Текст книги "Я вернулся. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Игорь Валериев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 35 страниц)

– Да, Андрей Николаевич. Это я за родительские абонементы трилогии Яна принёс. А по нашему делу, какие результаты?

– По нашему делу результаты очень хорошие. Засчитали нам больше двух тонн макулатуры. Соответственно, тебе перепадает семь комплектов абонементов на трилогию Яна. Всего двадцать один абонемент. Но, Миха, три комплекта получишь в этом месяце, а четыре в следующем. Если захочешь сам ими торговать, то могу все их тебе отдать. Но тогда торгуешь сам, – Кошелев внимательно посмотрел мне в глаза.

– Нет, Андрей Николаевич, я лучше с вашей помощью. Как говориться, жадность фраера сгубила. Мне не к спеху, я лучше подожду. Тем более, я не помню, как торговал абонементами, от слова совсем, – я доброжелательно улыбнулся бывшему кардиохирургу.

– Да, Мишка, придется тебе всё это по‑новому вспоминать. Но не бойся, не так уж это и сложно. Мы с Володей просто знаем, практически, всех, кто приходит сюда покупать заполненные талонами абонементы на книги. Большинство из них люди с достатком, которые готовы заплатить от четырёх до шести рублей за абонемент, чтобы не мучится со сдачей макулатуры. Есть ребята, которые покупают абонементы и книги, чтобы потом их перепродать или обменять на толкучке перед монастырём. Эти, как правило, сразу приходят к нам и берут нужное им количество абонементов. Но чаще они имеют дело с нашей директрисой. Тебе в это соваться не стоит. Ну а третья группа – это те, кого мы не знаем. С ними связан риск, попасться на продаже абонементов и получить срок за спекуляцию. Но это если ты несколько раз попадёшься, или на сумме прибыли больше тридцати рублей. А так разовая продажа или обмен вещей, приобретённых для личного пользования, спекуляцией не является.

Я с интересом слушал Кошелева, думая о том, как оригинально устроена жизнь. Не умри у него на столе пациент, не дай коллеги показания о его врачебной ошибке, вряд ли бы Андрей Николаевич изучал статьи уголовного кодекса, связанные со спекуляцией, и вряд ли бы торговал книжными абонементами. Вот она такая жизнь. Правильно говорит пословица, что у нас на Руси от сумы, да тюрьмы не зарекайся.

Зайдя после пункта в магазин, купил трилогию и направился домой. Где не удержался и завалился на кровать с первым романом Яна «Чингиз хан». Очнулся от звонка в дверь. Была у меня такая особенность полностью погружаться в читаемый сюжет книги. Читал, а перед глазами вставали представляемые мною яркие картины читаемого повествования. Встряхнув головой и возвращаясь в настоящее, пошёл встречать родителей.

На следующий день всё после учебное время, проведя быструю тренировку, посвятил написанию письма в пионерскую дружину Войсковицкой школы. Переписывал черновик несколько раз то, добавляя, то, убирая из письма информацию, которую вряд ли сейчас можно найти в литературе, а я её сгоряча записал. В конце концов, переписал начисто, подписал конверт, который вчера купил в магазине «Книга». Завтра на почте, которая рядом со школой уточню индекс и отправлю.

* * *

– Лиза, возьми, прочитай. Это Миша написал, – Людмила Рудакова передала своей подруге тетрадь, в которой её сын писал, как оказывается роман.

В субботу она дозвонилась в школу и попросила Лизу прийти в гости, так как сын планировал в воскресенье съездить в Дом пионеров, чтобы записаться в кружок аккордеонистов, что было очередной, пускай и уже озвученной им сногсшибательной новостью. Вот пока его не будет дома, и хотела Людмила узнать мнение своей подруги по поводу писательства сына.

Ей то, что написал Михаил, очень понравилось, как и её отцу. Тот тоже заметил, что стиль написания внуком очень похож на стиль Юрия Бондарева. Она также читала его романы, а не только смотрела фильмы «Горячий снег» и «Батальоны просят огня». Но больше Мишкины записи были схожи со стилем романа Владимира Карпова «Взять живым!».

