Текст книги "Реальность фантастики №01-02 (65-66) 2009 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Вахтангишвили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

Синтетизм. Информационно-синтетическое общество. Общество, где прогресс доведен до абсурда. Абсолютный прогресс.

Здесь нельзя заразиться даже самой банальной простудой. Нельзя по-пасть под машину или вывалиться из окна. Здесь тебя никто никогда не убьет, и даже покончить с собой невозможно: стены мягки, дыры в полу поглощают воду, а яд и взрывчатка в синтезаторе не предусмотрены.

Общество абсолютной свободы. Абсолютного равенства. Абсолютной стабильности.

Общество, где все абсолютно и все доведено до абсурда.

И где все люди одиноки.

Или только кажутся одинокими? Санчес счастлива. Многие из моих случайных компаньонов были счастливы. Несчастен лишь я один.

Но я ведь знаю себя одного! Санчес не спутница жизни. Для меня она вообще не есть человек. Для меня Санчес – партнер по игре, и я не знаю, что у нее на душе.

Быть может, она живет в соседней квартире, за этой стеной. А может – ее нет вообще. Пробить мои стены невозможно, а значит, мне никогда не узнать истины.

Я закинул голову, поймал ртом струю, начал с жадностью глотать горячую воду. После того, что я сделал в Самарканде, болезненно хотелось помыть-ся – казалось, что вся моя кожа в пыли. Но пыли не было – и быть не могло.

Почему же я одинок?

Почему прогресс и свобода за без малого тысячу лет уничтожили обще-ство? Общества больше не существует. Есть только совокупность людей.

Я хочу сломать этот мир. Хочу вырваться из этих стен. Хочу идти по ули-цам Настоящего Самарканда, и хочу, чтобы меня до смерти забил в отделе-нии узбекский сотрудник милиции.

А впрочем, это бред. Запуганная русская женщина, живущая в Узбекис-тане двадцать первого века, не смела бы даже мечтать о подобной жизни. Миллиарды людей тысячи лет умирали от голода и болезней, холода и ог-ня, мечей и пуль. И с моей стороны это – скотство, низость, подлость – не-навидеть информационно-синтетическое общество.

Ведь здесь смерти нет.

Здесь равенство и свобода, и в то же время абсолютная индивидуаль-ность каждого.

Здесь люди автономны. Здесь никто ни от кого не зависит. Никто нико-му и ничем не обязан. А от того – не нужен.

Я не нужен Санчес, а Санчес не нужна мне. И я никогда не поверю, что ее счастье искреннее.

А, плевать!

Я выключил воду, и, мокрый, распаренный, пошел в сетевую комнату. Синтезатор уже успокоился, и на столе лежал большой красный шар, под которым возникла лужа прозрачного сока. Но я не хочу есть арбуз, который никогда не был зернышком.

Я хочу уничтожить этот мир! Взорвать мою квартиру, и оказаться там, в Нас-тоящей Праге. Пускай больной и голый, пускай беззащитный. Но я хочу при-коснуться к настоящим камням, и вдохнуть настоящий, естественный воздух.

Сейчас я начну разрушать!

Холодная война прекрасна. Прекрасна уже потому, что здесь всегда есть хотя бы иллюзорные боль и страх. Палец на кнопке, глаз у прицела, мозг на-готове – любая секунда для этого мира может оказаться последней, и толь-ко на моей памяти ядерные войны здесь начинались четырнадцать раз.

Так… Вселяюсь в президента США.

Режим полного повиновения.

Приказ о начале ядерных бомбардировок Советского Союза. Вот так…

Пусть стрелы Свободы и Демократии поражают Москву и Ленинград, Прагу и Бухарест, Белград и Гавану, а вместе с ними – Пекин и Шанхай, Улан-Батор и Пхеньян. И пусть обратно летят стрелы Равенства и Спра-ведливости, и пусть горят в белом пламени Нью-Иорк и Чикаго, Париж и Лондон, Токио и Сеул, Бангкок и Гонконг. Не выживет никто.

Покончить с собой, уничтожив весь мир! А по сути – просто сорвать злобу.

Ну а когда я понимаю, что ракеты запущены, и что Конец Света не оста-новить, я пускаю пулю себе в лоб, и обсервером сажусь на крышу Эмпайр-Стейт-Билдинг – к подножью шпиля.

