Текст книги "Реальность фантастики №01-02 (65-66) 2009 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Вахтангишвили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)

Илья Буяновский / НОВАЯ УТОПИЯ

В И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дере-ва жизни, и не стал жить вечно.

Книга Бытия, глава 3, стих 22

МОЕЙ КВАРТИРЕ ТРИ КОМНАТЫ, И НИ ОДНОГО ОКНА.

Двери у меня тоже нет. Есть только приплюснутый сверху парал-лелепипед нспроницасмых стсн, обитых мягким желтым покры-тием, да тонкие, прозрачные перегородки между них. Есть важная, где я навожу чистоту. Есть главная комната, в которой я сплю и ем. Есть еще… О третьей комнате я расскажу позднее.

И каждый день, из года в год, всю свою жизнь, я просыпаюсь на белой посте-ли, всегда чистой до хруста, и раз за разом иду к синтезатору готовить завтрак.

Я живу в этой квартире столько, сколько я себя помнк), и никогда мое те-ло не покидало этих стсн. Я живу абсолютно один, и линп, опять и опять за-девая рукой эти незыблемые преграды, я задаюсь одним и тем же вопросом:

А как я вообще попал сюда?

Мои дни одинаковы, как капли воды, падающие из не до конца закрыто-го крана в душевой кабине, а вся моя жизнь сытна и безопасна, но я…

Я живу. Это все, что тут можно сказать.

И вот уже в которой раз я просыпаюсь, свешиваю ноги, и касаюсь вечно теплого пола. Отталкиваюсь рукой от кровати, и иду запускать синтезатор. Сегодня, как и в любой из этих бесчисленных дней, меня ждет сытный завт-рак, и я удивляюсь, каким образом я не разжирел за все эти годы.

Синтезатор вытянут вдоль стены перпендикулярно кровати, и представ-ляет собой длинную трубу, одним концом выводящую к столу, а другим к пульту управления, и украшенную ярко-зеленой надписью, призываю-щей меня возвращать в синтезатор остатки пищи в целях экономии атомов. Что я, впрочем, и делаю – не хватало еще, если человечество переведет все атомы во Вселенной.

Каждый день я вижу эту надпись, и каждый день задаю себе один и тот же вопрос:

А есть ли оно, человечество?

И если есть, то неужели все оно живет в этих камеппых ящиках, не поки-дая их пределов?

В синтезатор заложено пять миллионов наименований продуктов и их ингредиентов. Заказать можно что угодно! Вот, скажем, на «ом» что унас есть? Омары или омлет? И то, и другое нравится мне почти в равной степени, но сегодня я больше расположен к омарам. А еще – к черной ик-ре с черным хлебом, и ковбойскому чаю мате. Заказать это все пять ми-нут. Синтезировать – около часа. Остается только нажать на «Пуск».

Синтезатор вздрагивает, и начинает часто-часто вибрировать, слегка наг-реваясь, и издавая пронзительный свист: идет термоядерный синтез. Пусть машина приготовит пока кислорода, углерода, азота а я пойду в душ.

И вот, стоя под теплыми струями, вдыхая воздух, свежий, как в первоз-данном лесу Мезозоя, я размышляю о том, до чего хороша моя жизнь.

Ведь правда – в Холодной войне я не раз слышал о двух изобретени-ях, что изменят лицо человечества: термоядерный реактор и интернет. Первый должен был раз и навсегда положить конец нищете и беспра-вию, второй – поставить крест на людском одиночестве. В конечном счете, они это и сделали, но на то, чтобы провести интернет в каждый дом, потребовалось всего тридцать лет, а на то, чтобы термоядерный ре-актор стал бытовой техникой – в десять раз больше. И вот уже я считаю, что омлет вкусней, чем омары.

Когда я возвращаюсь в комнату, синтезатор уже не свистит – теперь из его недр доносится громкое, резкое, ядовитое шипение. Это идет химичес-кий синтез, и внутри машины рождаются белки и липиды, АТФ и НАДФ+, и даже дезоксирибонуклеиновая кислота. Синтезировать пищу без ДНК быстрее на треть, вот только вкус будет совершенно не тот.

Вскоре шипение сменяется хлюпаньем – пошел биологический синтез. Неизвестная сила собирает молекулы в клетки, а из клеток, как из кирпича, строит почти что живой организм. Это, в общем-то, долго, но я предпочи-таю есть омара, а не бесформенную кашу.

