Текст книги "Новенький (СИ)"

Автор книги: Инна Инфинити

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 46.

– И что здесь происходит? – звучит стальной голос моей мамы.

Паника сковывает все мое тело. Мать стоит в дверях, уперев руки в бока, и простреливает нас с Димой свирепым взглядом.

– Я спрашиваю, что здесь происходит? – цедит сквозь плотно сжатые зубы.

Дима прикрывает меня собой.

– Здравствуйте, Лариса Аркадьевна, – спокойно говорит ей.

Мама багровеет на глазах.

– Еще раз: что здесь происходит?

– Мы хотели заняться сексом, но ты нам помешала, – эти слова вылетают быстрее, чем я успеваю их осмыслить.

Мамина грудь, до этого вздымавшаяся часто-часто, сейчас замерла. Я, прикрываясь одной рукой, наклоняюсь к полу и поднимаю с него лифчик. В крови шарашит адреналин, пальцы подрагивают. Мысли, вопросы пчелиным роем жужжат в голове.

Что она здесь делает? Кто ее позвал? Как она нас нашла?

– Софья… – мама выдыхает мое имя могильным голосом.

– Я уже поняла, – перебиваю ее, быстро застегивая трясущимися руками бюстгальтер. – Я теперь наказана до конца жизни и все такое. Но, мам, нравится тебе или нет, а Дима Соболев – мой парень. Мы встречаемся.

У меня получается сказать это спокойно, но на самом деле внутри все трепещет от страха. В первую очередь, от страха за Диму. Мама же теперь ему спокойной жизни не даст. Отчислит из школы за два месяца до конца, натравит на его семью органы опеки, повесит на Диму еще какое-нибудь воровство в стенах школы и все такое.

– Лариса Аркадьевна, – Дима поднимается на ноги, пока я пытаюсь вывернуть свою футболку с изнанки. Пальцы не слушаются, я путаюсь в ткани и в итоге натягиваю ее на себя, как есть, с обратной стороны. – Мы можем с вами поговорить наедине?

– С тобой будет разговаривать полиция, – шипит мама.

– По какому вопросу?

– Тебе восемнадцать уже есть?

– Да.

– А Соне – нет.

Мне становится дурно от того, что мама может на такое пойти. Я настолько крепко сжимаю ладони в кулаки, что острые ногти вонзаются до боли в кожу.

– Я готов ответить на все вопросы полиции, мне нечего скрывать, законы РФ я не нарушал, – абсолютно спокойно отвечает ей Дима.

Сейчас я даже рада, что мама заявилась до того, как мы с Димой успели сделать «это». Я все еще девственница, Диме точно ничего не грозит. За поцелуи в тюрьму ведь не сажают?

Я поднимаюсь с кровати на ослабевшие ватные ноги, но не успеваю сделать и шагу к двери, как мать хватает меня за предплечье и рывком тянет на выход из комнаты.

– Чтобы в понедельник в восемь утра был в моем кабинете, – бросает напоследок Диме.

Мать выволакивает меня в коридор, Дима устремляется следом, но я взглядом прошу его не усугублять.

– Не иди! – шепчу ему губами и качаю головой. Слава Богу, громкого скандала не было. Есть шанс по-тихому уехать домой, чтобы никто не узнал.

Дима, к счастью, слушается меня. Так и остается стоять в дверном проеме. Но в его взгляде столько тоски и боли, что у меня разрывается сердце.

Я наивно полагаю, что мы тут же поедем домой, но родительница решает устроить рейд по комнатам. Она открывает двери в коридоре одну за одной и включает в спальнях свет. Перепуганные сонные одноклассники подскакивают с кроватей, не понимая, кто их разбудил.

– Лариса Аркадьевна? – лепечет сонная Калашникова.

Мама не выходит из комнат, завидев, что там все спят. Она проходит внутрь и оглядывает пространство, видимо, в поисках алкоголя и сигарет. Мне становится ужасно стыдно перед ребятами. Они смотрят на меня с немым вопросом, мол, что здесь делает твоя мать?

А для моей поездки сюда маминым условием было – оставить ей точный адрес арендованного коттеджа. И я оставила. Но я же не думала, что она приедет ночью с проверкой…

– Воронин и Белоусов, чтобы в понедельник ваши родители были в школе, – объявляет мама двум одноклассникам, застав их распивающими виски в комнате.