Сейчас я буду наслаждаться зрелищем краха цивилизации. Наслаждать-ся тем, что могло бы предотвратить синтетизм. Ведь эта война уничтожит все живое на Земле шесть с половиной раз. Да, только сначала надо замед-лить время стократно.

Итак, над Нью-Иорком возникает ракета. Крошечная черная точка, па-дающая из-за пределов атмосферы, оставляя за собой белый след. Навер-ное, ничего особенного, и снующие внизу ньюйоркцы даже и не заметят ее.

А потом на небе зажигается второе солнце, еще более яркое и прекрас-ное, чем первое. Я в этот момент ныряю в пропасть нью-йоркских улиц.

Что такое ядерный взрыв? Это мощность, эквивалентная мощности трех миллионов тонн тротила – подобной горой можно засыпать всю эту улицу. От одного только света воспламеняются углеводороды, а на стенах домов и асфальте навсегда отпечатываются тени. Наземный ядерный взрыв остав-ляет воронку глубиной триста метров, а воздушный убивает все живое на полторы сотни метров в глубь земли.

Первым земли достигает свет, и весь мир погружается в белое сияние. На деревьях обугливаются листья, на птицах – перья, на собаках – шерсть, а на людях – одежда и волосы. Глаза выгорают даже у тех, кто смотрел в этот момент в землю. Световая волна достигает земли моментально.

Полминуты моего времени, и доли секунды виртуального я жду, когда придет тепловая волна, и эта волна уничтожает все живое. Нет ни огня, ни дыма, ни предсмертных криков, но когда третья, ударная волна достигает земли, на нью-йоркских улицах стоят лишь обугленные скелеты.

Стоят потому, что кости еще не успели упасть.

И вот,наконец, ударная волна. Небоскребы Манхэттена нагибаются и клонятся к земле, как степная трава в грозовом порыве, а потом здания ру-шатся. Грандиозные башни по четыреста метров высотой странно деформи-руются, вытягиваются, как будто разжижаясь, и превращаются в струи пы-ли, которую ударная волна уже разносит над Атлантическим океаном. Че-рез несколько секунд здесь не останется ничего.

Но я не хочу.

Когда волна уже почти коснулась земли, почти обратила в песок мосто-вые, я перехожу в мат-онлайн.

Спустя неделю виртуального времени я лежал на дне бездонной ворон-ки, некогда называвшейся «Каир», и смотрел то на остовы Египетских пи-рамид, почти не пострадавшие от взрыва, то на затянутое пылью небо.

Земля мертва. Земля уже остыла. На Земле нет ничего живого, и только юзеры самозабвенно изображают радиационных мутантов в за-сохшей сельве.

Я сорвал злобу. Я уничтожил весь мир лишь для того, чтобы мне стало легче. И как – стало ли? Стало ли? Стало ли?!

Ни на секунду… Мое бешенство только злей. Я помню, чем закончился погром в Самарканде: «Все несохраненные данные будут при этом утеря-ны». Как бы их сохранить! Но нет. Через пять или семь часов вновь здесь начнут сновать потертые машины, вновь начнут что-то кричать арабы в бе-лых галабеях, вновь тупые туристы из всех стран мира будут с остервенени-ем жать на кнопки фотоаппаратов, указывая пальцами на верхушки Египе-тских пирамид, и восхищаться дыханием «вечной пустыни»…

Я не в силах сломать этот свет. Я просто не в силах… Шестикратно унич-тожить жизнь на Земле – это не катастрофа. И то, что я сделал только что, делается как минимум в пятнадцатый раз.

Проклятие…

– Аури !

Я и не заметил, как закрыл глаза, а теперь, разомкнув веки, увидел Сан-чес, как всегда самодовольную и капризную, уверенную и бесстрашную. Санчес висела надо мной, глядя вниз – мне в лицо.

– Что тебе надо?

Аури, да что ты, прямо? Вчера Самарканд погромил, сегодня весь мир. Завтра, того и гляди, хакнешь Систему.

– Я бы с радостью. Если бы я умел…

Слава Богу, что ты не умеешь, – засмеялась Санчес, – слушай, Аури, тебе надо что-то делать. Сходи к психологу! Фрейд, или Юнг, или Фромм – примут. Или лети на Тибет, учись искусству медитации, осво-бождению души. Или…

Да пошла ты! заорал я, вскакивая, и попытался ткнуть Санчес кула-ком в живот, но она без труда уклонилась, отбив мою руку ногой.