Словом, один час от нажатия кнопки – и мой омар лежит передо мной, теплый, сочный и мягкий. Есть вилка, но я ем руками. Ем, как всегда, нас-лаждаясь, и думая о том, что еда – это, как ни крути, а прекрасно.

Но иногда меня берет жуть, стоит только мне задуматься о том, что я ем. Я вдруг понимаю, что этот омар никогда не был живым. Он родился уже разделанным и приготовленным, и не знал, что есть боль и что есть продол-жение рода. В нем никогда не было потрохов, а в его сосудах не текло кро-ви. Но он будто бы настоящий… Я видел омаров в Полинезии, и знаю, о чем говорю. Иногда я думаю, что если бы я мог поместить спешащие следом ик-ринки в воду, из них бы вывелись настоящие осетры.

Я уже знаю: на обед я съем пять-шесть дим-самов, три суши с тунцом, авокадо и икрой летучей рыбы, и личинку саранчи по-эфиопски. Но это бу-дет не скоро, так как сейчас я иду в третью комнату.

Ведь третья комната – сетевая.

Так уж повелось, что не первый раз я и Санчес назначаем друг другу сви-дание в Макондо. То ли это от того, что мы здесь впервые встретились, толи из-за моды на все латинское, то ли потому, что мой ник – Аурелиано Бу-эндиа (для Санчес – попросту Аури), но наше традиционное место встре-чи – центральная площадь в Макондо.

Вообще-то я не люблю этот мир. Мне нравится перемещаться на огром-ных пространствах в едином моменте, здесь же от меня хотят, чтобы я хо-дил по столетью, замкнутому между стен леса. Нет, сама по себе идея не плоха, но меня Макондо как-то не привлекает.

Чего не скажешь о Санчес.

Которой я, между прочим, в тайне завидую. Санчес – она во всех отно-шениях сильнее и счастливее меня, и она не раз смеялась надо мной, гово-ря, что моя жизнь в Сети – это забивание гвоздей микроскопом. Она гово-рит, что я использую потенциал сетевых миров процентов на семь или во-семь, и, честно сказать, спорить с ней глупо.

Ведь как: я ни разу не дрался на Арене, никогда не балдел в Раю и не ощущал на себе муки Ада, не дискутировал с Сократом о судьбах бытия, и не проводил ночь в объятиях Клеопатры. Почти не участвовал в сообщест-вах, и не играл в те игры, в которые так любит играть совокупность людей, привыкшая называть себя «человечество».

Я вообще почти ни с кем тут не общался – уходил в какие-нибудь глу-хие и дикие миры, вроде Палеозоя или Сибири, или гулял по сказочным го-родам, вроде Праги и Самарканда, но почти везде я был в мат-привате. Иногда другие юзеры находили меня, и пытались странствовать вместе со мной, но я был откровенно скучен, и они меня оставляли.

И вот я шел в Прагу четырнадцатого века, где заражался чумой и умирал под звуки органа. Или толкался на самаркандских базарах, пока меня не нас-тигала бегущая вдоль улицы лошадь хромого Тимура. Или садился в танк на Прохоровом поле и пер в атаку, чтобы меня разорвал на куски летящий мне в лоб кумулятивный снаряд. Как бы то ни было, я везде умирал. Я топил свою тоску в крови, потому что не мог ничего больше с ней поделать.

Однако Санчес оказалась настырнее прочих, и не бросила меня, даже когда я два месяца заставил ее скучать. По утверждению самой Санчес, она обнаружи-ла меня совершенно случайно: просто ее IP всего на одну цифру не совпадал с моим: у меня 12-279-904-37i-С, у нее – 12-279-905-37i-Е, а нашла она меня, когда искала в Сети информацию о самой себе – случайно ввела не ту цифру.

С тех пор мы странствуем по мирам вместе, и сколько бы я ни пытался вновь остаться один, Санчес не желает покидать мою жизнь. Впрочем, у нее всегда находится время развлекаться так, как она привыкла, и без меня.

Санчес – она роскошна. Она любит и умеет жить.

А я не умею.

