Текст книги "Реальность фантастики №01-02 (65-66) 2009 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Вахтангишвили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Дарья Булатникова / БЕЛЯК

БЕЛЯК, СВОЛОЧЬ, ОПЯТЬ ПРИШЕЛ НОЧЬЮ СО СВОИМ обычным.

Отдай ноги, – требовал он, – отдай мои ноги…

Павлушка проснулся в поту. Сквозь дыру в брезенте палат-ки светили три звезды, храпели и что-то бормотали во сне красноармейцы, пахло потными, давно немытыми телами, портянками и дегтем. Стараясь ни на кого не наступить, он выбрался наружу, ссл в траву, чувствуя босыми ногами листья и стебли, глубоко вдохнул. Теперь запахи были полынь, чабрец и дым от почти потух-шего костра. Около углей кемарил часовой Вакулин, тощий парнишка, любитель жевать сосновую смолу. Как где сосенка встретится, Вакулин тут же лезет искать желтые потеки и в рот их. Говорит полезно. Павлушка однажды попробовал, больше пе стал горькая.

Обратно к своим не хотелось, тем более что вот-вот опять должно на-чаться, накатить. И что лучше лечь навзничь или обхватить колени и уткнуться в них носом? Додумать красноармеец Пеструхип пе успел опрокинулось на него степное звездное небо, придавило. Крошечной пушинкой закружился Павлушка в бесконечности и открыл глаза уже в знакомом серебристом марево.

Из него проступил сияющий огнями и белизной колопп зал, замель-кали танцующие пары, заиграла музыка. Дядька, похожий на запечного сверчка, лихо размахивал палочкой, поглядывая через плечо. Ну вот, на этот раз… бал. Пришедшее из ниоткуда чужое слово.

Что же вы, Мишель, замерли? послышался насмешливый голос, и из-за его плеча появилась темноволосая головка. Павлушка четко и близко увидел розовый пробор, завитки на шсс и крошечную коричне-вую родинку под ними»а округлом розовом позвопке. Пахнуло теп-лым ароматом, словно с летнего луга.

– Мари, – сказал он. – Простите, милая, что-то… мне не по себе.

Девушка обернулась встревоженно. И опять близко глаза-ви-шепки и озабоченно пахмурепцые брови. Сердце сладко дрогнуло.

– Пойдемте, пойдемте же, уже безо всякой насмешки произнесла она и потянула сго к обитым блестящей тканью табуреткам. – Вот, на бапкетку садитесь. Ох, Мишель, вы все чаще меня пугаете. Надо бы вас к доктору Шварцу отвести, сами ведь не пойдете. Не пойдете?

– Не пойду, – качнул головой Павлушка.

За нскоторос время, прошсдшес с первого наваждения, он ужс как-то пообвыкся. А в первый-то раз ох и испугался. Тогда это днем прик-лючилось, думал солнце в голову ударило. Особенно непривычно было к большему телу привыкать, свое-то коренастое, невысокое. А тут-словно на приступочке стоишь, того и гляди свалишься. Но потом ни-чего, приспособился, в зеркалах обличье разглядел и понял тот са-мый беляк, чьи сапоги ему достались. Он тогда успел лицо убитого уви-деть, когда с оторванных снарядом ног хромовую обувку стаскивал. Они так и лежали – беляк отдельно, а ноги, в припорошенных пылью сапогах отдельно. Взводный кивнул: бери, мол, красноармеец Пест-рухин, хватит в худых ботинках с обмотками щеголять.

А теперь Павлушка и сам уже не знал, может, стоило после того, пер-вого раза выкинуть те лишайные сапоги или обменять на новые ботин-ки. Стоило или нет? Но если бы он сделал это, то больше никогда не увидел Мари.

– Мари, – произнес он. – Мари…

Поначалу трудно ему давалось это имя чужое, непривычное. Сей-час же само с губ слетает.

– Да, Мишель? – склонилась к нему гибкая тонкая фигура в белом.

Только сейчас он обратил внимание на то, что все вокруг были в бе-лых нарядах. Белые платья на женщинах, белые штаны и пиджаки на мужчинах. И что за прихоть такая у бар – то одно, то другое учудят. А ещё кое-кто был в масках – тоже белых, да ещё с перьями и бусинами. Только музыканты в черном, словно черти посреди рая.

