Текст книги "Реальность фантастики №01-02 (65-66) 2009 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Вахтангишвили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

За несколько дней до рождества Густав притащил с базара пушистую ел-ку с заиндевелыми лапками. Елка оттаяла, отогрелась и наполнила мага-зинчик, от подвала до мансарды, смолистым лесным запахом. Ее водрузили в ведро с песком, укрепили и принялись наряжать. Лиза стояла на стульчи-ке, Густав подавал ей игрушки, изо всех сил стараясь ничего не сломать и не разбить. С особой нежностью он брал стеклянные шарики: одной рукой держал, а другую ладонь подставлял снизу, боясь уронить. Атласных, рас-шитых стеклярусом ангелочков и фей хватал за крылья, словно провинив-шихся насекомых, и протягивал Лизе ножками вперед. И с озадаченным видом глядел на золоченые орехи и длинные полосатые леденцы: для чего вешать на елку, если можно сразу съесть?

– Зачем это? – спросил он про омелу, висящую под потолком.

Традиция, улыбнулась Лиза. Двое, встретившись под омелой, це-луют друг друга.

Густав наморщил брови. У него был вид человека, впервые встречающе-го рождество. Лиза хотела спросить его об этом, но не решилась.

Валентин прихорашивался. Завязал галстук каким-то немыслимым уз-лом, намочил вечно всклокоченные волосы, отчего они минуту лежали ров-но – пока не просохли. Потрепанный фрак, явно с чужого плеча, висел на нем и топорщился складкой вдоль спины. Елку Валентин словно и не заме-чал. И даже когда Густав и Лиза, нанизывая бусы, грохнули на пол и рассы-пали коробку красных бусин, и бусины со стуком раскатились по всему ма-газинчику, даже и тогда садовник не проронил ни слова.

Потом Лиза отправила Густава в подвал за вином, а сама подкараулила Валентина под омелой. Они столкнулись лицом к лицу. Садовник, как обычно, витал в облаках и даже не думал взглянуть на потолок.

– Может, ты позволишь мне пройти? – не очень любезно осведомился он.

– Да-да, конечно, – проговорила Лиза, и щеки ее зарделись.

Он поднял голову, хмыкнул.

– А знаешь ли ты, Лиза, что омела – это паразит, сосущий соки из ни в чем не повинных деревьев? спросил он сухо и шагнул в сторону. Лиза не знала, куда деваться от смущения.

– Я уже поставила запекать гуся, – срывающимся голосом произнесла она. – И… ты не помнишь, где праздничные салфетки? Я обыскалась…

Лиза, да какие салфетки, я не ужинаю нынче дома, рассеянно отве-тил он, надевая пальто и перчатки.

Тут из подвала появился Густав с пыльной бутылкой в руках, и одновре-менно с ним в магазинчик вошла трюфельная барышня, разрумянившаяся, изысканно упакованная ну точь-в-точь долгожданный подарочек под ел-кой. Она прятала руки в меховой муфточке, из-под капюшончика ее рыжей шубки привычно и очень упорядоченно выбивались локоны, а на сапожках с меховой оторочкой не белело ни единой снежинки. Ну да конечно, такие кра-савицы разве ходят пешком? Наверняка под самым порогом ее ждали сани.

Валентин бросился навстречу, и они столкнулись под раскачивающейся омелой.

– Каков хитрец, – усмехнулась барышня и поцеловала Валентина. Лиза вспыхнула и отвернулась. Густав снова задрал брови на лоб. А парочка уже удалилась, хлопнув дверью и оставив после себя смешанный запах мороза и дорогих духов.

Она похожа на конфетку, проговорила Лиза печально.

– Не люблю сладкое, – отозвался Густав.