Но вот и она сама появляется на том конце площади, и идет ко мне сквозь толпу быстрым шагом. Идет мимо старика с его внуком, что-то рааг-лядывающим в лимонадном киоске, и мимо гринго, который вот-вот изру-бит на куски их обоих. Санчес, впрочем, это не страшно даже в мат-онлайн, так как она входит в Первый Миллион на Арене.

Санчес красива. Точнее, нет, на фоне всех этих клонов Артемиды, Неферти-ти, царицы Савской, Клеопатры или Таис Афинской она смотрится весьма не-казисто: полная, коренастая, коротконогая. Но эта ее полнота и коротконогость подобраны с таким вкусом! Такие пропорции найдены между ее слишком ши-рокой талией, слишком угловатыми плечами, слишком короткими ногами, что ее тело даст сто очков вперед телу любой из цариц и богинь. И тем более уди-вительно видеть такое тело в мире, где каждый создает себе внешность по вку-су. Но у Санчес вкус совершенен, а от того ее несовершенное тело прекрасно. Впрочем, Санчес и сама говорит, что совершенством можно не более чем вос-хищаться, а любовь можно испытать лишь к чему-нибудь несовершенному.

А еще она всегда одета в красное, и ее волосы всегда пышные, густые и пепельные. Ее внешность – лучшая из всех, что я видел.

Санчес уже заметила меня, и шла навстречу уверенно и прямо. Когда меня и ее разделяли несколько шагов, она вскинула руку, и звонко прикрикнула:

– Хов до йоу до, Аури!

– Чего? – растерялся я, она же встала передо мной, глядя на меня пусть снизу, но насмешливо и бесстрашно. Ее волосы трепал искусственный ветер.

Да не «чего» тут говорят, а «Фине, тханкс!». Это английский!

– Английский, – задумался я, пытаясь понять, что значат эти слова, и бросил догадку, – это древний язык, но котором говорили в Англии?

Именно! Ну что, понял? Это они так здоровались. Слабо достать сло-во на древнем?

– Слабо, – согласился я, отталкиваясь от стены, которую подпирал все время ожидания, – а где ты могла это достать? Ведь…

Да элементарно: в Веллингтоне двадцать второго века на одной пло-щади, извини, название запамятовала, есть дисплей, а на этом дисплее…

– Понятно, – вздохнул я, а Санчес кивнула на перспективу улицы, и по-вела меня, схватив за руку.

Да ведь и правда, задумался я, когда-то люди говорили на языках. Когда-то жители разных стран не могли понять друг друга. Теперь понимают все, и лишь неотвеченным остается вопрос а на каком языке мы все говорим? Каким языком владею я сам?

Я не могу этого знать. Я вообще знаю о себе слишком мало. Что за женщи-на или машина рожала меня? Что за сила поместила меня в ящик меж непро-ницаемых стен? Что за благодетели воздвигли мой дом и написали все эти семь тысяч четыреста тридцать миров? Миров, в которых смерти нет.

Кстати, а ведь в древности были еще и народы и нации. Интересно, кто я: американец, индиец, араб, латинос, русский, китаец, японец? Я не могу это знать ведь я ни разу в жизни не видел своего лица.

– Нравишься ты мне, Аури! – не отставала Санчес, – вот нравишься-все. Ты такой…

– Скучный.

А вот за это и нравишься. Сейчас с кем не поговори все люди инте-ресные. А ты совсем не интересный – и поэтому мне с тобой не скучно. Надоели мне эти все мачо, самураи и мрачные таинственные черные всадники. Хочется поговорить с серым скучным человеком! Это здорово, а? Ладно, Аури… Что у тебя нового? И есть ли что?

– Ничего… Что у меня может быть нового?

– Как всегда. А я вот вчера вступила в литературное сообщество девят-надцатого и двадцатого веков. С завтрашнего дня будем моделировать «Преступление и Наказание» Достоевского.

– Почему Достоевского? Ты же не любишь русских.

– Не люблю – это не то слово! Они оскорбляют мой художественный вкус! Больше меня раздражают только американцы, японцы и африкан-цы. Да только кто у меня будет спрашивать? Я у них новенькая, пока придется слушаться, но может, через пару месяцев… Моя мечта – смо-делировать «1984» Оруэлла или «О, дивный новый мир» Хаксли. Обо-жаю антиутопии!

– Помню.

– Еще бы!

– Угу.