Павлушка глянул на свой рукав – белый обшлаг с блестящим отво-ротом. И вроде бы, за него бумажка какая-то засунута. Дождавшись, пока девушка рядом на что-то отвлечется, он достал бумажку и с тру-дом прочел крупные буквы: «Ах ты, сволочь!». Было непонятно, то ли прознал этот самый Мишель, что кто-то его телом пользуется, и таким вот макаром дал об этом знать, то ли писали ещё кому-то… Может, Ми-шелю?

Подумать над этим ему не удалось.

– Князь, князь! – подлетела к ним дамочка в белых буклях, с кото-рых сыпалась сверкающая мука: – Как вы, князь? Говорят, с вами об-морок в Английском клубе случился? Вот, специально для вас.

– Что это? – изумился Павлушка, разглядывая хрустальный пузы-рек.

– Пустяк – нюхательная соль. Как закружится в следующий раз го-лова, так вы пробочку отверните и понюхайте, мон шер. Ах, ах, бедняж-ка… И не вздумайте вставать, – она легонько прихватила его за плечо, хотя Павлушка вставать и не собирался.

Бледность вам, право, к лицу, восхитилась дамочка и порхнула прочь, провожаемая злым взглядом Мари.

– Ну что за назойливость, – топнула ногой в белой туфельке девуш-ка. – Нельзя же, право слово, так откровенно на шею вешаться.

Павлушка улыбнулся так приятно была её ревность.

Потом поднялся и взял Мари под локоток.

– Будем танцевать? – сразу встрепенулась она. Но красноармеец Пеструхин танцевать не рискнул. Чужие ноги все еще плохо слушались его, не хотели подчиняться. Хотя, казалось бы, что за ерунда знай се-бе, переступай, кружись. Ишь, как ловко все вокруг пляшут.

Машинально он отвинтил пробочку с пузырька и поднес его к носу.

Запах был резкий и горький, словно от сосновой живицы. На мгнове-ние показалось, что вновь вернулся в ночную степь, дымом пахнуло, закружило. Но нет. Когда открыл глаза – вокруг вертелись все те же бе-лые фигуры.

– Мари, нет ли тут укромного уголка? Что-то мне не по себе.

Девушка, не глядя на него, кивнула.

Он шел за ней и думал, за что это ему. И в наказание или наоборот? Вообще – почему и за что?..

Я люблю тебя, шептала она истово, люблю, люблю… Почему мы не можем быть вместе, скажи?

– Я не знаю, – честно признался Павлушка и, чтобы больше не го-ворить на эту тему тоже целовал её губы, шею, глаза. Вокруг колыха-лись огромные нелепые листья Мари затащила его в комнату, всю заполненную кадками с комнатными растениями. Он сжал её в объяти-ях слишком сильно, не рассчитал, что Мишель был крупнее. Сжал так, что она глухо вскрикнула, но только прижалась к нему с ещё большим пылом.

«Ах-х ты сволоч-чь…» – шипение в ушах, и на этот раз он удержать-ся не смог – мягко обрушились на него разлапистые растения, залепи-ли лицо.

Очнулся Павлушка лежа ничком в траве. Над ним стоял обозный фельдшер Розанов.

– Контузия была? – сурово спросил он.

– Н-нет… – потряс головой ошалелый красноармеец.

– Тогда голодный обморок, – в голосе фельдшера слышалось сом-нение.

Пеструхин, ты чего? Ротный на фоне разгорающейся зари выг-лядел серым неприятным силуэтом. – Припадочный, что ли?

– Я просто уснул, – попытался оправдаться Павлушка. – В палатке душно, вот я… тут лег.

– Это ты так во сне орал? – ротный почесал за ухом, отчего с его лы-сой головы немедленно свалилась буденовка. Он поднял её и отряхнул о колено.

Ну да, во сне…

– Он завсегда причитает, – послышался недовольный голос от па-латок. – А сегодня так это, от души, чуть не плакал: «Не отдам, мол, са-поги…»

Да кому они нужны, твои сапоги! – ротный с досады сплюнул жел-той махорочной слюной. – Обтёрхал уже все. Угомонился бы с обувкой этой. А вы прекратите парня подначивать! – цыкнул он на скалящих зубы красноармейцев. – Может, он краше этих клятых сапог в жизни и не видел ничего.