– Да что ты нервничаешь, Аури? ! Все ведь нормально, а? – она перевер-нулась, и села на дно воронки рядом со мной.

– Что тебе?

– Аури, я от тебя ведь не отстану! Давай-ка лучше расскажи мне, что тебя тревожит. Неужели ты так бесишься от того, что тебе не нравится наш мир?

Ты не поймешь.

– Да все я пойму, Аури! Рассказывай!

– Нет, ты не поймешь. Потому что если бы ты могла понять, ты бы по-няла меня сразу.

Да брось.

– Отвяжись! Санчес, оставь меня! Ты мне противна!

– Да ну?

Ты обывательница. Таких, как ты, в девятнадцатом вскс русскис на-зывали «мещане».

Весело, весело… Это я-то мещанка? И почему?

– Потому, что тебе нравится это противоестественное, информационно-аналитическое общество.

Ага, вот как… Значит, «мещанин – это тот, кто доволен своим миром». Так? Но если я – мещанка, то ты – дурак. Чем тут быть не довольным?!

– Не для твоих мозгов!

– А все-таки расскажи. Тебе не нравится, что ты одинок, и тебя окружа-ют мещане? А ты мог бы…

– Замолчи, Санчес… Хорошо, я тебе расскажу, чтобы ты наконец остави-ла меня в покое. Так вот, знаешь, зачем я разгромил Самарканд? Я сделал это потому, что он ненастоящий. Я разрушил его потому, что его попросту нет. Ну? Я же говорил, что ты не поймешь!

– Так, Аури, это уже интересно! – воскликнула вдруг Санчес, – пойдем отсюда в более приличное место. А?

– Нет.

– А кто тебя спросит! – прикрикнула Санчес, а в следующую секунду пыль сменилась светом, а холод – теплом.

Теперь мы сидели в тех же позах на белоснежном песке, в тени кокосо-вых пальм, и над нами лежало темно-синее небо с белым экваториальным солнцем, а перед нами подрагивала теплая и чистая лагуна.

На наших телах не было никакой одежды, и вообще в окружающем нас мире не было ничего искусственного или рукотворного. Здесь все было ес-тественным, кроме лишь одного – самого этого мира.

– Значит, Аури, мир «ненастоящий». Да?

– Да, – обессилено ответил я, отдыхая глазами на теплой пульсирую-щей синеве лагуны – до чего же приятный цвет! Необитаемый остров в По-линезии один из самых лучших миров, которые только бывают. Впрочем, я здесь раз третий или четвертый.

– Но вот, Аури, объясни тогда мне: а почему этот мир нереальный?

– А ты разве сама не знаешь? Все эти миры – виртуальные, и никто это-го от нас не скрывает.

– Да я не о том. Смотри, – Санчес зачерпнула ладонью горсть песка, про-пустила сквозь пальцы, и протянула ладонь мне – на коже остался десяток песчинок. Я пригляделся, и понял, зачем Санчес показывает мне их каждая песчинка отличалась размером, цветом и формой, – видишь? Синтезируй у себя в квартире сахар, и увидишь, что реальный сахар ничем не лучше вирту-ального песка. Хочешь истинных звуков – сравни свой голос здесь и там. Хо-чешь истинных запахов понюхай рыб в этой лагуне, и поймешь, что они пахнут ничуть не слабее и не приятнее, чем селедка из синтезатора. А если этот мир ничем не отличается, и ни в чем не уступает реальному, так какая, по большому счету, разница – настоящий он или не настоящий?

Это так, согласился я, но меня путает и злит другое. Скажи, веришь ли ты в то, что такой остров был? Веришь ли ты, что существовал Самарканд? Ве-ришь ли ты, что Египетский пирамиды, пережившие ядерный взрыв – когда-то действительно были? Я ненавижу этот мир за то, что все, абсолютно все здесь мо-жет оказаться иллюзией. Я реален это все, что я могу сказать наверняка. Пони-маешь, Санчес, – я перешел на шепот, – я не уверен даже в том, что ты есть.

– Вот здрасьте! – Санчес всплеснула руками, и даже рот открыла от удивления, приехали! Ты хочешь, чтобы я на тебя обиделась, так что ли? Как это меня – и нет?