Конечно, «еще бы»! И киберпанк обожаю. Нам столько ужастей нао-бещали – и тебе тоталитарные режимы, и тебе общество абсолютного пот-ребления, и тебе восстание машин, и чего только не обещали. А мы живем-в лучшем мире!

– Конечно.

– А чего тебя не устраивает, я никак не могу понять! Если уж спорить о достоинствах и недостатках, то: много ли ты видел обществ, в которых мир-но сосуществуют абсолютное равенство и абсолютная свобода?

– Да права ты, Санчес, права, – я замолчал, и на секунду мне показалось, что моя кожа становится броней, а рука обращается в танковую башню. Эн-тузиазм Санчес всегда меня выводил из себя, но я терпел. Тем более свои-ми истериками я бы точно не смог убедить ее оставить меня в покое.

– Осто-можно! – Санчес отскочила к стене какого-то особнячка, схватив меня за рукав и сдернув с места. Там, где мы только что стояли, по улице неслась, грохоча сапогами о мостовую и голосами о стены, разъяренная тол-па. Стало быть, гринго уже обезглавил мальчика.

– М-да… Не погуляешь! – Санчес, а следом и я, ушли в немат-приват,– по-моему, мы хотели встретиться годом раньше. Пойдем-ка лучше отсюда в какой-нибудь другой мир.

– В какой?

– А не знаю! Куда захочешь – туда и пойдем. А?

Тогда… – я задумался, хочу в Москву 1994 года.

– К русским? – Санчес скривилась, – не пойду я к русским! Но ладно. Я сегодня добрая. Пошли лучше на Украину. Какие ты там города знаешь?

– Донецк, – бросил я наугад.

Вот и пошли в Донецк. Там все то же самое! Согласен?

– Ладно…

В Донецк я попал во второй раз – первый был лет десять назад, когда я входил в этот город вместе с солдатами вермахта в их сверкающих касках. Они, и я вместе с ними, сражались холодно и расчетливо, почти как маши-ны из Других планет, но сам Донецк мы преодолели за один день, и я совер-шенно ничего не запомнил.

Теперь же мы с Санчес шли по ночной улице в мат-привате, вдоль облез-лых пятиэтажных домов с заколоченными окнами, и погасших фонарей, ли-шившихся ламп, а вдалеке, за океаном проржавевших крыш, торчали беско-нечные частоколы черных заводских труб с красными сигнальными огнями, плыл белесый дым, да глухо грохотали металлургические комбинаты.

Мы шли быстрым шагом, а мимо то и дело пробегали или проползали ползком пьяные русские – щетинистые, загрубелые, беззубые, крепко пах-нущие потом и перегаром.

Гадость! прикрикнула Санчес, и снова заговорила о мире, вот, Аури, зря ты не доволен, что тебе выпало счастье жить в информационно-синтети-ческом обществе. Не веришь ни во что. Ходишь надутый на всю жизнь – а зря! Вот, посмотри, – она обвела рукой крыши домов, и указала на мрачную панельную башню, темную, как провал в облаке белого дыма. У подножья башни, меж двух пятиэтажных домов, тускло поблескивал памятник лысому человеку с протянутой рукой, а над башней обгорелым скелетом повис наск-возь проржавевший строительный кран, видишь? Санчес замолчала, до-жидаясь, пока я скажу «нет» или «да», но, не дождавшись, продолжила, – это социализм. Система индустриального общества, высшей ценностью которой ставилось Равенство. Справедливость. И ради того, чтобы один человек, не дай Бог, не пробился наверх, сбросив вниз десяток-другой менее сильных, со-циалисты отняли у людей Свободу. А теперь посмотри, – Санчес махнула ру-кой вдоль улицы, и мой взгляд сам собой остановился на перевернутом мусор-ном баке с выкатывающимся из него языком разноцветного мусора, трех оборванных ботах-бродягах в вонючих лохмотьях, и разбитых окнах одной из квартир, – это капитализм. Другая система индустриального общества, где высшим благом считалась Свобода. И чтобы каждый мог добиться всего, что он может «может», заметь, а не «хочет» капиталисты поделили весь мир на богов и убогих. А теперь посмотри сюда, – Санчес звонко стукнула себя ку-лаком по груди, – это синтетизм, в котором каждый может добиться всего, и в котором все абсолютно равны. Скажи мне, что это прекрасно!

– Угу. Прекрасно, кивнул я, а она схватила меня за плечи, заговорила мне прямо в лицо.