Они посмотрели друг на друга. Лиза вздохнула, провела задумчиво ру-кой по рукаву Густава, кивнула ему и ушла в зимний сад, где дремали под лапником розы. Хорошо цветам зимой. Их укутывают еловыми веточками, обвязывают соломой, укрывают сухим древесным листом. Ах, если б вот так же укутать, охранить сердце от холодной, неразделенной любви. Лиза брела по заметенным дорожкам, черпала башмаками снег и не замечала это-го. А Густав наблюдал за ней сквозь оконную наледь, и кулаки его сжима-лись. Очень редко он чувствовал такую бессильную злобу, как сейчас. И ведь не на ком ее выместить. И Лизу, и Валентина он нежно любил. А трю-фельная барышня что с нее взять? В конце концов, на ее месте могла очу-титься и другая. Не в этом дело. А вот в чем, он не умел понять, не мог, и от этого мрачнел все больше. Медлительный и неповоротливый, Густав был особенно неуклюж в обращении с девушками. Он отлично разбирался в орехотворках и крестоцветных блошках. Каким-то невидимым третьим ухом слышал, как с чавканьем поедают луковицу тюльпана жесткие, как проволока, личинки щелкунов. Умел заглянуть под лист и найти там при-таившуюся гусеницу совки или тлю. А вот заглянуть в душу девушки и по-нять ее затейливые девичьи горести – о, как же это оказывалось сложно для него. И он пасмурной тенью ошивался рядом с Лизой, темнея или свет-лея следом за ней, зеркалом отражая ее настроение.

Они прождали Валентина до позднего вечера – и только к полуночи со-образили, что он не вернется из гостей. Горели свечки на елке, остывал нет-ронутый гусь, лежали молчком в комоде так и не найденные Лизой празд-ничные салфетки.

Часы били двенадцать.

– Загадывай желание, Густав, – проговорила Лиза печально. – И я зага-даю…

А сбудутся? спросил он, осторожно держа в лапе хрупкий хрусталь-ный бокал с вином.

– Сбудутся, – кивнула Лиза. – Когда расцветут черные розы…Что же, с Рождеством… Там, под елкой, я приготовила тебе подарок. Утром развернешь…

Криво улыбнувшись, Густав сделал таинственное лицо (накануне он долго репетировал эту гримасу перед зеркалом) и достал из кармана знако-мый пакетик.

– Волшебные семена! Ты взял их без спроса? Валентин знает? – ахнула Лиза.

Густав кивнул, потом покачал головой, потом запутался и жалобно взглянул на Лизу.

– Ладно, но только по одному, – согласилась она. – Ведь семена нужны Валентину для экспериментов! Мы не можем тратить их на пустячные развлечения.

Бесцеремонно отодвинув гуся, они поставили на стол два горшочка с землей и посадили каждый по семечку.

– Ведь придется ждать утра? – с сожалением спросила Лиза.

– Нет. Закрой глаза и думай, – выговорил Густав непривычно длинную фразу и взял девушку за руки. Они старательно зажмурились и слышали только дыхание друг друга, потрескивание мороза за окнами, да иногда выстреливала искорка в камине. Но потом вдруг тишина неуловимо изме-нилась. Как будто в комнате появился кто-то еще и, не дыша, затаился с легкой улыбкой. И запах появился, какой-то неуловимо знакомый, теплый летний запах… Они оба почувствовали это, не открывая глаз.

– Теперь можно? – несмело спросила Лиза, с сожалением забирая руки из огромных теплых ладоней Густава.

Угу, вздохнул он.

И верно, семена уже проросли. Цветок Лизы клонил на тонких стебель-ках тяжелые, пунцовые кувшинчики, до краев наполненные густым земля-ничным ароматом. Лиза не удержалась, погладила один кувшинчик и с коричневых тычинок брызнул ей на пальцы сладкий нектар. А у Густава снова не вышло жаркой красной розы, и он хмуро разглядывал свои цветы, похожие на обглоданные рыбьи хребетики. Они тихонько постукивали кос-точками и шевелили хвостами. Хорошо хоть, рыбой от них не разило.

– Надеюсь, Валентин не рассердится, – проговорила Лиза. – Поздно уже. Пора спать.

Загасив свечи на елке, Густав пошел закрывать на засов двери в сад, а Лиза, помедлив, заперла входную дверь в магазин. Вряд ли Валентин взду-мает вернуться среди ночи. Он и не предупреждал. И не оставлять же дом раскрытым. Рождество Рождеством – а недобрых людей всегда хватает. За-думавшись на ходу обо всем этом, Лиза сама не заметила, как врезалась в Густава, который с чего-то вдруг встал на ее пути. И уж конечно же, стояли они под омелой. Можно даже не задирать голову на потолок, и так все ясно. Традиции, будь они неладны.