– Эээ, Лариса Аркадьевна, отдайте, – просит заплетающимся языком Сема Воронин и тянется рукой к бутылке, которую выхватила мать. – Сонь, скажи ей. Че она вообще здесь делает?

Я готова провалиться сквозь землю. Разбуженные одноклассники громко разговаривают в комнатах, кто-то вышел в коридор и наблюдает за маминой проверкой. В свое время мне стоило больших усилий завоевать доверие одноклассников, доказать им, что я не стукачка и что моя мама не будем знать о наших похождениях. Но сейчас одноклассники смотрят на меня такими глазами, что я понимаю: мне это не простят.

– Чтобы в понедельник без родителей не приходили, – цедит мать и направляется к следующей комнате, все-таки забрав бутылку.

В конце коридора на подоконнике сидит одетая и совсем не сонная Лера Полежаева. Она закинула ногу на ногу и скрестила на груди руки. Смотрит на меня довольным ехидным выражением.

Меня моментально простреливает догадка. Оставив мать, я прямиком направляюсь к Лере.

– Ты позвала мою маму? – сходу налетаю на нее.

Полежаева округляет глаза.

– С дуба рухнула, что ли? Откуда у меня телефон твоей мамы?

Я на мгновение осекаюсь, понимая, что в словах Леры есть резон. Откуда у нее номер директора школы? Лера не отличница, но вполне нормально ведет себя в стенах лицея, так что бывать в кабинете моей мамы, и уж тем более иметь ее номер телефона, Полежаевой никогда не приходилось.

– Так я и знала, что однажды твоя мать нас заграбастает, – язвит Лера. – У тебя, кстати, футболка наизнанку. Не успела одеться перед приходом мамочки?

– Очень подозрительно, что моя мама, приехав сюда, прямиком направилась в комнату Димы Соболева, – игнорирую ее выпад.

– Здесь даже не буду скрывать: я показала ей, где находится комната Димы.

Лера разводит губы в противной победоносной улыбке.

– Сучка, – говорю ей прямо в глаза.

– Возможно, тебя утешит тот факт, что твоя мама сама спросила меня, где комната Димы, – невинно хлопает ресницами.

– Да неужели?

– Ага. Вот прям с порога. Зашла в коттедж и первый вопрос: «Где Соболев?». Ну я и показала, где.

Я внимательно всматриваюсь в лицо Леры, пытаясь понять, врет она или нет. Черт, психолог из меня так себе…

– Я правду говорю, – Полежаева, будто читает мои мысли. – Я курила с девочками кальян в гостиной, когда распахнулась дверь и зашла твоя мать. И первый ее вопрос был, здесь ли Соболев. Мы сказали, что да. Затем она спросила, где он. И я показала, куда идти.

– Где здесь еще комнаты? – раздается прямо за спиной грозный голос матери.

– На первом этаже есть две, – отвечает Лера.

– Полежаева, твои родители, чтобы тоже были в школе в понедельник, – небрежно говорит мама и поворачивается к лестнице.

– Так точно, Крыса, ой, простите, Лариса Аркадьевна.

Мама на секунду замирает, опустив ногу на ступеньку лестницы. Медленно-медленно поворачивает в нашу сторону голову. Я же предчувствую новый Армагеддон.

– Что ты сказала?

– Я сказала, так точно, Лариса Аркадьевна. В понедельник мои родители будут в школе.

Мама бросает в Леру последний взгляд, полный ярости, и направляется вниз по лестнице. Я делаю шаг вслед за родительницей, как мне прилетает в спину от Полежаевой:

– А вот как твоя мать узнала адрес коттеджа, это очень интересный вопрос, не находишь, Соня?

Намекает на то, что я стукачка.

– Да пошла ты, – отвечаю, не оборачиваясь. – Дима любит меня, а не тебя.

Я тороплюсь в нашу с Лилей и Ульяной комнату, чтобы забрать сумку.

– Сонь, в чем дело? – спрашивает сонная Лиля.

– Моя мама приехала с проверкой, – отвечаю, быстро хватая сумку. – Девочки, мне вещи некогда собирать, заберете их, ладно? – и не дожидаясь ответа подруг, я выскакиваю в коридор и мчусь вниз по лестнице.