– Но тебе ведь не нравится! Не нравится! Почему?

Не поймешь, – процедил я, и она отошла.

– Ну и не надо, – Санчес обиженно прикусила губу, – жил бы ты луч-ше как я… Знаешь, сходил бы на Арену, взял бы самурайский меч, срубил бы головы этак две или три. Или пошел бы с огнеметом, сжег бы пару де-сятков юзеров и стало бы тебе легче! Знаешь, как они красиво горят?

– А если тебя саму?

– Да меня, кстати, сжигали раз пятьсот. Поначалу я боль отключала, а теперь и не отключаю уже. Даже нравится! Ну а после Арены сходил бы в церковь, или в мечеть, или в буддийский храм, помолился бы там. Испове-довался бы в Кельнском соборе. Разве не здорово?

– А от чего мне исповедоваться?

– Тут ты прав… А я вот после ночи с Калигулой исповедовалась долго. Калигула это нечто, я тебе скажу: в постели та-а-акой! Знал бы ты, что он выделывает… Ладно, не смущайся!

– Да я и не смущаюсь.

– На его месте ты можешь оказаться хоть сейчас. Но ты и не пытаешься. От чего?

– Не хочу.

– Вот всегда так. Скучный ты, Аури! Жутко скучный!

Но тебе нравлюсь.

– Ara. Давай хоть поцелуемся, а? Почему не хочешь?

– Потому что… Все равно не поймешь.

– Да и не надо тут ничего понимать. Давай, а? – она остановила меня, и обхватила руками за плечи, хотела уже целовать, но тут произошло непред-виденное.

В проулке между панельных домов взревел вдруг мотор, завизжали ко-леса, и из темноты двора на середину улицы вылетел черный джип с тони-рованными стеклами. Одно из стекол лопнуло, и оттуда показалось тонкое дуло, повернувшееся в нашу сторону. Конечно же, Санчес не растерялась-ее руке возник скоростной пистолет, но у бандита была та секунда, кото-рой не было у нас. Автомат затрещал, выплюнув огненно-желтую струю, отсвет мелькнул по стенам, а в груди и животе Санчес возникло несколько красных дыр. Очередь отбросила ее и прибила к стене, а она успела лишь полоснуть из своего «Узи» по небу. Со мной обошлись гуманнее одним точным выстрелом вдребезги размозжили голову.

– Ну и сволочи! – услышал я дрожащий от злобы голос Санчес, подни-маясь над своим мертвым телом.

Вместе я и она, бесплотные призраки-обсерверы, висели у окон третьего этажа, глядя, как из машины вылезает бритый бандит с канистрой бензина.

– Ну и сволочи! – повторила Санчес уже спокойнее, в то время как ры-царь фени и понятий заливал бензином два наших трупа: мой, обезглавлен-ный, и ее, лежащий у стены в луже почти черной крови, – нет, Аури, ты ме-ня скоро и впрямь доведешь! Чтоб я еще хоть раз пошла гулять в Россию, или на Украину, или еще куда к русским! Противно!

Да ладно, что, собственно…

– Как «что»? Они мне всю романтики испортили! Вот ведь гады! Не-на-ви-жу!

В это время тела охватил огонь, по невидимой полосе устремившийся к джипу. Бандит захохотал, и принялся палить из автомата в разные стороны, а сам джип рванул, и лысую голову срезало летящим обломком.

– Пошли-ка лучше отсн›да! Черт с ними! И больше чтоб про русских не заикался. Понял?

Угу.

Вот и пошли.

– А куда?

– Не знаю. Давай в Самарканд!