И сейчас она смотрела на подругу, которая с интересом читала то, что написал её сын. Они сидели за накрытым столом на кухне, Гера смотрел «Служу Советскому Союзу» и ждал, когда подруги разберутся с набросками очерка или романа сына. Свою точку зрения он им уже озвучил, сказав, что ему всё понравилось.

– Люда, это точно Миша написал, ты меня не разыгрываешь? – Пусторукова вопросительно посмотрела в глаза своей подруги и матери её ученика.

– Да, Лиза, это он написал. И я очень удивлена его стилем, очень похожим на то, как пишет Бондарев и Карпов. Мой отец сказал, что он не понимает, как мальчишка, который не был на войне, так мог написать. И я с ним полностью согласна. А ты, кстати, отметила для себя два четверостишья песни?

– Я, Люда, не помню такой песни и даже не могу представить, как она звучит.

– Её тоже Мишка написал. Вот почитай, я его попросила отдельно записать. И эту песню тоже, – Рудакова передала классному руководителю сына два листка. – Он их назвал «Конь» и «Там за туманами».

Пусторукова удивлённо посмотрела на подругу, а потом взяла листки в руки.

– Очень неплохо, особенно «Конь», только зачем столько повторов строк? Впрочем, возможно, в песне это звучит нормально.

– Нормально, Лиза, ещё как нормально. Отец сказал, что это настоящая казачья песня. Сейчас я тебе её исполню, может немного не так, как поёт Мишка, но как уж запомнила и напевала про себя.

Рудакова взяла в руки листок, где были записана слова песни «Конь» и запела своим высоким и звучным голосом:

Выйду ночью в поле с конём,

Ночкой тёмной тихо пойдём…

Когда Рудакова закончила петь, раздались аплодисменты. Это её муж стоял в дверях кухни и хлопал в ладоши.

– Люси´, в твоём исполнении песня звучит очень здорово, напрасно ты говорила, что её должен петь Кубанский казачий хор или ансамбль имени Александрова…

– Ребята, скажите, что вы меня разыгрываете, – прервала Рудакова Пусторукова. – Не может, тринадцатилетний ребенок такую песню написать. И вот это тоже не может.

Лиза потрясла перед собой тетрадкой с записями, которую ей дала подруга.

Рудаков перестал улыбаться, подошёл к столу и как‑то тяжело опустился на табурет.

– Знаю, что не может. Однако, написал. Вот вернётся из Дома пионеров, он тебе вторую песню споёт, надеюсь под гитару…

– Гера, ты о чём говоришь, – перебила мужа Людмила. – Ты Мишке гитару купил неделю назад. Хочешь сказать, что он уже научился играть на ней. Такого не может быть.

– Я просто предположил. Такие песни и главы будущего романа он тоже не должен был написать. Но он их написал. Я не знаю, что случилось с ним во время или после клинической смерти, но я этому рад. И не собираюсь заморачиваться по этому поводу. Так что, девчонки, заканчивайте с этими разбирательствами и гаданием – мог, не мог, а давайте попробуем картошки по Рудаковски. А то мы, Лиза, пока тебя ждали, не завтракали. Картошку, кстати, Мишка в духовке запёк, к которой мы с Люси подходить боимся. А картошка вкусная, просто слов нет.

Глава 4. Дом пионеров

Здание Дома пионеров впечатляло. В той своей прежней жизни я в нём ни разу не был. Подойдя к центральному входу, прочёл на табличке слева на стене, что подростки из кружков Дворца пионеров в годы войны уходили добровольцами в Школу юнг, в подтверждении этого рассмотрел большой адмиралтейский якорь, который лежал около центрального входа во Дворец.

Зайдя внутрь, начал оглядываться, прикидывая, куда пойти.

– Мальчик, ты зачем сюда пришёл? – услышал я.