Мать придирчиво оглядывает хаос в гостиной: потушенный кальян, пустые бутылки, множество стаканов. Разворачивается к коридору и следует мимо кухни к двум оставшимся комнатам. В первой оказываются спящими две мои одноклассницы. Они испуганно подскакивают на кроватях и спросонья не могут понять, что происходит.

Боже, какой позор… Уже завтра вся школа будет называть меня стукачкой и объявит мне бойкот.

– Мам, поехали уже домой? – слезно прошу.

– Закрой рот, – отрезает.

Последняя дверь. Мама распахивает ее так же нагло и бесцеремонно, как и все предыдущие.

– Аааа, – раздается визглявый женский голос, и девушка спешит прикрыться одеялом.

Я не сразу понимаю, что в кровати Никита и Анжела. Голые.

Чувствую, как щеки начинают полыхать пламенем стыда, и быстро отворачиваюсь.

– Очень интересно, – мама в отличие от меня стеснения не испытывает. – И чем вы здесь занимаетесь?

– Угадайте с трех раз, – раздраженно отвечает Никита, а у меня уже начинают полыхать уши. – Лариса Аркадьевна, выйдите и закройте дверь. С Соней мы расстались, если что.

– Свиридов и Борисова, чтобы в понедельник ваши родители были в школе, – чеканит родительница.

– Это еще с какой стати? – с вызовом спрашивает Никита.

Я вышла в коридор и привалилась к стенке, зажмурив от позора глаза. Сквозь плотно прикрытые веки просачиваются слезы, но я стараюсь их сдерживать изо всех сил.

– Лариса Аркадьевна, я не понял, я должен спрашивать у вас разрешение, чтобы в выходной и свободный от школы день провести время с девушкой? – Никита повышает голос. – Немедленно покиньте комнату.

– Свиридов, ты как разговариваешь!? – мама повышает голос на несколько интонаций.

– Как с хамкой, которая врывается без стука к посторонним людям. Лариса Аркадьевна, если вы не выйдете из комнаты добровольно, то я выведу вас силой. Кто вы такая, чтобы указывать, что мне делать в свободное от школы время?

Господи, я надеюсь, он не будет выводить маму из комнаты без трусов…

На несколько бесконечно долгих секунд воцаряется молчание, а затем родительница выходит из спальни Никиты и Анжелы, громко закрыв за собой дверь. Мать грубо хватает меня под локоть и тащит за собой по коридору в сторону выхода.

– Я и сама могу дойти!

Но она не выпускает меня. Вцепилась мертвой хваткой. Я быстро натягиваю пуховик и сапоги и выхожу на улицу. Жду, что мать обрушит на меня гневную тираду, но она подозрительно молчит.

За воротами коттеджа тихо шуршит двигатель такси. Мать открывает заднюю дверь и чуть ли не силой запихивает меня в салон.

– Обратно, – отдает приказ таксисту, садясь рядом со мной на заднее сиденье.

Всю дорогу до дома она молчит. В машине вообще гробовая тишина, даже радио не играет. Я чувствую, как вибрирует мой телефон в сумке, должно быть, мне пишет обеспокоенный Дима. Или же разъяренные одноклассники, которые теперь точно не уснут и будут обсуждать меня.

Стенки салона давят, молчание угнетает. Мозг рисует самые страшные картины моего ближайшего будущего: Диму отчисляют из школы, меня сажают под домашний арест, лишают карманных денег, встреч с друзьями, ноутбука и телефона. Слезы жгут глаза, поэтому я всю дорогу смотрю в темноту в окне.

От мамы исходят вибрации ярости. Ее негативная энергия заполняет собой всю машину и начинает душить и давить. В итоге мне становится почти нечем дышать. Не выдерживаю и опускаю окно такси, чтобы высунуть в него голову.

Я знаю, что мамино напускное молчание в машине – это просто чтобы не закатывать скандал при таксисте. И я оказываюсь права. Как только мы переступаем порог квартиры, мать тут же накидывается на меня:

– Так я и знала, что ты связалась с этим уголовником! Я тебе говорила, чтобы ты держалась от него подальше!

– Дима не уголовник, – тут же возражаю.