На самом деле Самарканд четырнадцатого века – мой любимый из всех ми-ров. Не передать словами, до чего нравится мне атмосфера этого великого, бога-того и кипучего города, купающегося в роскоши в самом сердце туркестанских пустынь. Меня восхищают его узкие улочки, глубокие и изломанные, но все равно светлые, его желтые глинобитные стены, пускающие волны жара друг навстречу другу, его жители в белых плащах и тюрбанах. Здесь кипят и бурлят базары, ревут двугорбые верблюды, груженые шелком, хлопком и пряностями, стучат копытом кони, несущие кочевников из далеких степей. То и дело за по-воротом открывается дворец с синими стенами в разноцветной глазури, а в не-бе перекликаются голоса муэдзинов. Где-то кричат стражники, и раб-славянин раскатывает по переулку персидский ковер, а по ковру этому ступает… Или сам Тамерлан верхом на вороном коне, мрачный, надменный и гордый. Или каприз-ная принцесса в шелковой парандже, чье лицо недозволенно видеть никому из смертных. Или жирный продажный министр, а то и вовсе коварный визирь-непременно Джафар. А над всем этим, над плоскими крышами, над лабиринта-ми переулков, над текущей по улицам толпой, над ревом и гамом, возносятся, сверкая на солнце, голубые, как маленькие ребристые небосводы, купола самар-кандский мечетей, и толстые расписные минареты, в закатных лучах так похо-жие на трубы капиталистических фабрик из начала двадцатого века… И все это в пределах такой же желтой, неприступной стены, за которой – пустыня. А далеко-далеко, за песками и глинами, за соленой водой и горами, за ковыля-ми и ивами, за дубами и липами, за поросшими пихтой гребнями темных Кар-пат, лежит другой любимый мной город – мрачная, островерхая Прага. Туда, в эту Прагу, я как-то раз доходил из Самарканда пешком. В самый разгар чумы.

А теперь я шел по базарным улицам за руку с Санчес. В немат-онлайн-уж конечно, за подобный внешний вид в Самарканде ее бы побили камнями.

– Слушай, Аури, а вот ты умный – может быть, знаешь?

– Что знаю? не понял я.

– Вот слушай, Аури, я тут гуляла недавно по Сан-Паулу двадцать второ-го века, и вдруг увидела вывеску: «Молельный дом технотеистов». Ты не знаешь, кто они такие?

– Зашла бы – и узнала.

– Что-то я не догадалась. И ты сам не знаешь?

– Нет… Сектанты какие-то. Что-то от христианства или иудаизма. В об-щем, не помню – надо будет узнать. Может, сходим туда посмотреть. Сло-вом, не спрашивай…

– Да я вот не знаю… Технотеисты эти появились только в двадцать вто-ром веке. Скажем, в конце двадцать первого я их еще не видела. Вот я и не знаю, кто такие.

– Мы вообще в двадцать второй век редко ходим. Я даже не знаю, что там. Какие-то города, небоскребы по пятьсот этажей, токамаки в каждой стране. Нищеты нет вообще, все сыты и довольны, и только державы про-тивостоят друг другу.

– Исламстан и Китай, – вставила Санчес, – вот ты и оживился! Ты, ви-дать, турист по складу характера. Поехали в двадцать второй век! Год этак в 2154? А?

– Пробовал, – отмахнулся я, – нельзя там подняться выше 2133. Не знаю уж, почему.

– Как? – на лице Санчес нарисовалось явное удивление, – я думала… А в двадцать третий век что, тоже нельзя?

– Нет. Я пробовал. Отсылают в 2133 год.

– Обидно!

– И мне обидно. Много бы отдал, лишь бы посмотреть, как человечест-во дошло до такой жизни.

– Как возник синтетизм, ты имеешь в виду? Так это известно! Токамаки были – были. А я в 2125 году читала газету, где писали о том, что в лабора-торных условиях удалось синтезировать живую клетку, имея в качестве ис-ходного материала только атомы водорода и кислорода.

– Живую?

– Ну то есть как – живую… Мертвую, конечно! Они синтезировали мерт-вую клетку, но такую, будто она умерла бесконечно малый отрезок времени на-зад. Так что синтезаторы еще тогда зародились. Виртуальная реальность поя-вилась еще лет на сто раньше. Так что вполне логично считать – просто чело-вечество развивалось, развивалось, развивалось и родился синтетизм. А в итоге мы все получили общество бесконечного счастья и абсолютной свободы.

– Бред, – огрызнулся я, и почувствовал, что вновь завожусь. Санчес упоминает сегодня «абсолютную свободу», наверное, пятый раз, а я выхо-жу из себя при мысли, что она называет «свободой» жизнь в ящике пять на пять метров! И снова мне показалось, что моя рука обращается в танковую башню, – бред, – повторил я, стискивая зубы.

– Ничего не бред! – запротестовала Санчес.