«А вот и видел! – обиженно подумал Павлушка. – Я нынче на балу в белом пиджаке прекрасную Мари целовал!»

Да разве ж кому об этом расскажешь? Решат, что совсем сдурел. Он независимо вздернул подбородок и сунул руки в карманы криво зала-танных галифе. И пальцы немедленно нащупали там что-то жесткое и чужеродное. Некоторое время Павлуша изумленно таращился на свер-кающий в лучах утреннего солнца хрусталь.

– Эй, чавой-то у тебя за цацка? – просипел над ухом недавно конту-женный Курносов. – Ну-ка, дай глянуть!

И заскорузлые пальцы цапнули крошечную склянку.

Ишь ты… заинтересовался и ротный. Солонка, что ли? Я та-кие в двенадцатом году видел в одном богатом трактире в Самаре…

– Отдай! – дернулся Павлушка, но Курносов отмахнулся от него, неловко свинтил с пузырька круглую пробку, вытряхнул на ладонь мутные кристаллики и лизнул их. А в следующую минуту ещё полусон-ный лагерь огласился ревом и отборными матюками. Курносов плевал-ся и топал ногами.

Фершал! заорал ротный и поднял из травы склянку. А ну оп-редели, что за отраву нам красноармеец Пеструхин подсунул?

Поглядев пузырек на просвет и осторожно понюхав его содержимое, Розанов поморщился.

И откуда у тебя это? Ты что, нервная барышня? – спросил он у Павлушки. А ротному пояснил: – Соль это. Только нюхательная. Вро-де нашатырного спирта, чтобы после обморока в чувства приводить. Слушай, ты бы своих пропесочил, что ли… Чтобы всякую дрянь у уби-того офицерья не тащили.

– Да я… да никогда… – задохнулся от обиды Павлушка, но тут же сник. Не объяснять же всем, что получил склянку на балу. Где Мари… и вообще.

Но объяснять уже было некогда. «Беляки-и-и!» – разнеслось над ла-герем.

– В ружье! – взвился ротный.

– От солнца наступают! – выругался Вакулин, выхватывая трехли-нейку из пирамиды и падая за поросший кашкой холмик. – Ну, твари, держись!

Следующие полчаса превратились в ад. Рвались гранаты, щелкали, зарываясь в землю пули, кто-то, подвывая, звал фельдшера, а тот лежал неподвижно, с дыркой около уха.

Павлушка ужом переползал с одного места на другое, старательно выцеливая конные и пешие фигурки с тусклыми от пыли погонами на плечах. Их становилось все меньше, но и выстрелы от своих слышались все реже. И ротный уже не приказывал, просил: «Держись, братушки, коси белую сволочь!»

«С-сволочь…» пропела пуля, ужалив в лоб. Павлушка уткнулся в нетронутую пахотой землю и над ним закружилась белая потолочная лепнина, встревоженные лица, машущий белый веер. «Что с вами, князь?»

Да где же, где же? шарила Мари в его карманах. Ведь были же соли Мишель, очнитесь! Очнитес-сь…

Её голос затерялся в шипении и стал ничем. Последней померкла хрустальная люстра с висюльками и наступила вечная непроглядная серость.

– Прости, товарищ Пеструхин, – буркнул Вакулин, стаскивая с Пав-лушки сапоги. Потом уселся на траву и сковырнул с ноги обмотанный проволокой драный башмак. Потом размотал портянку и снова принял-ся наматывать – ловко, старательно. – Тебе они уже ни к чему, а мне еще за народное дело воевать.

Ротный покосился на него, но промолчал. Белые отступили за хутор и там затаились. Над степью поднималось огромное жаркое солнце, и нужно было спешить, копать могилу для убитых. И уходить к чертям собачьим за пополнением и патронами.

Около лежащего навзничь фельдшера в траве что-то блеснуло. Рот-ный наклонился и поднял почти пустую склянку, понюхал, пожал пле-чами и запустил ею в распаленное светило.

– Ах, Мишель, как вы меня напугали! – легким щебетом возвраща-лась к нему жизнь. И не возражайте, вас должен осмотреть доктор Шварц! А осенью непременно поезжайте в Баден-Баден, там волшеб-ный воздух. Обещаете?