– Смотри – боты ничуть не уступают юзерам. С каждым из них, абсо-лютно с каждым, можно говорить, как с живым человеком. У каждого есть свои чувства и переживания, своя боль и судьба, свои чаяния, свой харак-тер. Так неужели же тот, кто создал сто двадцать миллиардов характеров и сто двадцать миллиардов судеб, не смог бы создать тебя?

– Да что ты городишь?!

– Ну хорошо, – я натянул улыбку, пытаясь изобразить как можно боль-ше ехидства, – докажи мне, что ты не бот. Давай!

– Ну слушай, Аури, не наглей. Ведь я могу точно так же сказать, что ты бот!

– Можешь. А я никак не смогу доказать обратного.

– Почему же? Если тебя назвать ботом, ты обидишься.

– Во-первых, я не обижусь…

– А я вот обиделась. И сильно, Санчес сделала вид, что отворачива-ется, но вместо этого только ближе придвинулась ко мне.

– А во-вторых, Санчес, сказала бы ты Цезарю, что его нет, так он бы не просто «обиделся», он бы тебя на Арену послал в голом виде.

– И посылал, – призналась Санчес, – так и начался мой взлет на Арене. Может, еще и до Первой Тысячи дойти успею. Но неужели ты не веришь в то, что я есть?!

Я верю. Но меня одолевают сомнения. Пойми: иногда я боюсь оказать-ся единственным живым существом во Вселенной.

– А все-таки, Аури, с тобой явно что-то не так. Пошли к Фромму!

– Нет, Санчес. Расскажи мне лучше про свою квартиру. У тебя там три комнаты, ванная, кровать, синтезатор, нет окон и дверей тоже…

– Аури! – Санчес вскочила, и глаза ее вспыхнули, но тут же она снова села, – да ты, Аурелиано, оказывается, хам, каких мало! Не ожидала я тако-го! Полезть к юзеру с расспросами о том, что у него в Реале! Я возмущена!

– Радуйся. Я стал ближе к мысли о том, что ты не бот.

– Слушай, Аури, хватит наглеть, а? Я ведь и уйти могу.

– Уходи, – кивнул я.

Да черта с два! – прикрикнула Санчес, и вдруг подалась вперед, обня-ла меня за плечи, и, сев верхом, повалила, – и этого ты тоже не хочешь потому, что меня нет? – ее тело было объемным, гладким, упругим, и таким приятно теплым. На секунду мне захотелось сделать то, что она хочет, но вместо этого я сказал:

Именно.

– А зря, Аури. Я же есть! Я есть!

– Но мне неприятно думать, что ты где-то там. Быть может, нас разделя-ют тысячи километров. Я бы с радостью сделал это с тобой но именно с тобой. С тобой, а не с машиной. Так что отпусти!

– У, какой же ты сложный, – Санчес выпустила меня, и легла рядом со мной на песок, – пойду завтра к Калигуле.

– Иди.

Мы лежали на песке, и песок грел – я кожей чувствовал каждую песчин-ку, которых здесь миллионы! Теплые лучи пронзали нас, грея кожу и внут-ренности, и я думал о том, что это Солнце ничем не отличается от настоя-щего. Но настоящее Солнце – я ведь не видел его!

И может быть и Полинезия, и Самарканд, и Донецк – все это существу-ет лишь виртуально. Лишь в воображении того, кто написал все это. Что, если Земля мертва? Если там, за пределами наших квартир, лежит ледяная пустыня, где Солнце не греет, а жалит, и где среди голых камней не оста-лось ни единого намека на жизнь.

Интересно, какой сейчас год? спросил я, скорее у неба.

– Две тысячи восемьсот какой-то, – ответила Санчес, и замолчала.

– Две тысячи восемьсот?

– Ну да. Синтетизм наступил году наверное в две тысячи двухсотом, я родилась уже при синтетизме и ни разу в жизни не встречала юзера, жив-шего до синтетизма, а значит, сейчас не раньше две тысячи восьмисотых или девятисотых.

Или много позже. Ведь прогресс стал абсолютным, и дальше развиваться просто некуда. Понимаешь, в чем дело, Санчес – ведь могло пройти и десять миллионов лет. И пройдет еще сто миллионов – а мы ни о чем не узнаем.

– Люди теперь живут триста лет, и в двести девяносто молоды, как в шестьдесят.

– Мне, я думаю, лет тридцать пять. А тебе?