Мы разговариваем громко, наверное, сейчас проснутся папа и Настя. Не успеваю об этом подумать, как под дверью спальни родителей загорается свет.

– Ты думаешь, я шучу!? С этой минуты никаких денег и встреч с друзьями. В школу и со школы будешь ходить со мной. Еще раз я увижу тебя рядом с этим уголовником…

– Дима не уголовник!

– Я запрещаю тебе с ним общаться, ты поняла меня?

– Я люблю его! – взрываюсь криком. – Ясно? Люблю!

В ответ мне прилетает по лицу звонкая, обжигающая пощечина.

Глава 47.

Я стою несколько секунд в шоке, не понимая, что сейчас произошло. Боль в щеке нарастает, пока она не начинает полыхать огнем.

– Что здесь происходит? – выходит из комнаты сонный папа.

Я держусь рукой за горящую щеку, чувствуя, как из глаз градинами потекли слезы.

– Ты наказана! – рявкает мать, игнорируя папин вопрос. – Где твой телефон?

Она срывает с моего плеча сумку и принимается в ней копаться, пока не находит смартфон. Я же стою, словно парализованная, и лишь прижимаю ладонь к щеке.

– Лариса, ты ударила Соню!? – до папы наконец-то доходит.

– Гоша, – мама отшвыривает в сторону мою сумку, достав из нее айфон и кошелек. – Я захожу в комнату, а она полуголая с этим уголовником, ты представляешь!? – затем поворачивается ко мне. – Больше ни телефона, ни денег, ни компьютера, ни друзей. Ты поняла меня!?

– Ненавижу тебя, – тихо выдыхаю.

Я разворачиваюсь и устремляюсь в свою комнату, даже не сняв сапог и пуховика. Но не успеваю я захлопнуть дверь, как она снова распахивается и влетает мать.

– Уйди из моей комнаты! – кричу на нее.

– Твоего здесь ничего нет!

Родительница хватает со стола мой ноутбук и уже собирается выйти, как резко тормозит, увидев в вазе пышную охапку разноцветных тюльпанов. Дима подарил мне позавчера цветы на Восьмое марта. Родителям я, как обычно, сказала, что они от Никиты.

– Только попробуй их тронуть, – предостерегаю могильным шепотом.

– Лариса, выйди из ее комнаты, – устало просит папа.

– Твоя дочь связалась с уголовником! – мама теперь срывается на отца. – Тебе совсем наплевать, что ли? Я захожу в комнату, а она под ним голая лежит!

С тяжелым вздохом папа берет маму под локоть и выводит из моей спальни. Я тут же с шумом захлопываю за ними дверь и поворачиваю замок. Родители еще продолжают громко разговаривать, кажется, даже ругаются, просыпается и начинает плакать Настя, но все это я слышу лишь фоном. Стянув с себя верхнюю одежду, я падаю лицом в подушку и, не переставая, рыдаю.

Так я сама не замечаю, как засыпаю. А просыпаюсь от того, что кто-то громко колотит в мою дверь.

– Соня, открой немедленно! – слышу строгий голос матери.

Минувшие события тут же вспыхивают в памяти яркой вспышкой, щека начинает гореть.

– Соня, я кому сказала, открой! – тарабанит кулаком.

Больше всего на свете мне хочется никогда не видеть и не слышать мою мать. Но она продолжает стучать и звать меня. В какой-то момент я уже понимаю, что если не открою ей сама, она выбьет дверь.

Оторвав себя от кровати, поворачиваю замок. Не успеваю опустить ручку, как родительница опускает ее сама.

– Собирайся, – приказывает, но тут же замолкает и оглядывает меня. – А, ты уже одета, хорошо. Поехали.

– Куда? – выдавливаю сиплым голосом.

– Куда надо.

Она проходит в комнату, подбирает с пола сапоги и пуховик и выводит меня в коридор. У меня гудит и раскалывается голова. Каждая попытка моргнуть отдает звонкой болью в мозгу. И у меня нет ни сил, ни желания о чем-то говорить с родительницей. Поэтому я послушно натягиваю на себя верхнюю одежду и следую за матерью, словно тряпичная кукла.

Внизу нас ждет такси. Мы куда-то едем, я даже не спрашиваю куда. Неотрывно пялюсь в окно, думая только о Диме. Он, наверное, переживает, места себе не находит. Звонит и пишет сообщения, а я не отвечаю. Что мать устроит ему в понедельник? Она теперь будет всячески выживать его из школы.