Обещаю, – с усилием выдохнул он вязкий воздух.

За окнами глухо бухнуло, и ночное небо заискрилось. Начинался фейерверк в честь наступления нового 1914 года.

Анна Береза / НЕЗНАЧИМЫЙ ЭЛЕМЕНТ

ДА ЗАТРАХАЛИ ВЫ МЕНЯ СВОЕЙ ЗАНИМАТЕЛЬНОЙ ДЕ-мократией! я старался перекричать оглушительный джинг-трек, модный в этом сезоне: мучительно-сладострастнос сочета-ние звуков джунглей, большого города и традиционного музы-кального вибратора.

– Ты че? Из-за референдума по временам года? Чудило, лето-это супср! огромный, словно мамонт, бармен то ли убеждал, то ли успо-каивал меня.

Я ненавижу лето. Его еще Пушкин не любил! Понимаешь?

– Он тебе расскажет!

Кто?

Пушкип! Сам, небось, тоже за лето проголосовал, огромный бармен многозначительно мне подмигнул и взболтал в серебристой колбе еще од-ну порцию водки с торчем. Я схватил сго за руку:

Порцию драга сьшапи еще, ага?

Бармен нахмурил жирный в складках лоб:

– Не ага, Дым. Ты мне еще двадцать нетов за прошлый раз должен.

Завтра. Завтра отдам всс. Я завтра валю из Тсмплума. Перед отъездом все отдам.

Мамонт-бармен осуждающе покачал головой, украдкой от всех подсы-пая в коктейль порцию драга:

Непутевый ты парень, Дым. Темплум это рай на земле. Здесь все под контролем. Куда тебя несет? Там, за Стеной никто за тебя не в ответе.

– У меня там бабушка живет, – сказал я.

Толстый бармен присвистнул:

Крутая, должно быть, старушенция. Там же все это, как его…

Непредсказуемо, подсказал я, жадно хлебанув коктейль. Зазвенело в ушах. На несколько мгновений вырубило зрение. Вновь став зрячим, я увидел, как пот мерцающими звездочками скатывается по лицу огромного бармена. Его родство с мамонтами стало очевидным. Толстым длинным хо-ботом он помешивал коктейль…Впервые за весь день мне захотелось улы-баться. Я прикрыл глаза:

Зато там пет центра климатического управления, которому больше пе хрен делать, только устраивать лето круглый год.

– Десять месяцев, – уточнил мамонт.

Нс принципиально, я попытался погладить толстый в складочку хо-бот бармена. Это мне пе удалось. Но я спугнул стаю огненных бабочек, пря-тавшихся в складках Парменовского хобота как в пещерах.

– У-у…– засмеялся я, наблюдая, как бабочки разлетаются по полутем-ному залу ресторана. Одна из них, самая большая, залетела в глубокое потное декольте крупногабаритной дамы продвинутого возраста. Я нап-равился к ней. Столы в зале перемещались вместе со мной, пытаясь сбить меня с верного пути. В итоге я оказался где-то у входа. Дверь распахну-лась, оглушив меня свежим воздухом: на пороге появился длинноволо-сый мужчина средних лет в модном проволочном костюме и по-модному выщипанной левой бровью

– Господин Дымов? – строго уточнил «проволочный», рассматривая меня как диковинного зверя. Может он тоже под кайфом? И ему чудится, что я – носорог.

– За крутым порогом столкнулся с носорогом, – сказал я и зашелся в бе-зудержном хохоте.

Что? растеряно спросил «проволочный»

– Ничего, это такие стихи. Не Пушкин, конечно…

– Пушкин? Я спросил: вы Дымов?

– Допустим, – ответил я уклончиво.

Похож и не похож, – пробормотал незнакомец. Если вас не затруд-нит, ваш идентификатор, пожалуйста.

– С какой это стати? Я ничего не должен этой долбаной Системе. И ме-ня с ней ничего не связывает, ответил я резко.

– Однако вы имеете при себе идентификатор. Иначе бы эта долбаная Система, как вы изволили выразиться, изолировала вас. Неправда ли?– «проволочный» приподнял выщипанную бровь.

Я нахмурился:

– Сами то вы кто?