– Не хами, – Санчес отвесила мне подзатыльник, – а вообще-то, Аури, ну какая тебе разница – с машиной ты или со мной? Ведь машина передаст тебе ощущения от меня. От меня, и ни от кого другого!

– А как ты думаешь, Санчес, – говорить о сексе я не хотел, – кто всеми нами управляет?

Откуда мне знать?! Думаю, никто. Да и кто может?

– Мне кажется, есть избранные. Какие-нибудь модераторы и админы. И вот они, управляя всеми нами, греются на настоящем песке и любуются на настоящие Пирамиды. Наверное, им…

Им ужасно! Ведь они могут, например, утонуть вот в этой лагуне. А мы – не можем. Понимаешь: смерти нет!

– А я бы лучше умер – но хоть один раз по-настоящему.

– Так! – Санчес одним движением вскочила на корточки и встала, схва-тила меня за руку и заставила подняться, Аури, ты невыносим! И если так, я буду выбивать из тебя эту дурь.

– Каким образом, любопытно?

– Как? Я покажу тебе, как надо жить! Я тебя научу! Так что…

Не хочу я…

– А кто тебя спросит! Пошли на Арену?

– Да мне твоя Арена…

– Не отпирайся, – Санчес на секунду замерла, а глаза ее остекленели-влезла в меню. Она успела воскликнуть: «Я покажу тебе семь кругов Рая!», и вместе мы покинули Полинезию.

Культурную программу Санчес сочинила мгновенно, но этой програм-мы, я понял сразу, хватило бы на несколько недель. Она пообещала сводить меня на Арену, в Рай, в Ад (если я захочу), к Клеопатре, в церковь, на лите-ратурное моделирование, в мир снов, и еще Бог знает куда.

К чему мы и приступили немедленно.

На Арене решили драться три раунда и «без поддавков». Я на Арене был абсолютным новичком, Санчес же по трем видам боя рукопашному, хо-лодному и огнестрельному, балансировала на грани Первого Миллиона, и только по магии была не более чем в первых десяти-двадцати миллионах. Ее на Арене уважали, и почитали поединок с ней за честь, но Санчес сказа-ла, что сегодня она дерется со мной. В первом раунде она настроила себе од-ну, а мне три жизни, себя снарядила в самурайские доспехи и вооружилась катаной, а мне дала короткий лук и шпагу. Сражались мы не очень долго, и в первую жизнь я растратил все стрелы, но так и не смог ее достать, она же настигла меня и обезглавила. Во вторую жизнь я опять пытался ее подстре-лить, и, похоже, случайно, попал ей в бедро – в упор, что меня не спасло-она метнула катану, и отсекла мне руку. Наконец, в третью жизнь я сумел догнать ее, хромавшую и обессиленную, и вонзить шпагу ей в живот. А впрочем, мне так кажется, она просто поддалась.

Во втором раунде мы сидели в окопе, она с пулеметом, я с огнеметом, и косили наступавших ботов. Очереди разрывных пуль резали их тела на кус-ки, а под струей огнемета они и правда очень красиво горели. Наконец, кто-то забросил в наш окоп гранату, огнемет взорвался у меня в руках, и горел уже я. Правда, с выключенной болью это было даже красиво – смотреть на поле битвы сквозь огонь. Санчес, впрочем, перебила всех и одна.

Наконец, в третьем раунде Санчес, вооруженная силой огня, и я воору-женный силой холода, столкнулись с ядерным магом из Первой Тысячи, за пару минут уложившим нас обоих.

Но в целом бои на Арене мне очень понравились. А больше всего понра-вилась Санчес ловкая и бесстрашная, сильная, непобедимая. Она могла иногда увернуться от пули, и совершенно свободно владела искусством боя с мечом или без меча. Но даже тот ядерный маг не сравнился бы с ней во владении собственным телом. Я завидовал Санчес.

После Арены мы отправились в Рай, и долго лежали там в тени нежно-зе-леных незнакомых деревьев, и наслаждались блаженством. Принцип работы Рая я знал – здесь просто стимулировался центр удовольствий,и от того действительно становилось прекрасно. Чистое блаженство, без причины, без примеси, без сомнения и желания что-то делать еще. Разумом я уверял себя, что это отвратительно, и вспоминал тех крыс, но все равно продолжал нас-лаждаться. Впрочем, через пять часов нас изгнали из Рая, заявив, что мы мо-жем лежать тут вечно, и в конце концов умрем от голода или жажды.

