Текст книги "Я вернулся. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Игорь Валериев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 35 страниц)

Глава 16. Брат Героя

Апрель пролетел незаметно и весь в трудах. Стимул, который я получил в виде намёка от Белик, что Захаров поспособствует в издании книги, заставил меня целиком сосредоточиться на этой задаче.

Опыт с отдельными листками несколько ускорил мою работу. Я теперь на одной стороне листа писал текст романа, на обратной стороне правку, если она требовалась, ссылки на источники, когда дело касалось документальных фактов, таких как номер немецких и советских частей, фамилии командующих, названия городов, сёл, мыз.

На все это у меня уходило по пять – шесть часов три – четыре дня недели. Вторник, четверг, суббота и иногда воскресенье. В понедельник, среду, пятницу и пару воскресений, когда я занимался во Дворце пионеров, на написание оставалось два – три часа максимум по вечерам. Но времени катастрофически не хватало, хотя я и на уроках писал.

В принципе, сказав Захарову и Белик, что у меня нет информации по этому бою, я несколько слукавил. Основные события мне были известны, но их было маловато для написания романа. Не описывать же один бой целую книгу. Поэтому я отправил Колобанову и Усову письма с просьбой написать о том бое, о своей службе до этого и после, если можно написать и о семейной жизни. К письмам приложил практически готовый очерк на двадцати страницах, которые я напечатал лично. Получились хорошие бандероли.

А напечатал я на своей пишущей машинке. Пришлось родителям признаться в своём полукриминальном бизнесе, и о том, как помог скрыть улики от милиции. Про благодарность Сомодова и Кошелева в виде трехсот рублей тоже рассказал. Признаться был удивлён тому, как родители спокойно к этому отнеслись. Просто сказали, чтобы больше так не рисковал.

Батя посетовал, что тоже под статьей ходит из‑за самогоноварения. По 158 статье уголовного кодекса при доказательстве сбыта отцу грозило до трех лет лишения свободы с конфискацией. А когда начнется борьба с пьянством, кажется, в 1985 году, то и без сбыта штрафовали до трехсот рублей.

В общем, как в анекдоте с бородой, когда судят мужика за самогоноварение. Он говорит: «Да не варил я самогон!». Судья возражает: «Как это так не варил, когда при обыске у вас обнаружен самогонный аппарат!». Мужик орет: «Ну и что⁈ Самогон‑то я не варил». Судья: «Нет, варил, раз аппарат имеете!». Мужик махнул рукой и говорит: «Тогда и за изнасилование судите». Все в шоке. Судья: «А вы что, кого‑то изнасиловали?». Мужик: «Нет, но аппарат‑то имеется».

Легализовав свои капиталы, как и планировал, в первую очередь купил пишущую машинку, ленты к ней, бумагу, копировальную бумагу. Остальные деньги по решению родителей остались в моём распоряжении, что на них купить буду решать по мере возникновения финансовых проблем.

Из больших новостей за эти дни можно отметить, что ещё три песни для ансамбля «Браво» написал: «Седая ночь», «Розовый вечер» и «На белом покрывале января». Все песни мне приснились, и было бы большим грехом их не записать. Такая вот у меня способность появилась. И как её объяснить я не знаю.

Также не знаю, соответствуют ли полученные таким способом тексты песен тем музыкальным произведениям из моего прошлого‑будущего. Припевы похожи, а вот про остальное не скажу. Я же эти песни в той жизни полностью не знал, только припевы.

Написал и написал, только эти засранцы взяли и кассету записали с моими семью попсовыми песнями, и она очень быстро, буквально за пару недель разлетелась по городу. Даже у нас в Кузнечихе несколько раз слышал мои песни из окон. Да чего слышал, Сашка Егоров, поймал во дворе и предложил переписать у него группу «Браво». По его словам классные песни, классной группы. Сказал ему, как только, так сразу. Интересно чего ребята из дома скажут, когда узнают, что это мои песни, а поёт их ансамбль их нашего Дворца пионеров. В школе об этом многие знали, во всяком случае, мой класс точно. Катя Вилкова даже попросила кассету с песнями подписать, на память. Первый мой автограф в этой жизни. Потом и другие девчонки просили и даже ребята.

А сегодня у нас 1 мая, и я вместе с отцом иду на демонстрацию. Отпросился у Лизы и не пошёл с классом, объяснив, что иду знакомиться с братом Героя Советского Союза Бориса Панина. Хочу его пригласить к нам в школу на встречу с учащимися. Сказал, что у Сергея Панина – младшего брата героя и своих боевых наград хватает, он тоже воевал.