– Бред! – уже крикнул я, вскинув голову, и замолчал: навстречу нам по улице двигалась огромная, ослепительно белая процессия, оказавшаяся ханской свитой, в центре которой, на высоком помосте под балдахином, восседал и сам хан миниатюрный человек с маской презрения, застыв-шей на монгольском лице, и узкими, холодными, но в то же время огненны-ми глазами – «железный хромец» Тимур Ленг.

– Да почему? – Санчес дернула меня за рукав, и мы встали у стены.

Потому, что наше общество это не «общество бесконечного счастья и абсолютной свободы», а общество бесконечных иллюзий и абсолютного одиночества, и вот сейчас мне кажется, что эти азиаты, которым стражник через пять минут посрубает головы – они гораздо счастливее нас.

Да что ты за ерунду понес?! воскликнула Санчес, а я, бросив на нее взгляд, сам удивился недоумению, возникшему на ее широком лице, – как они могут быть счастливее, если сейчас их затопчут кони? Или если их пустят по миру, и они перемрут от голода? Да ты сегодня, я погляжу, крепко не в себе.

А потому что нечего мне про абсолютное счастье. И если я…

В это время мимо потянулась белая свита, и перед моим лицом один за другим проплывали тюрбаны с орлиными перьями, хлопали белые пла-щи, вздувались мускулы на ногах лошадей. Мимо меня десяток славян уже несли помост Тамерлана, и вдруг, не знаю уж, от чего, мои нервы не выдержали.

Все произошло за секунду виртуального и пару минут реального времени.

Сначала пауза. Весь мир, и даже Санчес, замирает. Вызов меню проз-рачный квадрат перед самым лицом, и курсор, который я вожу глазами.

«Настройки озера». Так… Номер – не надо. Имя: Аурелиано, Изгой, Мрачный, Кепервеем. Не то. Снаряжение – уже лучше. Навыки – тоже уже лучше. Пусть в моей руке будет пистолет, и пусть пуля в этом пистоле-те будет самонаводящейся.

Снять с паузы. Выйти в мат-онлайн.

Разом все те в белой свите, кто могли меня видеть, повернули в мою сто-рону головы. Я вскинул руку со скорострельным «Узи», навел прицел меж-ду глаз Тамерлана, и молча нажал на курок. Пистолет затрещал, и люди в свите бросились в разные стороны. Славяне не были исключением, и по-мост, зашатавшись, упал я увидел, что голова железного хромца разбита вдребезги, и белый плащ стоявшего рядом визиря в крови.

– Аури! – вскрикнула Санчес.

Пошла ты! снова пауза, и снова мат-онлайн. Но я больше не человек. Я танк Т-34, быстрый и неуязвимый. Стою посреди толпы, вращая башней. Вперед!

Я понесся по улице, видя, как исчезают люди под моим корпусом. Я не смотрел назад, но хорошо представлял, что там осталось. Улица делалась все уже, и мои борта высекали искры из глиняных стен, а ко мне приближа-лась глазурованная поверхность дворца Тамерлана.

Удар! Лучшие камни, какие только можно было найти в туркестанских пустынях, не выдержали столкновения с моим корпусом, и стена дворца на-чала проседать. Кирпичи, щебенка, куски глазури, балки из саксаула – все это сыпалось сверху, барабаня по моей обшивке. Я же развернул орудие, и увидел сверкнувшее мне в глаза белое солнце, а точнее, его отражение в го-лубом куполе Соборной мечети. Вот оно-то мне и нужно…

Орудие выдохнуло струю серого дыма, и я успел увидеть, как в поверх-ности купола отразился мой снаряд, а потом…

Купол покрылся сеткой черных трещин, как слегка надбитое яйцо, если его синтезировать в скорлупе, но пока еще это был только удар. Впрочем, взрыв не заставил себя долго ждать: внутри купола вспыхнуло черно-красное пламя, и синие черепки брызнули в стороны, разлетаясь над городски-ми крышами. Ну что, нравится? Нравится?!

Конечно, нравится! Мой танк исчез под грудой обломков дворца хромо-го Тимура, но моя злоба была гораздо сильнее упавших камней. Теперь я буду топить свою тоску не в крови, а в пламени.

Бесконечное счастье!? Как Санчес смеет говорить мне о счастье?! Как смеет она открывать рот, чтобы сказать такие слова?! Как смеет?!

Я не могу быть счастливым в том мире, где я никому не нужен. И уж тем более не могу быть счастлив в том мире, где я ни в ком не нуждаюсь.