– Ну что, Аури, скажи, что там здорово?

– Да уж, – вздохнул я, поняв, что пять часов моей жизни убиты не по-нятно, на что, пошли в Ад?

В Аду, в черной пустыне мертвых камней и огненных струй, стимулировал-ся центр страдания, и я разом испытывал страх, отчаяние, стыд, депрессию, ис-терику, ненависть, зависть, отвращение к себе и к миру, да еще и физическую боль. Санчес не выдержала в Аду и двадцать минут, я же терпел два часа. А вый-дя вслед за ней в город, я почувствовал, что в Ад стоит заходить снова и снова.

Город оказался Сан-Паулу двадцать второго века. Меня и правда окру-жали небоскребы по пятьсот этажей, светящиеся в небе вывески компью-терных корпораций – производителей виртуальной реальности, и далеко-далеко, между башен, поблескивало тусклое Солнце. Я и Санчес стояли в чистом, пустынном дворе, и перед нами была лестница, ведущая к окну на шестом этаже и надписи: «Молельный дом технотеистов».

– Пойдем? – спросила Санчес.

– Нет, не хочу. Сходи одна, а потом расскажешь. Я пока отключусь и пойду поем.

Еще час или два я сидел в квартире, уплетая виноградных улиток и пе-кинскую утку, и переваривал не столько еду, сколько впечатления.

Я помнил, как вонзил шпагу Санчес в живот, и как она замерла, выгнув-шись и закинув голову. Как у нее пошла кровь изо рта и носа, и как она упала к моим ногам. Она никогда не отключает боль. Она совершенна и умеет жить.

Санчес… Этот мир для нее. Она правит этим миром. А я – напротив, жерт-ва синтетизма. Но что делать – ведь в каждом обществе есть люди, не способ-ные жить по законам этого общества. Изгой, отшельник… И просто дурак!

Внезапно, я поймал себя на мысли, что хочу видеть Санчес здесь. Вот прямо здесь, на этой кровати. Хочу видеть ее такой, какой видел в Полине-зии – сильной, молодой, здоровой. Прекрасной и несовершенной. Наслаж-даться этим телом, таким объемным в моих руках, этой кожей, гладкой, крепкой и теплой. Живым теплом… Которого я не ощущал никогда.

И что мне мешает переспать с ней там? Ничего. Дурацкий принцип, отв-ращение к полову акту со сложной машиной. Вот если…

Она прекрасна! Нет слов. И я хочу снова драться с ней на Арене! Хочу убивать ее вновь и вновь. Ведь это действительно сексуально! Не зря одна из моих спутниц, не помню, как ее звали, помешанная на сексе и не призна-вавшая никакой одежды, любила вспарывать себе живот, и показывать мне, что у нее там.

Хочу убить Санчес в Сети.

И хочу сойтись, сойтись с Санчес но уже тут, в Реале.

Доев, я вышел в Сеть, и сразу застал Санчес в Стамбуле времен Османс-кой империи. Оттуда мы отправились в Рим второго века, а оттуда в Афины времен эллинизма. Вскоре мы сидели на белоснежной террасе, ды-шали бризом Средиземного моря, отдыхая глазами на сложных и изящных очертаниях скал, и на белых гребнях волн, разбивающихся об эти скалы и о нос дремлющей у берега голубоглазой триремы.

– Я, Аури, зато узнала, кто такие технотеисты.

– И кто?

– Сектанты, ты был прав. Причем они считают себя «единобожниками», и не относят свое учение ни к христианству, ни к исламу, ни к иудаизму. Ну так вот, слушай – технотеисты являются порождением прогресса. Они пы-тались адаптировать религию к реалиям «Термоядерной революции» двад-цать второго века. Их еще называли тогда «атомные клерики». И учение их базировалось на трех основных принципах. Тебе интересно?

– Да, да, – закивал я, удивившись, что мой лед и злоба дали трещину.

– Первое, что они утверждали: мир – это полностью замкнутая в себе, автономная система, потому что таким его создал Бог. Иными словами, мир можно полностью, от начала и до конца, объяснить его внутренними зако-нами, но это не отменяет божественного творения.

Вот как.