Лиза, узнав о причине, сразу же меня отпустила, согласовав с директором школы, что встречу можно будет провести седьмого мая в четырнадцать ноль‑ноль. Правда, директриса отругала, что я затянул с приглашением. Теперь осталось меньше недели, чтобы организовать это мероприятие. Надо какой‑то концерт представить. В общем, был похвален, отруган и отпущен.

И вот я иду в колонне завода «РИАП» и чувствую, как меня захватывает то радостное состояние, которое излучает из себя, наверное, каждый из демонстрантов. Во всяком случае, ни одной кислой или недовольной рожи я не увидел. А то после развала СССР писали, что на демонстрацию чуть ли не силком загоняли. Я такого точно не помню. Ходил всегда с удовольствием, как и в этот раз.

То здесь, то там под баян, гармонь или аккордеон начинали петь песни. Отец пояснил, что это цеха между собой соревнуются. Соревновались не только в песнях. Небольшими группами мужики, а иногда и женщины отделялись от колонны, заходя в проулки. Оттуда они догоняли своих уже с раскрасневшимися лицами и более активно вступали в певческий марафон.

А я вспомнил свою последнюю в Горьком первомайскую демонстрацию, когда учился в десятом классе в 1986 году. Запомнилась она мне Андрюхой Марановым из 10 «Б» класса. Представьте себе парня в джинсовом костюме и джинсовой куртке, в зеркальных очках – капельках, с уже нормальными усами на лице и взрослой синевой щетины на щеках. На вид лет двадцать пять не меньше. И у этого балбеса в кармане куртки рогатка с авиационкой и с пульками из проволоки. Периодически Маран из рогатки стрелял по воздушным шарам, которые несли девчонки. Из них никто так и не понял, что стрелял Андрюха. В голову не кому не могло прийти подумать на него, глядя на солидного, молодого мужчину. А мы ржали, как идиоты.

На площади Ленина рядом с памятником Ильичу прошли мимо трибуны с партийным руководством города и области. Заметил там Захарова. За трибунами народ начал потихоньку рассасываться, до Московского вокзала доходили те, кто нёс транспаранты, флаги, где их складывали в заводские машины или автобусы, а остальные начинали отмечать Первомай, собираясь небольшими кучками на соседних улицах, в двориках.

Прежде чем уединиться своей компанией, батя всё‑таки выполнил мою просьбу, познакомив с Сергеем Владимировичем Паниным.

– Сергей Владимирович! Владимирович! Тебя можно на пару минут, – обратился он к мужчине лет шестидесяти, с большим шрамом над левой бровью.

– Чего тебе, Гера?

– Да вот, Владимирович, сынок мой Мишка с тобой познакомиться хочет и с просьбой обратиться, – батя вытолкнул меня перед собой.

– Ну, здравствуй, Михаил. Сергей Владимирович, приятно познакомится. – Панин с доброжелательной улыбкой на лице пожал мне руку. – О чём хотел попросить?

– Сергей Владимирович, от имени пионерской и комсомольской организации нашей школы приглашаем вас седьмого мая в четырнадцать часов на встречу с учащимися, посвященную Дню Победы, – выпалил я залпом.

Панин сморщился, словно лимон откусил.

– Миша, не люблю я это дело, и не хожу на все эти встречи. Тяжело те дни вспоминать, слишком много друзей и товарищей погибло. А ещё больше не люблю, когда про брата начинают расспрашивать, каким он был, как готовился к подвигу.

Мне показалось, что Сергей Владимирович хотел сплюнуть на землю, но удержался и продолжил.

– Нормальным он старшим братом был, когда надо было, подзатыльник давал, когда надо, защищал. Извини, Миша, но я не приду.

– Сергей Владимирович, но как же мы узнаем правду о войне? Вы не хотите нам пацанам и девчатам рассказывать. Из деда про войну тоже ничего не вытащишь, пока он не перепьет. В фильмах и книгах всё не покажут и не расскажут. Вот вы где воевали?

– Ох, Миша, в разведке я воевал. Всю войну в разведке. Начал под Ржевом, потом на Ленинградском фронте, закончил в Пруссии. Меня тогда сильно ранило при взятии Кенигсберга. Там для меня война и закончилась, – Панин машинально потер пальцами левой руки шрам над глазом.