Густав смотрел на Лизу и верил, что сейчас, вот-вот, случится чудо. А Лиза смотрела в сторону и понимала, что сейчас расплачется.

– Спокойной ночи, – наконец, сказала она и первая ступила в сторону. Густав понял, что чудо откладывается, – вероятно, до той самой поры,

когда наконец расцветут розы. Те самые, черные.

Впрочем, одно чудо все-таки случилось. Рождественская елка пустила корни, и Лиза поселила ее в саду, вопреки протестам Валентина.

Отвезите ее в лес, говорил он хмуро. – Зачем нам елка? И так цве-ты сажать некуда!

– В лесу она не приживется, – упрямо твердила Лиза, и, в конце концов, садовник сдался.

– Делай как знаешь, – бросил он в раздражении. И Лиза с Густавом по-тащили спасенную елку туда, где для нее была уже заранее, самоуправно, вырыта ямка. Валентин демонстративно кривился каждый раз, когда они все вместе выходили в сад и натыкались на яркие свеженькие колючки.

Но потом пришла весна, проклюнулись из земли тюльпаны, потянулись покупатели за первоцветами, за луковицами да черенками, и садовнику ста-ло не до елки. Так она и росла себе, пушилась да зеленела, став еще одной примечательностью в и без того примечательном саду.

Лил дождь. Именно благодаря дождю магазин отдыхал от покупателей в разгар продаж летним воскресным днем. Никто не требовал срочно наре-зать сотню алых роз, сплести из них сердце и отправить по такому-то адре-су. Никто не просил ромашек с нечетным количеством лепестков, и даже букетик незабудок с траурной ленточкой никому не надобился.

Лиза стояла с чашкой у раскрытой двери в сад и с удовольствием наблюдала, как дождь барабанит по забытым лейкам и тяпкам, как тяжелеют от влаги жел-тые помпоны георгин, клонятся к земле переполненные чаши лилий. Медленно размокают дорожки, выползают дождевые черви. А внутри июньского бахром-чатого тюльпана, перемазавшись в пьтльце, беспомощно жужжит шмель, и си-деть ему там, пока не выглянет солнце и цветок снова не раскроется.

Хорошо, что на свете есть дождь. Он выстукивает тихую музыку, под ко-торую хорошо размышлять и делиться секретами. Он приходит с большой лейкой и поливает грядки, дает отдохнуть садовнику. Можно заварить ду-шистый чай, снять салфетку с горки птифуров и сидеть за столом, лениво переговариваясь. Сметать ладонью крошки. Рассеянно помешивать остыв-ший чай, замечтавшись или увлеченно споря. И ведь у каждого – особые причины любить дождь. Валентин радуется, что цветы напились воды. Гус-тав радуется, что не придут посетители и не отвлекут Лизу. А Лиза радует-ся просто так, потому что любит дождь, так же, как любит и поливать цветы, и разговаривать с покупателями, и печь птифуры. Трудно вообще приду-мать, что не любит Лиза, что может вызвать на ее лице сердитое выражение. Трудно – да и не надо. Зачем думать о грустном в такой хороший денек.

Один садовник объявил, что вырастил черную розу, сообщила Ли-за. – А потом оказалось, что роза всего-навсего темно-бордовая, и его подняли на смех, а он клялся, что на будущий год уж точно вырастит черную розу, черную, как сажа.

Неужели черную? язвительно переспросил Валентин. Хотел бы я знать, как ему это удастся, если у розы нет пигментных генов, отвечающих за черный цвет! Шарлатан! Черных роз не бывает в природе!

– И никак нельзя вывести их? – удивилась Лиза.

Можно, недобро усмехнулся Валентин. Но вряд ли тебе понра-вится способ. Корни осторожно надсекаются, подписываются маренговой краской, плотно перевязываются и просыпаются землей. Цветы получают-ся черные, но очень быстро гибнут.

– Бедные розы! В шею гнать таких селекционеров! – возмутилась Лиза.

– Это не селекция, это обман! – пожал плечами Валентин. – Порядоч-ный человек никогда не позволит себе такие манипуляции.

Говорят, на выставке устроят фейерверк из лепестков лотоса, по-молчав, продолжила девушка. – А еще там появится танцовщица, одетая только лишь в тропические орхидеи!