– Отсюда следует второе: если Бог вмешивается в жизнь этого мира, он подчиняется его законам. Чудес не бывает! А отсюда следует третья, глав-ная формула технотеизма: «Все в мире делается по воле Божьей руками людей». Мне их священник, доктор синтетических наук, даже кое-что тол-ковал из Библии. И приводил пример, что Туринская плащаница – это, на-деюсь, ты знаешь, что такое – так вот, что Туринская плащаница радиоак-тивна. То есть представь: Воскресение Христово сопровождалось ядерной реакцией! Можешь такое представить? Но поговорить с ним я не успела: истек отчетный период, а начинать все сначала мне уже было лень.

– Интересно.

Ага. Ну что, куда дальше?

Дальше мы отправились к Таис Афинской, в ту же Грецию, но уже вре-мен Александра Македонского, и вскоре снова шли по белым афинским улицам, мимо теплых домиков, увитых виноградной лозой, мимо Акрополя с белоснежным Парфеноном на плоской вершине, спустились к берегу, где

застали саму гетеру – Таис Афинская, невысокая и очень красивая девуш-ка с медной кожей, роскошными черными волосами и исключительно ши-рокими бедрами, лежала на песке, отдыхая после непременного у древних греков морского купания…

Там, на этом песке, я первый раз познал страсть женщины, а точнее, страсть умной машины. На следующий день Санчес обещала сводить меня к кому-нибудь еще, но я ответил, что не хочу:

– До сих пор противно.

Последующие пять или семь дней мы провели вместе, и обошли множе-ство миров. Мы каждый день дрались на Арене, и наслаждались невероят-ными картинами мира снов, мы становились зверями и птицами, рыбами и микробами, мы моделировали великую классику дальнего прошлого, и Санчес, бедная, простая, наивная Санчес, искренне верила в то, что откры-вает мне что-то новое.

В этом мире нет новизны. И поток впечатлений способен лишь забить мою тоску, похоронить ее под грудой чего-то, но не уничтожить совсем.

И вот уже я и Санчес вновь грелись в лучах полинезийского солнца, ле-жа на теплом песке, белом, как снега Московии, и вновь Санчес говорила со мной о том, нравится ли мне этот мир.

– Ты хочешь знать, – отвечал я, – стал ли я после всего этого лучше от-носиться к нашему информационно-синтетическому обществу? Что ж, я отвечу: не стал.

– Почему?! – едва не вскричала Санчес, и я понял, что сделал ей очень больно. Она вдруг поняла, что ее семь кругов рая пошли прахом, и что все ее усилия тщетны. А может, она поняла что-то совсем другое.

– А с чего я должен был изменить отношение к миру? Я стал лучше от-носиться к тебе. Но только к тебе. Я готов странствовать по мирам с то-бой – но только потому, что с тобой мне будет не так одиноко и холодно.

Так чего тебе не хватает, я не могу понять?! воскликнула Санчес, чуть не плача.

– Тьмы.

– Так сходи в Ад.

– Это не то… Совсем не то. Как же тебя объяснить… Санчес, дело в том, что… Все эти бои на Арене, прогулки в мире снов, блаженство в Раю и муки Ада, беседы над Эгейским морем – это… Это сказка. Но когда я возвращался в Реал, чтобы есть или спать, меня брало отчаяние. И хочешь знать, от чего?

– Да?

– Я хотел тебя. Я хотел, чтобы ты оказалась в моей квартире. Ты – жи-вая, материальная. Чтобы мы жили вместе меж этих стен. Чтобы простран-ство квартиры было для нас двоих, а не для меня. А еще знаешь ли ты о том, что ты способна рожать детей?

– А еще я бы заразилась чем-нибудь, и умерла бы. А следом бы умер ты и эти рожденные дети. Наше «внеобщество» – это единственная система, при которой все могут быть счастливы. Ты можешь понять, что смешай лю-дей – и люди буду резать друг друга, заражаться один от другого, достав-лять друг другу страдания? Представь себе только, что я, я-реальная, уми-раю у тебя на руках.

Санчес, вот что… Мы знаем друг друга уже очень близко, и я прошу, не называй меня хамом. Мне просто очень важно это узнать.

– Что узнать? – Санчес говорила как-то обессилено, и я подумал, что мне надо было сказать неправду.

– Санчес, а все-таки расскажи мне про свой Реал. Про то, что у тебя есть не в Сети.