– А в какой разведке? Батальонной, полковой, дивизионной или фронтовой? – я продолжил засыпать ветерана вопросами.

И мне действительно было интересно.

– А вы с разведгруппами «Джек», «Максим», «Вол», «Мороз», «Клён» не пересекались в Пруссии?

– А ты откуда о них слышал? Эти ребята – «волкодавы» из НКВД. Они на фронтовую разведку работали. Я в Восточную Пруссию позже попал, в январе сорок пятого, когда они практически все уже погибли. И честно, я не понимаю, как они по полгода во вражеском тылу разведку вели. Чтобы тебе понятнее, Миша, было, в Пруссии для тебя все её жители являлись врагами, которые если увидели разведгруппу, сразу сообщали властям, а те начинали облаву. Это уже были не наши земли, где можно постучаться и попросить ночлега в любом доме – там кругом были враги. Я уже после войны узнал от однополчанина, он до генерала дослужился, что с августа 1944 по февраль 1945 года в Восточную Пруссию почти двести семьдесят разведгрупп фронтовой разведки забросили, почти две с половиной тысячи человек. В живых осталось меньше двухсот. Вот такие вот дела, Миша, были, – Панин тяжело вздохнул и вновь потёр висок.

– Сергей Владимирович, вот об этом нам и надо рассказывать. Помните, как в песне поется: «И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть. Ни с пути свернуть». Мы должны знать правду, мы должны помнить о войне. На Западе уже заявляют, что это союзники выиграли Вторую Мировую войну. Если бы они не высадились в Нормандии, не открыли второй фронт, то никакой бы победы над фашизмом не было. Если вы, фронтовики, не будете рассказывать молодому поколению правду о войне, то возможно мои внуки уже поверять в тот бред, который несут на Западе.

Не знаю с чего, но я завелся. Хотя, почему не знаю. Я точно знал, о чём говорил. У меня на глазах переписывали историю. И не только на Западе. Наши представители власти в Министерствах просвещения и образования небрежным росчерком пера вычеркивали из учебников эпохальные, исторические события, связанные с СССР, враги становились жертвами коммунистического режима. Великая Октябрьская Социалистическая революция стала октябрьским переворотом, Солженицын совестью нации. Перебежчик и предатель Резун стал великим писателем Суворовым.

– Гера, а твой сын умеет уговаривать. Когда встреча состоится? – прервал мои грустные мысли Панин.

– Седьмого мая в четырнадцать часов. Средняя школа номер двадцать три в Кузнечихе. Я вас встречать буду на крыльце, – скороговоркой отбарабанил я, довольно улыбаясь на ширину приклада.

– Гера, тебе, как парторгу придется меня отпрашивать с работы на после обеда.

– Какие вопросы, Владимирович. Всё сделаем. Мне, честно говоря, уже самому хочется послушать твой рассказ. Я и не знал, что у нас такие потери среди разведчиков были в боях за Пруссию.

– Были, Гера, были. И это только во фронтовой разведке, где настоящие асы служили. Ладно, я пошел. Меня там мои мужики ждут.

С этими словами Панин пожал нам с отцом руки и ушел к своим. Отец направился к своей компании, а я двинулся к Московскому вокзалу. Сейчас в верхнюю часть города можно было попасть только через Карповский мост.

Следующие дни были наполнены подготовкой к празднику. Я договорился с ребятами из ансамбля, что они исполнят у нас на встрече три песни «От героев былых времен», «Песню о звездах», как её пел Расторгуев, и ещё я вспомнил песню «Батальонная разведка», которую в моём времени пела группа «Каскад» и многие другие группы. Точнее, как вспомнил, опять приснился сон.

Во время второй чеченской в 2001 году по делам службы мне надо было съездить из Гудермеса, где стоял наш отряд в Грозный. Дело это было не совсем простым в то время. Ехать одним, пусть и на БТР, но вне колонны было очень рискованно. Можно было не доехать и пропасть по дороге. И хорошо если тебя просто убьют во время боя, попасть в плен к ваххабитам было, как попасть в натуральный ад. Я, например, всегда ездил с «лимонкой» с отогнутыми не до конца усиками на разгрузке напротив сердца, чтобы даже раненым успеть выдернуть кольцо.