– Все это дешевые эффекты, Лиза, – рассердился садовник. – Халтура, рассчитанная на таких простушек, как ты. Я покажу всем, что такое насто-ящее искусство. Я выращу уникальные цветы из наших волшебных семян!

– Хочешь потратить все семена сразу?

Не знаю. А какая разница? спросил он рассеянно.

Тут к магазину подкатил экипаж, из него выскочила тонкая фигурка и, прячась под зонтиком, вбежала в магазин. Лиза и Густав нахмурились – это была та самая трюфельная красавица, только теперь локоны выбивались из-под нежной кремовой шляпки, а платье цвета молотой корицы источало аппетитный кофейный аромат.

– Мерзкий дождь, – проговорила она, рассматривая промокшие ту-фельки.

Садовник вскочил, чуть не разбив чашку.

– Какая приятная неожиданность! – воскликнул он. – Лиза, быстро ко-фе! Густав, растопи камин, не видишь, наша гостья продрогла!

Не стоит беспокоиться, я тут не задержусь, барышня уставилась на цветок Густава, с рыбьими хвостиками. – Господи, какое уродство!

Хвостики сразу поникли.

– Ах, это так, сорняк, выращиваю ради селекционного интереса, – стал оправдываться садовник. – Милая, ты торопишься?

– Меня ждут, – она повернулась к витрине и послала воздушный поце-луй кому-то, кто прятался в экипаже. – Пожалуйста, пять алых роз и шес-тую, для бутоньерки.

Садовник замер, пораженный.

– Что смотришь? Думал, я собираюсь всю жизнь с тобой встречаться? Мечтаю стать садовницей? Иметь под ногтями землю не так уж и привле-кательно, дружочек.

– Но как же? Я надеялся, мы поженимся, – проговорил Валентин.

– Когда расцветут черные розы, – насмешливо ответила она. – Ну, при-несет мне кто-нибудь цветы или нет?

Я сам, и садовник вышел под дождь, не взяв ни плаща, ни зонтика.

Когда экипаж укатил, все долго молчали. Густав уткнулся в окно, садов-ник в другое, а Лиза, словно нарочно, гремела посудой, собирая на поднос пустые чашки и блюдца.

Какой цветок ты хочешь вырастить для выставки? спросила она.

– Черную розу, – ответил Валентин мрачно.

До выставки оставалось две недели.

Легко сказать – черная роза. На деле задачка очутилась нерешаемой. Волшебные семена улавливали настроения, тончайшие оттенки потаен-ных чувств и эмоций, а вот форму околоцветника, окраску лепестков и прочие нюансы выбирали, не советуясь с садовником. Какую только чер-ноту не представлял себе Валентин, – густой маслянистый деготь, бар-хатную кротовую шкурку, тусклые и блеклые прогоревшие угли, – вся она рассеивалась и исчезала, стоило новорожденным цветкам раскрыться. Эти причудливые создания даже отдаленно не походили на розы. Они трепетали на ветру белыми перышками, словно пытались улететь в небо. Рассыпали золотисто-оранжевую пыльцу из толстеньких наперстков. Поблескивали зеркальными листьями, отражая солнечный свет и недо-вольную гримасу садовника. Громадные и крохотные, звездчатые и блюд-цевидные, салатные и лиловые.

А ему нужна была черная, черная роза.

Разозленный неудачей, как-то с утра Валентин вышвырнул все неудав-шиеся цветы из окна. На шум выбежала Лиза. Глиняные черепки, рассы-панная земля – перед магазином стало на редкость неуютно.

Ты что наделал!? – возмущенно воскликнула девушка. Не удостоив ее ответом, садовник с грохотом захлопнул окно.

Покачав головой, она собрала пострадавших в передник, а потом поста-вила в воду. Непоправимого, к счастью, не произошло, и живучие волшеб-ные растеньица все до одного отпустили новые корешки. Через пару дней Лиза нашла им местечко в укромном уголке сада, там, где кустились гипсо-фила и спаржа – неприметные веточки для оформления букетов. Валентин редко забирался туда и в лучшие времена, – а сейчас он и слона бы на гряд-ках не заметил, не то, что пару новых цветочков.