Два месяца и три недели. Ровно столько времени осталось до моего совершеннолетия. До дня, когда мне исполнится восемнадцать, и мать больше не сможет мне указывать. Никто не сможет.

Мы приезжаем в частную клинику, где меня ждет совершенно унизительный поход к гинекологу. Задача – проверить, девственница ли я. Сидя с раздвинутыми ногами в специальном кресле я снова и снова благодарю Господа, что мы с Димой ничего не успели. Ведь иначе мать обвинила бы его в моем изнасиловании или еще что-нибудь придумала. Даже если бы девственности я на самом деле лишилась еще раньше с Никитой.

Сообщение гинеколога о том, что я девственница, не очень удовлетворяет мою маму. По дороге домой она чернее тучи, того и гляди, в прямом смысле лопнет от злости. Переступив порог квартиры, я сразу же скрываюсь в своей комнате и не выхожу весь день. У меня нет аппетита, я не хочу пить и даже не хочу в туалет. Целый день я лежу лицом к стенке и тупо пялюсь в одну точку.

Два месяца и три недели. Ровно столько нам с Димой нужно продержаться.

Вечером приходит папа. Понятия не имею, где он был целый день. Наверное, в суде. Он работает даже по выходным. Я слышу, что родители снова разговаривают на повышенных тонах, затем папа аккуратно стучит в мою дверь.

– Соня, позволишь мне войти?

Я не отвечаю. Не хочу ни видеть его, ни разговаривать с ним. Он всегда пляшет под мамину дудку, вряд ли сейчас будет иначе. Отец, видимо, понимает, что я не настроена общаться, поэтому быстро оставляет попытки поговорить. Но зато снова начинает ругаться с мамой. До меня доносится его «Лариса, ты перегнула» и ее «Гоша, она связалась не пойми с кем». Чтобы больше ничего не слышать, я опускаю на голову подушку.

Следующий день – понедельник. Школа. Я нахожусь в такой апатии, что мне абсолютно наплевать, как сегодня ко мне отнесутся одноклассники. Устроят ли мне бойкот, станут ли звать за спиной стукачкой… Или даже не за спиной, а прямо в глаза. Мне абсолютно безразлично, что пишут в «Подслушано» и чате нашего класса, чем закончилась вечеринка и придут ли родители учеников, которых вызвала мама. Все, что меня волнует, – это Дима.

В школу я иду вместе с матерью на сорок минут раньше, чем мне нужно. Настю в садик теперь будет отводить няня. Родительница не разговаривает со мной, а я не разговариваю с ней. Судя по ее поджатым губам и заостренным скулам, она намерена довести начатое до конца.

Я прихожу в класс первой и сажусь на свое место. Помню, что мама говорила Диме быть у нее в восемь утра. Кабинет потихоньку наполняется одноклассниками, они зыркают в меня злыми взглядами, некоторые даже что-то говорят, но я ничего этого не слышу и не вижу. Все мои мысли только с Димой. Я не реагирую даже на появление своих лучших друзей, даже на Лилины и Ульянкины вопросы. Просто смотрю прямо перед собой, пока до друзей не доходит, что от меня лучше отстать.

Дима не приходит на первый урок. На второй и на третий тоже. Я не слушаю учителей, я не записываю в тетрадь и я даже не выхожу к доске, когда меня вызывает учитель.

– Соня, ты меня слышишь? – вопрошает химичка. – Иди к доске.

Нет, не слышу. Продолжаю сидеть на стуле, рисуя в тетради узоры. Весь класс пялится на меня и перешептывается, а мне абсолютно все равно. Мнение этих людей мне безразлично.

На длинной перемене после четвертого урока я иду не в столовую, а в наше с Димой место под лестницей в начальной школе. Почему-то интуитивно я чувствую, что он придет сюда. Его не было на уроках, может, он и вовсе проигнорировал приказ матери явиться в восемь утра в ее кабинет. Не знаю. Но чувствую, что Дима придет в наше место.

И он приходит.

Я тут же бросаюсь в его крепкие объятия и принимаюсь рыдать навзрыд.

– Тише, тише, – гладит меня по волосам и прижимает к себе.