В общем, в тот раз я и ещё пара офицеров дождался воинскую колонну, с которой и отправились в Грозный. Как оказалось, это были «коробочки» из 84‑го отдельного разведбата. В Аргуне, где ребята сделали очередную остановку на обед, я тогда услышал классное исполнение песни «Батальонная разведка». Пели её пацаны из разведбата под две гитары. И как пели! За душу брало, честное слово! Для них эта песня была словно гимн разведчиков. Это событие мне и приснилось, причём так ярко, словно я заново всё это прожил.

Вскочил на кровати весь потный, пульс зашкалил за сотню. Чуть успокоившись, сел за стол, включил настольную лампу и записал эту песню. А потом разучили её с Лёхой и Шуриком, остальные две ребята и так знали. Решили песни исполнить трио, под две гитары и баян. Потом к нам присоединился Руслан с барабаном. И получился квартет. Жалко у нас в школе нет электроинструментов, вот бы ребята вдарили.

Ещё одно событие, которое запомнилось, произошло пятого мая. У ансамбля была генеральная репетиция, ребята и девчонки были в морской форме, а на репетицию приехал какой‑то хрен из горкома ВЛКСМ. И увидев длинные прически музыкантов и солистов,дал команду подстричься. Ладно, солисток стричься не заставил.

Вот у ребят горе было. Мои слова, что они будут выглядеть лучше с короткими стрижками, никто из них не воспринял. Пришлось в знак солидарности пожертвовать своими космами, что я сделал с большим удовольствием. Давно уже хотел подстричься коротко, только всё руки или ноги до парикмахерской не доходили. Зато ребята высоко оценили мое самопожертвование, заставляя меня посмеиваться про себя. На мой взгляд, они, действительно, стали выглядеть лучше. Захаров – младший теперь стал копией молодого Дольфа Лундгрена.

И вот седьмое мая. Я весь на нервах стою на крыльце школы. Ребята задерживались, Панина тоже не видно, а времени уже десять минут третьего. И вот они появились все вместе.

– Здравствуйте, Сергей Владимирович, – поздоровался я с гостем, не сводя взгляда с его наград.

А там было на что посмотреть. Два ордена Отечественной войны II степени, две медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией» и ещё с пяток юбилейных. А самое главное четыре желтых нашивки за тяжелые ранения.

– Здравствуй, Миша, извини за опоздание, с автобусами проблема образовалась.

При этом на лице у Панина появилось такое виноватое выражение, что мне стало как‑то неудобно. Ребята подтвердили, что и они опоздали из‑за непонятного перерыва в движении автобусов. Я про себя с некоторым удивлением отметил, что к нашему квартету присоединился Касьянов Олег.

Все вместе прошли в актовый зал, где познакомил Сергея Владимировича с директором школы и завучами. Ребята с инструментами сели с боку на местах, которые я оставил для них.

Лиза с Паниным поднялись на сцену, на которой стоял стол со стулом. На столе присутствовал графин с водой и пара стаканов. Рядом со столом стоял микрофон, в который можно было говорить сидя. Пусторукова обратилась к залу без микрофона.

– Ребята, сегодня к нам в гости пришёл замечательный человек – Панин Сергей Владимирович, который всю войну провоевал в разведке, не раз ходил в тыл к противнику, добывая необходимые для советского командования сведения. По его наградам и нашивкам за тяжелые ранения становиться понятно, что Сергей Владимирович активно громил фашистскую нечисть, защищая нашу Родину. Громил так же, как и его старший брат – Герой Советского Союза Панин Борис Владимирович, в честь которого названа одна из улиц города Горького. Давайте поприветствуем нашего гостя.

Лиза зааплодировала, за ней захлопали в ладоши все, находящиеся в зале. По окончании аплодисментов Пусторукова спустилась в зал, оставив Панина на сцене одного. Тот сначала сел за стол, постучал по микрофону, потом встал и подошел к краю сцены.

– Я лучше так. Не приучен говорить через микрофон. И вообще не любитель говорить, особенно рассказывать про войну. Но первого мая на демонстрации Миша Рудаков, который пригласил меня на эту встречу, сказал, что оставшиеся в живых фронтовики должны рассказывать вам правду о войне, чтобы эту правду вы смогли донести до своих детей и внуков. И я понял, что был неправ, отказываясь от встреч со школьниками. Вы должны знать правду о войне и не только ту, которую показывают в художественных фильмах. Поэтому я здесь.

Панин потер пальцами свой шрам над левой бровью.