Раздраженный и пасмурный, садовник бродил среди клумб, распугивая покупателей и не глядя по сторонам. Проползали навстречу слизни, остав-ляя за собой серебристую дорожку. Сыпались из коробочек никому не нуж-ные семена дицентры. Желтели листья ириса, еще немного – и придет по-ра выкапывать луковицы. Пестрели фантики от конфет в компостной яме. Но все это теперь Валентина не волновало. Он смотрел на посадки равно-душными, отстраненными глазами, сердце его сжималось от боли, и он с го-речью думал: «На что мне эти цветы, если я не могу создать черную розу?»

За день до выставки Лиза сходила на рынок и, как водится, принесла вместе со снедью ворох сплетен. Когда часы пробьют полдень, по городс-кому каналу поплывет ладья, полная белых лилий, а править ею будет ангел. В небо поднимется воздушный шар, увитый гирляндами маргари-ток. А еще, говорят, кто-то вывел редкостный голубой тюльпан – и имен-но ему вручат в этом году медаль. Густав хмыкал, качал головой, удив-лялся. А садовник молчал, сжимая в руке пустой пакетик от волшебных семян. Не прикоснувшись к ужину, он вернулся в кабинет и вытряхнул на ладонь последнее семечко.

Прометавшись всю ночь в смутных неприятных сновидениях, с утра Ва-лентин проснулся совершенно измученным. «Если черная роза снова не удалось, то остается вышвырнуть горшок из окна и следом выброситься са-мому», – обреченно подумал он, подходя к подоконнику. Увиденное не об-радовало: крепенький стебелек, маленький бутон, глянцевые, еще клейкие листики, – и никакого отношения к семейству розоцветных. Впрочем, рос-точек был еще совсем не оформившийся, какой-то неуверенный. Он как будто медлил, выбирал, прислушивался к внешнему миру в ожидании подсказки. Что оставалось делать? Только ждать. Валентин стоял над ним, поглядывал на часы, выстукивал пальцами полузабытый танцевальный мо-тив. Ах, как лихо он отплясывал когда-то, а его возлюбленная смеялась и хлопала в ладоши. Он сам не ожидал от себя такой прыти. Втрескался по уши, как мальчишка, из кожи вон лез, чтобы угодить, обрадовать, удержать. Розы дарил охапками, каждое утро посылал корзину свежайших, в росе, с золотистой карточкой… В рождество, на ужине у ее родителей, он сделал предложение по всей форме, с вставанием на колено и целованием руки. Она только улыбалась, а папенька ее проворчал в усы: «Такие дела обмоз-говать надо», и ясного ответа Валентин так и не получил – пока не услы-шал издевательское «когда расцв

етут черные розы». А может, он зря расстраивается, и это испытание на прочность чувств? Или все гораздо банальнее: любила, любила – да и раз-любила? Выбросила, как надоевший цветок? Он поморщился от этих ко-лючих, тоскливых мыслей, обхватил себя руками, словно в ознобе, и уви-дел, что у растения утончился стебель, прорезались шипы, а лепестки сжа-лись и вытянулись, прячась друг за друга, и стали наливаться чернотой, как будто кто-то пролил на них бутылочку чернил.

Тут, как всегда, без спроса, в комнату шумно ввалился Густав.

– Там в саду…, – начал он.

– Сколько раз я просил тебя стучаться? – неожиданно для самого себя злобно крикнул садовник. Я занят, я провожу важный эксперимент! По-шел вон!

Густав непонимающе смотрел на него. Потом пожал плечами и ушел, по привычке сдвинув хмуро брови. «Уж конечно, обиделся. Нашел время, недо-умок», сердито подумал Валентин. И замер, обрадованный: лепестки у но-ворожденной розы потемнели еще сильнее, словно тень наползла на бутон.

– Давай, давай, – подбадривающее прошептал Валентин. – Мы им всем покажем! Они у нас еще поплачут! Черней, милый мой, черней!

И цветок старательно чернел. Он все впитывал в себя: воду, гормоны роста, злые слова и редкие лучики солнца. Он колебался. Такие разные и переменчивые настроения у людей в этом доме. Густав откровенно сер-дился, и роза послушно приняла в себя его густую, вязкую, как патока, злость. Садовник тешил и лелеял внутри себя клубок ревнивых сомне-ний и обид, и роза выпивала, разматывала их, ниточку за ниточкой,– горькие, ядовитые, недобрые мысли. Но вот, робко постучавшись, в ком-нату заглянула Лиза. Мысли девушки, светлые и переливчатые, как вода беззаботного лугового ручейка, удивили и обрадовали цветок. Оказыва-ется, можно быть и таким, теплым, любящим, спокойным. Он примерял на себя новые эмоции, выбирая и прислушиваясь, и они ему очень даже понравились.