– Ладно, Аури! – произнесла она уже тверже, а дальше я понял, что она отключила эмоции, и говорила теперь ровно и холодно, я расскажу тебе все. Я унижусь. Слушай. В Реале у меня есть квартира – куб с мягкими желтыми стенами. Без окон и без дверей. Три комнаты. В одной комнате – кровать, без одеяла и всегда чистая, и синтезатор, делающий еду из воздуха, на котором зе-леными буквами написано «Экономьте атомы!». В квартире всегда тепло и свежий воздух. В другой комнате – душ, чтобы я могла быть чистой, и туалет. Ты знаешь, что делают в туалете? Должен знать. А третья комната – темное помещение, пронизанное лучами. Оттуда я выхожу в Сеть. У тебя так же?

– В точности!

– Что ты еще хочешь узнать?

– Санчес, скажи мне тогда другое: какая ты сама в Реале? Как выглядит твое настоящее тело.

– Мое тело в Реале выглядит омерзительно. Гораздо хуже, чем твое. И сейчас я расскажу тебе таких мерзостей, что ты будешь ненавидеть Реал. Хочешь?

– Хочу.

– Тогда слушай. В Реале я, во-первых, потолще. Сильно потолще. Во-вторых, у меня очень плохая кожа: сухая, неровная, с морщинами и прыща-ми. Знаешь, такая серая и ломкая? И, наконец, там, в Реале, я стара.

– Стара?

– Мне, на самом деле, лет двести. Я ближе к концу, чем к началу, а ко-нец, я знаю это, неизбежен.

– Ты старая? – переспросил я, – да разве…

– Нет, конечно, в мире Холодной войны в шестьдесят лет женщина выг-лядит старше, чем я сейчас, в двести. Но я старше тебя в пять раз. Тебе про-тивно?

– Нет… – ответил я, а сам почувствовал несказанную радость при мыс-ли о том, что никогда даже не целовался с Санчес. И что ее прекрасное и не-совершенное в Сети тело в Реале серое, толстое и старое.

Но это еще не все. Главное вот что: уже сотню лет я хромая.

– Хромая? Как это? Это же невозможно! Ты не могла родиться с дефектом!

– Нет. Я родилась здоровой, и сто восемьдесят лет назад мое тело было почти таким же, каким ты видишь его здесь и сейчас. Но лет сто назад я пос-кользнулась в душе, и, не могу понять как, сломала ногу. Нога просто пере-ломилась, как палочка. До сих пор я отчетливо помню, как я несколько ча-сов валялась на полу, корчась от боли, а потом ползала до кровати и лежа-ла там. Представь себе: два месяца я не могла встать. Два месяца я не выхо-дила в Сеть. Два месяца я была абсолютно одна. Единственным голосом, который я слышала, были мои собственные мысли. Я ела раз в два-три дня, так как путь к пульту синтезатора, ползком, доставлял мне невыносимую боль. Реальную боль. Я не могу понять, как, но одна и та же боль в Сети дос-тавляет наслаждение, а в Реале заставляет корчиться и плакать. В Сети я до этого сотню раз ломала ноги, даже бедра, но мне это было приятно. В Реале же… Тебе не поянть. И вот представь: два месяца боли, голода, грязи и оди-ночества. Два месяца вне жизни. Мне потребовалось пройти это, чтобы осознать: я люблю Сеть. Я ненавижу Реал. Ведь в Сети смерти нет. Вооб-ще нет. Умереть можно только вне Сети – в проклятом Реале. Ты видишь, что сделал со мной Реал даже при синтетизме? А представь, что Реал мог сделать с тобой, если бы синтетизм не наступил?

– Но…

– А еще я расскажу тебе историю о смерти. Ты ведь никогда не знал, что такое реальная смерть. А я знала. Давай расскажу. Лет сто пятьдесят назад у меня была подруга под ником Клодия. В те времена была мода на кибер-панк, и мы дни и ночи проводили в Тиба-сити. Меня тогда звали Когаши-ма, и я была шлюхой-самурайкой на ночных улицах. С тех пор ненавижу японцев. Ну а Клодия она была рукотворной вампиршей, возникшей в результате каких-то генетических реакций. Она летала между небоскреба-ми, убивала людей, пила кровь, и уверяла меня, что она бессмертна. Но од-нажды она просто не вышла в Сеть. Не вышла она и на следующий день, и на следующей неделе, и вообще никогда. Ее просто не стало.