, если хочешь, прогнозирую моду.

– Ах, как это похоже на тебя, Виктор Самохвалов, – отдаленным эхом воскликнула фигурка и всплеснула крошечными ручками. – Ты такой ги-гант в собственных глазах, а все остальные – букашки вроде меня!

Да ты и есть букашка-таракашка, мультяшка несчастная, привидение моего бедного, перегруженного работой сознания, кто же еще!

Фигурка остановилась, по-прежнему отворачивая личико, потом танцу-ющими шажками добралась до края страницы, присела и свесила ножки.

– Ах, Витя, Витя, погубит тебя твое тщеславие, – прошелестела она со вздохом. – Ведь, если задуматься, чего ты, собственно, достиг? Сколько ве-щей продалось из твоей прошлогодней коллекции в филиале у речного вок-зала? Одна… Безусловно, модели выполнены превосходно, но вот цены! Ты для кого работаешь, для жен скороспелых олигархов? Обычно это бесфор-менные клуши, – добавила она с ехидцей, – а вот скромной и стройной де-вушке-труженице твои вещицы не по карману.

– Слишком ты строга, несмотря на малый рост, – раздраженно ввернул Самохвалов. – Порхаешь тут и критикуешь! Посмотрел бы я на тебя, если бы побегала с описанием модели между пошивочным и раскройным, а по-том еще заглянула и в производственный отдел… В конце концов, за стои-мость изделия отвечаю не только я.

– Вот и получается, любезный Витя, что вое твои авангардные поиски дают пока что нулевой результат. Далеко еще тебе до твоего любимого Зайцева, тем более, до Кардена. Тешишься тем, что не имеешь собственной квартиры, как не имел ее в молодости Зайцев. И в том только твое с ним сходство? Да покупате-ля нисколько не волнуют жилищные и прочие личные проблемы модельера. Для него, покупателя, важно, чтобы одежда была удобной, красивой и, самое существенное, чтобы он мог без надрыва своего бюджета ее приобрести.

– А ты откуда знаешь, что Зайцев – мой кумир? – озадаченно поинте-ресовался Самохвалов после продолжительной паузы, во время которой проницательно смотрел в затылок фигурке. Что-то ты подозрительно много знаешь… Кто же такая, а?

– А ты догадайся, – лукаво прошелестела та и кокетливо тряхнула го-ловкой. Потом невозмутимо продолжила:

Разве ты не знаешь, что Пьер Карден работал не столько для подиума, сколько для человека из толпы? И сумел одеть добрую половину цивилизо-ванного мира, причем одеть качественно, элегантно и по вполне доступной це-не. Одеждой и парфюмерии от Кардена пользуются даже совсем малоимущие. Например, духи «Бедный Патрик» можно приобрести на мелочную сдачу от повседневной покупки. Запах замечательный, хотя, конечно, нестойкий. Пьер Карден позаботился о бедном человеке. Не о бомже, не выпивохе каком-ни-будь, просто о бедняке, – мини-гостья раздумчиво покачала головкой.– Один беден потому, что здоровье плохое, другой – из многодетной семьи, вся-кие бывают люди. Но у честного человека, даже если он беден, есть достоин-ство, и ему тоже хочется чувствовать себя комфортно… Да где уж тебе, Витя, тягаться с Карденом, решительно подытожила она, если ты работаешь та-кими лекалами, которые славный кутюрье выбросил бы на помойку!

– Ты еще и о лекалах знаешь, – завопил до предела уязвленный Самох-валов и привскочил со стула, – да кто же ты, наконец, такая?! – Он тут же спохватился, приоткрыл дверь в коридор: нет ли поблизости охранника? Услышит, наверняка подумает, что Самохвалов рехнулся – сам о собой разговаривает да еще и орет как зарезанный. Медленно вернулся к столу, протянул ладонь к загадочной фигурке, и та легонько на нее порхнула.

– Да кто же ты, кто, – повторил он тихо и печально, предчувствуя, что невероятное существо вот-вот исчезнет. Оставит наедине с ненасытным, бессильным тщеславием. – Ты так много обо мне знаешь, так верно обо всем рассуждаешь, назови себя на прощанье!

– Мы встречаемся едва ли не каждый день, но ты меня не замечаешь,– свою очередь вздохнула гостья, – должно быть, такие важные птицы как ты никого, кроме себя, не принимают всерьез.