– Послушай… Я хотела поговорить с тобой по поводу выставки …

– Не мешай мне, закрой дверь! – вспылил садовник. Он неотрывно гля-дел на розу и видел, что ее лепестки вдруг стали белеть.

Не принимай так близко к сердцу…

– Оставь меня в покое, хромоножка! – в сердцах крикнул он. Лиза дер-нулась, как от пощечины, глаза ее стали большими и влажными. Цветок в горшке поежился. Как быстро меняются эмоции людей! От солнечного лу-га не осталось и следа, мысли девушки стали вдруг холодными и зябкими, как зимний вечер, когда прогорело последнее полено в очаге и сквозь неза-конопаченные стены пробирается в дом ледяная тьма.

Лиза поспешно скрылась за дверью. Садовник с досадой стукнул кула-ком по столу. Обернулся – и увидел, что роза расцвела.

Свежевыбритый, с полотенцем на шее, садовник торопливо причесывал-ся перед зеркалом. Надо спешить, конкурс цветоводов вот-вот начнется. Валентин не сомневался, что победит. Еще бы. Они рты раскроют и позабу-дут захлопнуть, когда увидят черную розу. «Это невозможно! – восклик-нут они». И когда Валентин будет стоять с медалью на шее, в толпе мельк-нет знакомое лицо, и тогда он громогласно объявит: «Я взрастил это чудо для моей невесты, для самой прекрасной девушки города!» – и что ей оста-нется, как не подняться на сцену? Он свирепо улыбался, предвкушая три-умф. Она не посмеет прилюдно отказаться от данного слова.

Он прислушался. Как тихо в магазине! Ни одного покупателя за день-и не диво: сейчас на площади настоящий цветочный базар, букетики и бу-тоньерки на любой вкус, почтенная публика, все самое красивое и толь-ко для вас! Лиза собиралась с утра уйти туда с лотком фиалок, как всегда,– но нет, осталась дома, старалась не попадаться на глаза, тихонько прибира-лась в кухне. За завтраком девушка была порядочно заплакана, и Густав смотрел хмурее обычного, все молчали, и садовник подумал даже: а вдруг они уйдут, бросят магазин? И тут же грубо перебил сам себя: да пусть уходят, что я, уборщицу не сыщу, работника нового нанять не сумею? Это нас-только второстепенно, что не стоит внимания, особенно сейчас.

Конечно, Валентин нервничал. Тысяча обстоятельств могла помешать его дерзкому плану. Вдруг его возлюбленная просто-напросто не придет на праздник города? Приболеет, уедет к тетушке на именины, закапризничает из-за порванного чулка. Или польет дождь и размочит всю праздничную мишуру. А не то из-за малого количества участников возьмут да и отменят соревнования цветоводов, и тогда не подняться Валентину на сцену, не произнести победительную речь. Хотя вот этого не стоит опасаться. Не бы-вало еще случая, чтоб не нашлось желающих побороться за победу. Всякий, кто высадил около дома пару черенков, кто по субботам тяпкой в огороде ковырялся, – мнил себя выдающимся селекционером. У одного тюльпаны «пестрым лепестком» заболеют, появится на цветках светлая штриховка,– а он туда же, суетится, шампанское открывает: мол, создал новый сорт! У другого на гладиолусах капустница похозяйничает, бутоны погрызет, – а он гордо заявляет, что вывел-де уникальные дырчатые цветы! Тьфу, неу-дачники. Разве может кто-то из них соперничать с ним, с Валентином?

Он приосанился. Сделал самое горделивое выражение лица, какое умел. Вот так он встанет, откинет волосы с лица и проникновенно изречет… Но он не успел придумать и первых слов, потому что в этот момент колокольчик звякнул, и в магазин вошла она, его неверная возлюбленная. Как всегда са-мо совершенство, в пышном абрикосовом платье и лаковых тупоносых ту-фельках, завитая и припудренная, точно ручной работы кукла из дорогого магазина игрушек. И Валентин сразу вспомнил, что стоит полуодетый, без сюртука, в нелепых подтяжках, с идиотской ухмылкой на устах.