– Когда началась война, мне ещё не исполнилось восемнадцать лет, тем не менее, я уже 23 июня пошёл в военкомат, чтобы уйти добровольцем на фронт. Но мне было отказано. Эх и бесился я тогда. Мой старший брат будет немецких гадов бить, а я в тылу сидеть. Пришлось сидеть, ну как сидеть, на заводе работал по двенадцать часов под лозунгом «Всё для фронта! Всё для Победы!». Призвали меня в ноябре 1942 года, и я попал в 389‑й запасной, учебный, стрелковый полк под командованием майора Гуляшова Павла Павловича, где два месяца проходил обучение. И я, и, думаю, многие мои однополчане потом не раз мысленно говорили спасибо Пал Палычу, за то, что он эти два месяца гонял нас и в хвост, и в гриву, обучая воинской науке. Только благодаря ей, я остался живым в страшной мясорубке под Ржевом. После учебного полка меня распределили в 197‑ю отдельную разведроту 174‑й стрелковой дивизии. Во время первой наступательной операции под Ржевом 31 июля 1942 года нашей роте было поручено захватить или уничтожить немецкий дивизион 150‑миллиметровых гаубиц, а это восемь орудий и больше трехсот человек обслуги. Во время этого боя я был первый раз ранен. Неудачно под автоматную очередь попал. Из меня тринадцать пуль в госпитале вытащили…

По актовому залу буквально пронёсся гул различный возгласов. У меня, по‑моему, тоже что‑то вырвалось и явно нецензурное. Тринадцать пуль человек получил и живым остался. Есть чему удивиться. А Панин, дождавшись, когда зал успокоится,продолжил свой рассказ, который я продолжал стенографировать своими значками.

– Полгода пролежал в госпитале, после которого попал уже в 125‑ю стрелковую дивизию, которая обороняла Пулковские высоты. Попал вновь в разведку, только полковую. За два года исползал передний край и нейтральную полосу вдоль и поперек. Не раз ходил к фашистам в гости. Восемь доставленных «языков» за это время. Во время боев в конце января 1944 года по прорыву блокады Ленинграда на реке Луга был вновь ранен в грудь. Наша рота наступала на стыке двух полков, и меня с поля боя вынесли санитары другого полка. А в моём полку решили, что я погиб и отправили похоронку в Горький. Так, моя мама, Серафима Андреевна, получила известие о смерти и младшего сына. В августе сорок третьего пришла похоронка на Бориса, а в феврале сорок четвертого на меня. Что тогда пережила мама, я даже представить не могу. Извините, – Панин прервался, подошел к столу, налил в стакан воды и залпом ее выпил.

Он стоял к нам спиной, но мы все увидели, как он провел рукавом правой руки по глазам. В зале стояла оглушительная тишина. Народ переваривал информацию с похоронкой, глядя на человека, которого по бумагам заживо похоронили. Меня эта информация удивила, но несильно.

Мой прадед Бажов Андрей Николаевич четыре раза погибал по приходящим похоронкам. Он был сапером и отличным плотником. Как правило, его накрывало артиллерийским огнем при возведении переправы через реку, его также подбирали из реки военнослужащие из другой части и отправляли в госпиталь. А там потом выяснялось, что его в очередной раз похоронили.

Погиб же прадед по‑глупому. После длительного марша уже ночью их рота разместилась на ночлег. Ну как разместились, попадали, где стояли. И несколько человек улеглись спать рядом с танком. А танкистов ночью по тревоге подняли. Танк сдал назад и троих бойцов, которые из‑за усталости не проснулись, когда тот завелся, насмерть задавил, среди них и прадеда. Это его однополчанин рассказал, который призывался из соседнего села. Они последние полгода в одной части служили. И случилось это в конце апреля 1945 года, а воевал прадед с лета сорок первого. Всего несколько дней до Победы не дожил.