Незнакомец молча достал из нагрудного кармана маленький блестящий прямоугольник. Я нехотя взглянул: «Синий сектор Правительственного Круга. Клод Жардан. Законник.» Полицейский или адвокат. Скорее все-го – адвокат. Слишком гламурен для полицейского. Из кармана поношен-ных брюк я вынул свой идентификатор и протянул Жардану. Судя по вы-ражению его лица, он прочел на нем то, что ожидал. А именно на карточке значилось: «Предъявитель, гражданин Стиг Дымов, является законным, но незначимым элементом Системы. Писатель»

– А теперь объясните мне, какая жесткая необходимость, по вашему, да-ла вам право вмешиваться в мою альтернативность? Все контролирует мой психоинженер я сделал вялый жест рукой, чтобы склонившийся в низ-ком поклоне Жардан, наконец, разогнулся.

– Но, отец Рихард, вы, то есть нет… Дымов собрался бежать за Стену, и ваш психоинженер считает, что альтернативность пора сменить.

И что же Дымову понадобилось за Стеной?

– Он все время повторял, что хочет уехать к бабушке.

– К бабушке? А что говорит психоинженер? Чтобы это могло зна-чить? – я не чувствовал ни малейшего желания менять свою альтернатив-ность. После нескольких дней отпуска в качестве Дымова я чувствовал се-бя отдохнувшим, полным сил. Какой-то необъяснимой энергией обладал этот психорелаксер.

– Ну, бабушка, в данном контексте, по мнению психоинженера, мо-жет означать, что Дымову все надоело, и он готов бежать куда-угод-но…ассоциации с «чертовой бабушкой», может быть, – неуверенно про-мямлил Жардан.

– Бред, – вздохнул я.

– Не меньший бред – считать, будто у психорелаксера может быть ба-бушка, – осторожно возразил Жардан. Я внимательно посмотрел на него. Жардан вытащил из кармана белоснежный шелковый платок и вытер выс-тупившие на лбу капельки пота.

– Если вы что-то хотите сказать мне Жардан, говорите, – потребовал я.

– Отец Рихард, я видел вашу альтернативность, так сказать, лицом к ли-цу, и, рискуя навлечь на себя ваш гнев, все-таки возьму на себя смелость высказать мнение…

– Короче, Жардан, – поморщился я. Не люблю длинных предложений. Они созданы для лжи. И этим искусством я владею в совершенстве.

Дымов опасен. Он– враг…

Я медленно поднялся:

– Вы соображаете, что говорите?

Жардан судорожно сглотнул:

– Но вы…то есть Дымов. Дымов сказал, что ему наплевать на Систе-му. Он слишком свободен в своих высказываниях. Он – наркоман, в конце концов. Отец Рихард – вы не можете себе позволить этот психо-релаксер. Вы главный идеолог Системы… – Жардан замолчал, втянув голову в плечи.

Законник был прав. Почему, когда кто-то прав, это всегда вызывает разд-ражение?

Хорошо, выдавил я из себя. На следующей неделе я вызову пси-хоинженера, пусть перекодирует чип, – инстинктивно я дотронулся до пра-вого виска. Где-то там, обычно, я ощущал импульсы переключения на мою альтернативность.

– На следующей неделе? – переспросил Жардан.

– Да, – резко ответил я

У меня раскалывалась голова. Развалившись в подвесном кресле, я мрач-но наблюдал, как лысая толстозадая женщина сорока с лишним лет провор-но и со знанием дела копается в моих вещах. Я тер виски, пытаясь вспом-нить, где подцепил старую шлюху, но память оказалась великодушной к моим мазохистским попыткам ее восстановить.

– Вот эту хрень обязательно с собой брать? поинтересовалась толс-тозадая.

Не глядя, я пожал плечами.

– Короче, я ее выкину, – тоном не терпящим возражений заключила шлюха.

– Сложи только то, что считаешь нужным. И побыстрее. Через два часа у меня заказан пропуск за Стену, я не мог представить ни одной вещи в этом мире, без которой не смог бы обойтись.

В дверь постучали и, не дожидаясь приглашения, вошел мой вчерашний знакомец. Кажется, его звали Жардан. Он деловито оглядел дешевый гос-тиничный номер, в котором я провел последний месяц своей жизни.

– Я уезжаю, – сообщил я на всякий случай.

– Куда? – спросил «проволочный», неодобрительно посматривая на толстозадую шлюху.