– И что же это за новые обстоятельства? – спросила красавица, подой-дя к нему. – Учти, я пришла исключительно из любопытства, а не поддав-шись уговорам твоего несуразного письма.

– Но я не писал тебе писем, – растерянно проговорил Валентин.

– А это, по-твоему, что? – она протянула ему конвертик. Валентин бегло просмотрел строчки, написанные незнакомым кудрявым почерком. Женская рука, женская. Недовольно он обернулся в сторону кухни. Вот ведь, и кто про-сил вмешиваться? Доброжелательница выискалась… Он справился бы и сам, он провернул бы блестящую многоходовку, сыграл бы на тщеславии, покорил бы триумфом – и теперь вот, все сломлено, вместо триумфа несвежая рубаш-ка и отсутствие козырей в рукаве. Хотя, может, так оно и лучше? А вдруг бы ему все-таки отказали бы? «Я не твоя невеста, неудачник!» – и толпа глазеет с жадным интересом, жалостью, презрением, насмешкой. А ведь, пожалуй, это и к лучшему. Ни к чему такие разговоры на публике разговаривать.

– Минуту, – проговорил он, сминая письмо. – Один миг! Никуда не уходи! – и, перепрыгивая ступеньки, бросился наверх, в кабинет. Снял, на-конец, с шеи это дурацкое полотенце, напялил сюртук, пригладил волосы, срезал розу и, держа ее за спиной, бегом вернулся в магазин. Барышня ску-чающе крутила в руке перчатки, недовольно поджимала губки. А за прилавком – вот тебе здравствуйте – как ни в чем не бывало устроилась Лиза и с увлечением листала кулинарную книгу. И Густав, чурбан,примостился у открытой двери в сад, смолил сигаретку. Нарочно они, что ли? И Валентин понял, что да, нарочно. Не по любопытству или нетактичности, а именно что намеренно мешают, хотят сбить и скомкать сцену его любовного объяс-нения. Ну так ничего у них не выйдет!

Ты долго молчать будешь? капризно проговорила красавица. Я на танцы опоздаю!

– Я тебя не задержу, – сказал он. Так, так, спокойно, надо взять себя в руки. – Ты обещала выйти за меня замуж, когда расцветут черные розы. При свидетелях обещала. Помнишь?

– И что же, они расцвели? – ядовито спросила она.

Валентин торжественно опустился на колено и протянул ей черную розу. Он разного ожидал: восторженных слёз («ах, неужели это все ради меня? !»), изумленных, широко распахнутых глаз («но каким чудом тебе это уда-лось? !»), недоверчивого молчания («надо же, как он меня любит, и зачем я с ним так жестока? !») – но того, что последовало, он не ожидал вовсе.

Красавица брезгливо взяла цветок, покрутила в руках – и бросила са-довнику под ноги.

– Что за подделка? Чернилами ты ее поливал? Или скрутил из папье-маше? проговорила она язвительно. Разве это черная роза? Это уродец какой-то. Она и не пахнет! А черной розы не было, нет и никогда не будет!

– Ты обещала, – сквозь зубы повторил он.

– Ах, обещала? – она недобро усмехнулась. – Но и ты обещал кое-что, дружочек. Обещал, что я стану хозяйкой дома, сада и магазина. А выясни-лось, что ты ничем этим не владеешь! У тебя даже имя поддельное!

Валентин изменился в лице.

Да-да, продолжала она. Мой отец навел справки и все узнал! Зем-ля и дом принадлежат ему, – она указала пальчиком в строну угрюмого Густава, – а ты всего-навсего приемыш, приведенный из страха за то, что угаснет любимое дело. Старому Валентину часто улыбалась удача, вот только с сыном-кретином ему не повезло. И чтобы после смерти отца сыно-чек не попал в сумасшедший дом, старик совершил искусную подмену. Ты стал садовником – а взамен поклялся до конца жизни присматривать за ду-рачком. Ваш обман так бы и не раскрылся, если б тебе не взбрело в голову жениться на девушке из порядочной семьи! Решил нас обмануть, но не вышло!

Позабыв про кулинарную книгу, Лиза повернулась к Густаву. На его флегматичном лице, как обычно, не отражалось ни полмысли, ни четвер-тинки эмоции.