Панин вернулся от стола к краю сцены и несколько глуховатым голосом продолжил:

– По документам я был похоронен в деревне Луцкая Колония Кингиссепского район, Ленинградской области. Побывал там после войны, нашел на памятнике свою фамилию. Ну, это так, лирическое отступление. После того ранения мне повезло вернуться в свой родной полк и дивизию. Вместе с однополчанами освобождал Гдов, Кингиссеп. В боях под Нарвой в июне 1944 года был вновь ранен осколками в ногу. Во время боя под огнем вражеской артиллерии, заменив раненого комсорга, поднял в атаку личный состав батальона. Меня тогда наградили медалью «За боевые заслуги». За два с половиной года – это была моя первая боевая награда, если не считать медали «За оборону Ленинграда», которой в августе 1943 года наградили весь личный состав дивизии. А дальше после излечения в госпитале я попал в 409‑ю отдельную разведроту 338‑й Неманской стрелковой дивизии, которая вела бои в Восточной Пруссии, и здесь я впервые столкнулся с тем, насколько же тяжело вести разведпоиск на чужой территории. Там врагами были все. Для немцев Восточная Пруссия – это священные земли Тевтонского ордена, такая же история их родины, застывшая в каждом камне, как для нас Москва или Ленинград. Дрались немцы там отчаянно, стояли насмерть, превращая каждый дом, подвал в неприступную крепость. Нашему командованию нужны были сведения об укрепрайонах. В тыл к немцам забрасывались разведгруппы глубинной, фронтовой разведки, которые состояли в основном из сотрудников НКВД, прошедших специальную подготовку. Уже после войны я узнал, что в период с августа 1944 по февраль 1945 года в Восточную Пруссию было заброшено почти двести семьдесят разведгрупп фронтовой разведки, больше двух с половиной тысяч человек. В живых осталось меньше двухсот.

Панин вновь потёр шрам над левой бровью.

– Ребята, вы смотрели фильм «Вызываем огонь на себя»? – задал он вопрос залу.

Ребята ответили утвердительным гулом. А я вспомнил знаменитую фразу из этого фильма: «Эх, Морозова‑а‑а!».

– Фильм рассказывает о Герое Советского Союза Морозовой Анне, организовавшей интернациональную группу подпольщиков в родном селе, которые, как могли, вредили фашистам, проводя диверсионную работу. Они заминировали и взорвали двадцать немецких самолётов, шесть железнодорожных эшелонов, два склада с боеприпасами, передали много важной разведывательной информации в Центр. За это, когда наши войска освободили летом 1943 года Брянскую область, Морозову наградили медалью «За отвагу». Когда в 1965 году вышел этот фильм, ветераны Великой Отечественной войны и общественные организации обратились к руководству СССР с предложением присвоить Анне Морозовой звание Героя Советского Союза за её заслуги, мужество и героизм, проявленный в борьбе с фашистами. В том же году это звание было ей присвоено. Но мало кто знает, что Морозова после освобождения её родного села, вступила в ряды Советской Армии, закончила разведшколу и летом 1944 года была заброшена в составе разведгруппы «Джек» в Восточную Пруссию с позывным «Лебедь». Если, ребята, вы посмотрите на географическую карту, то вся Восточная Пруссия покрыта синими прожилками. На практике это чавкающая глина, неожиданно переходящая в топь, ручейки по колено через каждые сто метров, которые не перепрыгнуть, и приходится их переходить вброд. А ещё озера со стоячей темной водой и извилистые речушки. Сырость, хмарь, отсутствие возможности развести костер и обсушиться. В Восточной Пруссии были не леса, а парки, которые просматриваются чуть ли не насквозь, – Панин передернул плечами, словно почувствовал то, что чувствовал во время своих выходов в разведрейды в эту сырость и хмарь.

– Как я уже говорил, там все враги. Увидел тебя местный житель, тут же сообщил властям. И на тебя начинается настоящая охота с собаками и опытными егерями. Я в дальние разведрейды не ходил, наша рота работала в районе Кенигсберга, где была сосредоточена немецкая группировка «Земланд»: одиннадцать дивизий, одна бригада и несколько полков плюс подразделения фольксштурма и полиции. В разведпоисках приходилось ползать чуть ли не по головам немцев, по самые каски закопавшихся в землю. Куда ни сунься – позиция части, дот или блиндаж, окопы. В их поселки, деревни и хутора не сунешься, там жители сразу сообщат куда надо. И это мы туда и обратно ходили через линию фронта на несколько дней, максимум на неделю или две. А группы фронтовой разведки работали в таких условиях месяцами в глубоком тылу фашистов. Группа «Джек» смогла продержаться в немецком тылу пять месяцев с июля по декабрь 1944 года. После очередного боестолкновения, когда остатки группы в начале декабря пошли на прорыв во время облавы, в живых из всей группы осталась только Морозова. Она ушла из Пруссии в Польшу, где наткнулась на польских партизан. 31 декабря 1944 года в составе отряда польских партизан Анна приняла свой последний бой с немецкими егерями и эсэсовцами. Будучи раненой, она отстреливалась до последнего, а потом подорвала себя гранатой вместе с фашистами, которые хотели взять её в плен. Вот так воевали советские разведчики.