Я вцепилась в Димины плечи мертвой хваткой. Он отрывает мое лицо от своей груди и принимается меня целовать. Жадно и отчаянно, как будто мы не виделись сто лет.

– Любимая моя, – приговаривает, собирая с моих щек слезинки.

– Дима, где ты был? – шепчу и чувствую, как дерет горло от слез. – Все это время ты был у нее в кабинете, да?

Он кивает. Я принимаюсь плакать с новой силой, боясь услышать, что мать ему сказала, чем угрожала.

– Соня, не плачь, ничего страшного не случилось, – говорит мне на ухо. – Все хорошо, моя девочка, все хорошо.

Эти слова меня приободряют, и я сама отрываю заплаканное лицо от Диминого плеча.

– Что она тебе сказала? – сиплю.

На Димином лице изображается секундное колебание.

– Если коротко, то мы сошлись на том, что я вернусь в свою прежнюю школу.

– Что!? – тут же восклицаю. – Она выгоняет тебя из нашей школы?

– Я сам сказал, что уйду. Так будет лучше для нас, Сонь. Я не буду мозолить ей глаза, она будет думать, что мы с тобой расстались, и так мы протянем до конца школы. Нам совсем чуть-чуть осталось.

Дима даже выдавливает из себя подобие улыбки. А для меня известие о том, что он уйдет из нашей школы, подобно смерти. Не видеть каждый день Диму, не иметь возможности поговорить с ним, прикоснуться к нему… Нет, я так не смогу.

– Все будет хорошо, Сонь, – успокаивает меня. – Это правда наилучший выход из ситуации. Я просто исчезну с глаз твоей матери, и она про меня забудет.

– Дима, не уходи… – шепчу растерянно.

Он выпускает меня из рук и снимает с одного плеча рюкзак. Расстегивает его и лезет внутрь.

– Вот, держи, – протягивает мне какой-то старый кнопочный телефон вместе с зарядкой. – Она же забрала у тебя телефон, да?

– Да.

Дима кивает.

– Я так и думал, поэтому даже не стал тебе звонить и писать, чтобы она не видела. Это мой старый телефон, возьми его и спрячь. Здесь есть сим-карта.

Я послушно беру в руки кнопочный аппарат с зарядкой.

– Выключи звук и спрячь, чтобы твоя мама не отобрала и его. Я думаю, ты будешь под этим прессингом до конца школы. Лучше не зли ее и делай вид, что во всем слушаешь, хорошо? Я пообещал ей, что больше не приближусь к тебе ближе, чем на километр, – эти слова Дима произносит с легким смехом. – В общем, надо сделать так, чтобы она поверила в наше расставание. А после школы что-нибудь придумаем.

В горле встал тяжелый ком, который не получается сглотнуть.

– Дима, я люблю тебя, – только и могу вымолвить онемевшими губами.

– И я тебя люблю, Белоснежка, – нежно проводит ладонью по щеке, на которой все еще остался красный след от материнской пощечины. – Очень сильно люблю. Знаешь, я ведь тебя первый раз давно увидел. Два года назад на олимпиаде. Сразу тебя заметил и подумал, что ты похожа на Белоснежку, – слегка приподнимает уголки губ в легкой улыбке, пока я шокировано на него смотрю. – Ты подошла к столу с табличкой «Литература», чтобы отметиться. Я потом просил учительниц той школы сказать мне, как тебя зовут, но они отказали. Все, что я знал о тебе, – ты любишь книги, раз пришла на олимпиаду по литературе. И я стал читать. Благодаря незнакомой девочке, похожей на Белоснежку, я полюбил книги. Ну а уже потом я пришел в вашу школу и встретил здесь тебя. Два года, Соня. Столько я тебя не видел, но столько я тебя помнил и думал о тебе. Так что эти неполные три месяца, которые нам остались, сущая ерунда.

Дима говорит что-то еще, но его слова заглушает громкая трель звонка на урок. Он припадает к моим губам в последнем крепком поцелуе. И сам же прерывает этот поцелуй через минуту, чтобы быстро уйти, оставив меня с кнопочным телефоном в руках. Я приваливаюсь спиной к холодной стене и сползаю по ней на колени.

Два месяца и три недели. Столько нам осталось продержаться.