– Ты знал это?! – прошептала она.

Он пожал плечами, что на его языке означало «да, ну и что с того?».

Лиза не знала, что и думать. Все это очень походило на правду. Так лег-ко было представить себе детство Густава. Медлительный, спокойный, наверняка он поздно начал разговаривать, избегал общества и целыми днями просиживал один в саду. Возился с божьими коровками, собирал гусениц, строил песочные крепости. Бедняга даже родному отцу казался отсталым и недалеким, умственно больным. Единственный, поздний ребенок, самая большая надежда старого садовника – и самое большое его разочарование. И так уж совпало, что старику на глаза все время попадался прыткий, смышленый мальчонка, сын кухарки или внучок домработницы, а может, прибившийся к гостеприимному дому сирота-бродяжка. Он крутился в са-ду, помогал, расспрашивал, знал наизусть названия цветов и мечтал вырас-тить голубой тюльпан. Наверное, не раз думал старик с горечью: «Ах, поче-му это не мой сын?». Поразмыслил, посомневался – да и принял мальчика в семью. А что об этом думал Густав? Неужели ему все равно, что из двух имен, данных при рождении, у него осталось одно, то, что покороче? Неу-жели он никогда не хотел стать прославленным садовником? А даже если бы и хотел, то что он мог изменить? Хорошо хоть, что после смерти отца ос-тался жить в доме, мог заниматься садом. И, наверное, толком не понимал, что там написано в бумажках и на чьем имени стоят печати.

А Валентин разозлено закричал:

– У Густава нет склонности к цветоводству! Он грандифлору от флори-бунда не отличит! Идиот, недоумок, только и умеет, что жуков пальцем да-вить! Дело садовника Валентина угасло бы, если б не я! Я спас этот сад, я посадил там тысячи новых цветов! Покойный отец Густава был бы мне только благодарен!

– Меня не интересует эта сентиментальная чушь, – перебила его краса-вица. Я знаю одно: чтобы стать хозяйкой магазина, нужно выйти замуж за него, – она снова ткнула пальцем в Густава. – А ты ничтожество, не име-ющее ни гроша за душой.

Она повернулась, чтобы уйти, но зацепилась за что-то. Чертыхнув-шись, взглянула вниз – и взвизгнула от страха. Потому что на полу больше не валялась выброшенная, отвергнутая роза. Там, обильно политый злоб-ными речами, удобренный насмешками, подкормленный злобой, чернел и щерился колючками маленький шипастый лес. Никакая вода не понадоби-лась, чтобы невесть откуда взявшиеся корешки прочно вросли в пол и брызнули вверх новые побеги, толстые, колючие. И разрастался этот лес, что самое ужасное, вокруг пышной, складчатой, абрикосового шелка, юбки. Юбки, за которую уплачены деньги не просто огромные, а откровенно неп-риличные. Юбки, которая должна была нынче на танцах шуршать, обна-жать стройные щиколотки и покорять сердца, а вместо этого неотвратимо превращалась в лохмотья, вспарываемая острыми шипами…

– Болван, твоя дурацкая роза испортит мой наряд! – барышня присела на корточки, попыталась отцепить от подола приставучие веточки, и охну-ла, уколовшись. А роза, попробовав крови, хищно рванулась за добавкой, поползла по юбке, словно причудливая уродливая вышивка, игольчатые листья вцепились в ткань, и ткань жалобно затрещала.

– Что это, что это такое?! Что за чертовщина?! – истерично завопила ба-рышня. Тут уж и Валентин, наконец, взглянул долу. И привстал на стуль-чике Густав, и перевесилась через прилавок Лиза, не удержав любопытства. Картина их взору открылась страшноватая: колючие стебли, как цепкие лапки, карабкались по абрикосовому шелку, и платье уже перемазалось кровью, и висели нитки да лоскуты, а цветки с острыми зубчиками (а мо-жет, зубками?) на краях лепестков уже чернели на корсаже и тянулись к хо-рошенькому личику. Впрочем, теперь личико не было хорошеньким, его ис-казил страх. С натужным пыхтением красавица пыталась освободиться, рвала цветы, ломала стебли, – но лишь ранила пальцы, и падали красные капли на лаковые светлые башмачки.