Панин замолчал и обвёл взглядом зал, который притих и ловил каждое слово рассказчика.

– Нам, дивизионной разведке тоже доставалось. Как правило, редкий выход в тыл врага обходился без потерь, которые чаще всего были при возвращении назад. Из одного разведпоиска из десяти человек, вернулся я один. Остальные погибли, прикрывая мой отход с ценным «языком» и документами, которые были у него. Мы тогда захватили штабную машину, в которой был полковник сапер с картами минирования подступов к Кенигсбергу. Полковник, правда, погиб при подрыве машины. Совсем малюсенький осколок попал ему прямо в висок. Мы даже сначала не поняли, отчего он умер. Живым взяли его адъютанта. Вот с ним и портфелем с документами я один и вышел к своим. А остальная группа осталась там. Я самый молодой из всех был, вот командир меня и назначил в сопровождающего «языка». Назначил кого‑нибудь другого, я бы сейчас перед вами не стоял. В честь старшего лейтенанта Грачева, нашего командира, который с группой остался прикрывать мой отход, я назвал своего сына Петром.

Я стенографировал рассказ Панина, не переставая удивляться про себя, сколько же пришлось ему пережить на войне. Если так подумать, то его старший брат воевал в куда лучших условиях.

– И последний раз меня ранили при штурме Кенигсберга 6 апреля 1945 года. Наша рота неожиданным наскоком должна была захватить один из фортов, в нём и получил пулю в спину, когда в подземных ходах форта фрицев зачищали. Рота дальше пошла, а меня с другими ранеными и убитыми оставили в форте. И нас всех в медсанбат другого полка, который шёл за нами, вынесли их санитары. А форт этот наша авиация разбомбила в руины, думая, что он ещё у немцев. Не успели летунам довести, что форт уже наш. Вот на меня и остальных раненых, оставленных в форте, командование полка и отправило похоронки. Так меня во второй раз похоронили. Из госпиталя я уже вернулся домой, демобилизовали меня по состоянию здоровья. Дырок во мне много фашисты наделали. Последняя пуля рядом с сердцем прошла. Вот так для меня война и закончилась. А если бы не ранили тогда, то пришлось бы и с японцами повоевать. Моя 338‑я Неманская дивизия во время войны с Японией укрепрайон прорвала на горном хребте Большого Хингана, Мукден и Порт‑Артур освобождала. И там много хороших ребят погибло. Что же касается старшего брата Бориса, то он мечтал стать летчиком – истребителем, а стал бомбардировщиком, но духа истребителя не утратил. Как рассказывали его однополчане, он первым выполнил на Пе‑2 фигуру высшего пилотажа «бочку» с полной бомбовой нагрузкой. Его бомбардировщик умудрился сбить три «Мессершмитта», причём из носовых пулеметов и ещё два подбить. Из пятидесяти семи боевых вылетов, что совершил Борис со своим экипажем, двадцать пять были вылетами на воздушную разведку для фотографирования вражеских позиций. Среди летчиков такие полеты считались самыми опасными и часто в один конец, так как осуществлялись в одиночку без какого‑либо прикрытия. Во время последнего вылета на разведку, самолет моего брата был сбит, весь экипаж погиб. Так что, можно сказать, что мы оба были разведчиками, только Борис в небе, а я на земле. Вот и всё, что я хотел вам рассказать. Спасибо за внимание.

Лиза встала первой и захлопала в ладоши, за ней дружно встал весь зал. Аплодисменты не стихали несколько минут. Я тоже хлопал, не жалея отбитых ладоней. Удивительной, военной судьбы оказался младший брат Героя Советского Союза. У меня даже в голове название статьи сформировалось «Герой – брат Героя». Надо будет после встречи уточнить у Сергея Владимировича кое‑какие сведения, а так у меня уже план статьи тоже в голове сложился.

Лиза, продолжая хлопать, поднялась на сцену, дождалась, когда аплодисменты завершаться, произнесла:

– Сергей Владимирович, огромное спасибо вам за такой интересный и много информативный рассказ. А теперь попрошу вас спуститься в зал, занять почетное место и послушать небольшой концерт, который мы организовали для вас.