– Вы можете ей заплатить, и она уйдет, – посоветовал я.

Странный знакомец достал из кармана золотой и кинул шлюхе. Шлюха сделала неуклюжий реверанс в мою сторону и удалилась.

– Однако, она не до конца уложила мои вещи, – заметил я, помассиро-вав виски. – Если вас не затруднит…

– Господин Дымов, куда вы уезжаете? – строго уточнил «проволоч-ный», прервав меня на полуслове.

– К бабушке.

– И где живет ваша бабушка? – продолжал занимательный для себя разговор Жардан.

– У меня, наверное, дежа вю, усмехнулся я. Но этот диалог мне что-то напоминает.

– Мне не до шуток, господин Дымов. Ваш пропуск за Стену у меня. Но вы его получите только в том случае, если дадите мне адрес, по которому вас можно будет найти.

– Найти зачем?

– Вы с ума сошли, что ли?! – взвился проволочный. – Когда Система предъявляет требования, никто не спрашивает «зачем»!

– Да пожалуйста, – я пожал плечами и на клочке бумаги написал безум-ному адвокату адрес бабушки.– Можете даже приехать в гости…

Возле дверей Жардан обернулся:

– Один вопрос, Дымов. Уже лет пятьдесят в Системе никто не читает книг…

– Какой вопрос то? Не понял, – я усмехнулся.

Вы бесполезный человек, Дымов, «проволочный» почему-то злился.

– Нет. Я бесполезный член Системы.

Уходя, господин Жардан хлопнул дверью.

Я достал из-под подушки толстую рукопись, положил в дорожную сум-ку. Завтра, сидя в старомодных удобных креслах, мы с бабушкой будем греться возле самого настоящего камина, ведь там, за Стеной сейчас зима. Я буду читать бабушке свой новый роман. Мы не будем торопиться. Мы бу-дем читать не спеша. Обсуждая и споря. «Уже лет пятьдесят в Системе ник-то не читает книг»…Моя бабушка читает. А за ваши тупые вопросы послала бы вас на хрен, господин Жардан.

Я чувствовал себя таким усталым, что чуть не заснул в лифте, поднима-ясь на двадцать второй этаж резиденции Религиозного Совета. Но отды-хать было некогда. Сегодня, после доклада в Правительственном Круге, я должен выступить с ежемесячной проповедью по мобильному радио Темп-лума. Много лет, каждый месяц, я заранее и очень тщательно готовлюсь к этой проповеди. Повторяю ее в эфире слово в слово, не допуская ни малей-шей импровизации. Импровизация не допустима, когда не веришь в то, что говоришь. Но по-другому разве можно? В конце концов, проповедь – это не исповедь. Народу нужно вдалбливать идеи Системы. К черту эмоции. Их у толпы навалом. Идеи вот, что связывало во все времена мыслящую часть человечества и толпу, вежливо именуемую народом. Идеи – мысли интеллектуалов, брошенные народу как кость. Обглоданные и обслюняв-ленные примитивными инстинктами они становятся тотемами толпы, они возвышают ее в собственных глазах…

Стоп. Неуместные мысли перед выступлением. Не хватало сбиться в прямом эфире. Я открыл файл с текстом проповеди…

«Не меньший бред – считать, будто у психорелаксера может быть ба-бушка» – эта фраза Жардана вновь и вновь всплывала в моем сознании, не давая сосредоточиться. В моем кармане лежал мятый обрывок бумажки, на котором я, будучи Дымовым, написал адрес бабушки. Завтра. Завтра я пое-ду туда, чтобы убедиться все бред, небытие, фантом…И через неделю Ды-мова не станет. Никуда негодная альтернативность. Асоциальная, выходя-щая из под контроля…

«Не». Ну а если не бред? Что если она есть? Реальная, с ласковыми морщинистыми руками, голубыми, не поблекшими от старости глазами. Что тогда?

Выстрелы в виске. Перед глазами – калейдоскоп картинок. Непрошен-ные воспоминания. Бессмысленная жизнь. Но какая яркая. Прости, Дымов. Это ведь твой выбор…

Я вздрогнул. Вытащил из кармана измятый листок, что не давал мне сос-редоточиться на проповеди. В верхнем ящике стола нашел зажигалку…