С этими словами она порхнула о модельеровой ладони в переплетную щель каталога и пропала. Самохвалов охватил каталог, долго тряс, перелис-тывал шелестевшие страницы, но напрасно… Он глянул на часы, рывком набросил куртку, выбежал на улицу… и едва успел вскочить в вагон послед-ней подземной электрички.

Утром проспавший, изрядно опоздавший Самохвалов медленно брел ко-ридорами Дома моделей и украдкой вглядывался в лица попадавшихся навстречу сослуживцев. Впрочем, о кем можно обсудить вчерашнее, не рис-куя вызвать поток насмешек и пересудов…

Проходя мимо раскройного цеха, Виктор вспомнил о забытой там папке с технологическим описанием модели. Вошел, прогулялся между столами, высматривал знакомый синий коленкор. В дальнем углу цеха, за деревян-ной перегородкой негромко разговаривали по телефону…

– … снилось, да, отчетливо как наяву. Будто беседую я с нашим авангар-дистом, Самохваловым у него в мастерской… причем стала этакой Дюймо-вочкой и свободно помещаюсь у него на ладони. Зато каким тоном говорю, Валя, поучаю, стыжу за амбиции, при этом все время отворачиваюсь и от-чаянно кокетничаю! Ужасно бестактно, ничего подобного живому Самох-валову я бы высказать не решилась, да он и слушать бы меня не стал… Как ты сказала: душа моя с ним во сне разговаривала? Вообще-то, он способ-ный, мыслящий, если бы еще поменьше о себе воображал… Да ну, тебя. Ва-ля, опять ты на свою излюбленную тему «он и она», а мне теперь неловко будет, если встретимся невзначай…

Самохвалов попятился, вышел в коридор и неслышно прикрыл за собой дверь. Через несколько минут из нее вышла стройная девушка в черном пальто. Бледное, очень серьезное лицо, черные блестящие волосы, постри-женные наподобие шлема, необычайно красивые ноги…

Да ведь это же Лена! Ну да, Лена, конструктор верхней одежды, о которой он разрабатывал прошлогоднюю коллекцию демисезонных пальто. Как часто Виктор советовался о ней в те кипучие месяцы примерок, прогонов, показов, сколько интересных идей они вдвоем воплотили… Умная девушка, что и гово-рить, классный специалист. Самохвалов, помнится, вое время звучал, разви-вал перед ней свои глобальные творческие концепции, а она больше молчала, слушала. А однажды пришла в новом пальто, которое сшила сама, и попроси-ла, чтобы он оценил. И Самохвалов придирчиво сощурился, долго разгляды-вал обнову со всех сторон и резонно заключил: «Чистой воды Карден!»

Та самая Лена… Прическу только изменила. А серьезность на бледном лице все та же. И пальто то же самое, черное, безукоризненно облегающее, с одной единственной пуговицей у ворота.. Как же он не узнал его на вче-рашней призрачной гостье! А саму Лену разглядел только сейчас… Оказы-вается, у запаренных текучкой конструкторов одежды бывают фигуры, о которых долговязые нескладехи-манекенщицы могут только мечтать.

И этой импозантной умнице Лене он, Самохвалов, снится по ночам…

Он рывком пригладил короткий /под Зайцева/ ежик волос, вышел из укрытия на лестничной клетке и шагнул навстречу девушке:

– Лена, привет, давненько не видались, – выговорил как можно более легко и непринужденно, – все хочу к тебе заглянуть, да замотался и не знаю, в какой ты сейчас мастерской…

– Здравствуй, Витя, – она смутилась, отвела глаза. Но потом пересили-ла себя и задумчиво проговорила, – конечно, тебе некогда, ты ведь теперь знаменитость: интервью для прессы, закрытые показы…

– Да, я очень занят и жалею, что так давно не видел тебя, – веско внес яс-ность Самохвалов, – тебя, такую сногсшибательную в твоем улетном пальтиш-ке от Кардена! Если не возражаешь, можем вместе отпраздновать Новый год.

Не возражаю, после минутного раздумья кивнула Лена, не ведавшая о самохваловских прозрениях. Она улыбнулась, впервые за все время их знакомства. И мгновенно стала другой. Задорно-кокетливой, удивительно похожей на вчерашнюю гостью…