Дайте мне владыку-тирана, что запретит мне пить воду. Дайте мне дру-га-предателя, что отнимет мой дом. И дайте мне Санчес, ту же самую Сан-чес, которую можно просто потрогать руками.

Дайте мне боль и тьму, но только чтобы я знал, что эти боль и тьма – ре-альны.

Дайте мне раз в жизни взглянуть на Настоящую Прагу и Настоящий Са-марканд!

А эту иллюзию, эту насмешку, этот город-спектакль, я сотру с лица Земли.

Наконец, я встаю из под обломков. Но я уже больше не танк. Я – боевой робот. До чего это пошло! Не зря Технотрон считается уделом юзеров с дурным вкусом. Но сейчас робот – именно то, что мне надо.

И вот уже я топтал этот город ногами, давил подошвой глиняные крыши, и оставлял от толп людей бесформенные пятна. Кулаком разбивал купола, и вырывал из земли минареты, поднимал их над головой, ломал на части или как копья вышвыривал в пустыню. Жег город ракетами и протонным лучом. Убивал людей всех, всех, кто здесь есть. А здесь было двести тысяч…

Я не помню, сколько я бесновался, но помню, что успокоился только ког-да от всего города, почти в прямом смысле, не осталось и камня на камне. Наконец, я поставил робота на самоуничтожение, а когда вал яда и пламе-ни прокатился над руинами, вновь спустился в переулок, в гигантский от-печаток стопы моего Технотрона.

– Так вам и надо! – я стоял меж двух стен, завалившихся навстречу друг другу, и меня всего била дрожь, так и надо! во всем Самарканде не уце-лел ни один бот или юзер.

– Аури!

Я обернулся, и увидел Санчес. На ее лице не осталось ни единой пылин-ки, а глаза горели от восхищения.

– Что?! Что?!

– Слушай, Аури, это же здорово! Да у тебя талант! Ты бы мог и на Аре-не драться. Что ж ты раньше такого не делал?

– Пойду громить Прагу, – вздохнул я обессилено, привалившись к сте-не, – наломаю шпилей от Собора Святого Вита.

– Да брось. Зачем ты это сделал? Так просто?

Да… Разрядил лишнее напряжение.

– И как? Легче стало?

– Ну… – я хотел уже ответить, что стало, но в эту секунду произошло то, что заставило кровь в моем теле – том теле, что лежит в пронизанной луча-ми сетевой комнате в Бог весть где скрытой квартире вскипеть!

«Окончание отчетного периода. Все несохраненные данные будут при этом утеряны».

– Что-о? – надпись перед глазами, и…

Гам и звон самаркандского рынка забились в ушах. Взревели ослы и верблюды,и заорали,прославляя в веках свой товар,продавцы в лавках. Сверху послышалось «Ал-л-ла Акбар!», а со стороны дворца уже доноси-лось: «Дорогу Тамерлану!».

Самарканд жил! Не умер ни один из убитых! Да они и не могли умереть. Не могли потому, что никогда не рождались.

– А-а-а-а-а-а! – я заорал во все горло, и Санчес тут же подскочила ко мне, зажала ладонью рот.

– Ты чего, Аури? Ты что, не знал, что отчетный период истекает? Ты бы на часы посмотрел, прежде чем все ломать!

– А… Ненавижу! – крикнул я сквозь ладонь, державшую мои губы, и Санчес наклонилась к моему лицу.

– Кого ненавидишь? Этих, что ли?

– Пошла ты! – крикнул я, и вышел из Сети.

В сетевой комнате всегда темно, и вся она всегда пронизана тончайшими лу-чами. Я могу стоять, сидеть, лежать на полу – но лучи исходят из любой точки поверхности в комнате, и регистрируют все, что происходит с моим телом.

И снова вопрос: откуда я это знаю? Ведь об этом нигде ничего не написа-но – но почему-то мне известны все механизмы работы Сети и синтезато-ра. Я знал их всегда. Знал их дольше, чем самого себя. А когда я узнал себя, я уже не был ребенком.

Дети вообще есть только у ботов.

Так откуда, откуда я взялся? Откуда же…

Встав с пола, я прошел в главную комнату, запросил у синтезатора вьет-намский арбуз, а сам ушел в душ. И вот уже снова я стоял под теплыми струями, размышляя о том, где я живу…