Развернувшись, увидел гардероб и монументальную гардеробщицу. Подойдя к ней, произнёс:

– Тётенька, я пришёл записаться в кружок аккордеонистов, или как он там правильно называется. Вы, не подскажете, сейчас в него записывают или надо позже приходить?

– Не тётенька, а Аграфена Ануфриевна. Раздевайся и поднимайся на второй этаж. Там комната 211 спросишь Кузянина Григория Ивановича.

– Спасибо, Аграфена Ануфриевна, – я покатал на языке это редкое сочетание имени и отчества, после чего разделся и передал куртку, и шапку в гардероб, получив взамен номерок.

Ещё раз поблагодарив Аграфену Ануфриевну, направился к центральной лестнице на второй этаж, и тут увидел небольшую вывеску «Музей боевой славы юнг – горьковчан участников ВОВ» и стрелку. Не удержался и пошёл в указанном направлении. Вскоре оказался в небольшом помещении и надолго в нём завис, забыв, зачем я пришёл во Дворец пионеров.

Вот передо мной Приказ народного комиссара ВМФ Союза ССР по управлению подготовки и комплектования ВМФ: 'В целях создания кадров будущих специалистов флота высокой квалификации, требующих длительного обучения и практического плавания на кораблях Военно – Морского Флота, приказываю:

К 1 августа 1942 года сформировать при учебном отряде Северного флота школу юнг ВМФ со штатной численностью переменного состава 1500 человек с дислокацией на Соловецких островах. Плановые занятия начать с 1 сентября 1942 года. Адмирал Н. Г. Кузнецов'.

Далее бескозырки с названиями школы юнг и боевых кораблей, где видимо служили потом выпускники школы, форма, фронтовые письма, свидетельства об окончании школы, воспоминания, фронтовые газеты, модели кораблей и множество фото с пояснительными записями.

Передвигался от стенда к стенду, читал и всё больше удивлялся. О том, что в СССР во время войны была школа юнг на Соловках, я знал по фильму «Юнга Северного флота», где играл совсем молодой Игорь Скляр. Знал о том, что Валентин Пикуль окончил эту школу, но вот о том, что каждый четвёртый выпускник этой школы юнг был горьковчанином, об этом я узнал только сейчас. И это меня привело в какое‑то шоковое состояние.

Где Северное море, Соловки и где город Горький, а оказывается именно такое количество горьковских мальчишек пятнадцати – шестнадцати лет закончили эту школу. Только в первом наборе из полутора тысяч юнг более четырёхсот были из Горьковской области. А из них сто шестьдесят – члены кружков Дворца пионеров.

И сам первый набор мальчишек из Горьковской области проходил именно в этом здании в августе 1942 года. Здесь они проходили медицинскую комиссию, отсюда пешком шли на Московский вокзал. Встречные женщины, глядя на их строй, крестились и крестили мальчишек. Мужчины опускали головы.

Как оказывается мы мало знаем по истории своей малой Родины. Надо было начать вторую жизнь, чтобы узнать о юнгах‑горьковчанах.

– Мальчик, что ты тут делаешь? – услышал я за спиной женский голос, прервавший мои размышления.

Развернувшись, увидел женщину лет сорока очень интеллигентной наружности.

– Извините, двери были открыты, и я зашёл посмотреть музей. Очень интересно. Я и не знал, что так много мальчишек – горьковчан были юнгами в школе на Соловках. Почему об этом так мало знают в самом Горьком? – Я, задав вопрос, посмотрел в глаза моей неожиданной собеседницы.

– Тебя, как зовут мальчик? – Спросила та.

– Михаил Рудаков. Я ученик 6 «А» класса средней школы номер двадцать три, которая находится в Кузнечихе. И я уверен, что об этом музее в нашей школе почти никто не знает.

– А я Надежда Николаевна Белик – директор Дома пионеров.

– Очень приятно познакомиться, – я чуть склонил голову.

– Мне тоже, – улыбнулась Белик, глядя на мой жест. – Так возьми и расскажи в своей школе об этом музее.

– Обязательно расскажу. Девятого марта во вторник на политинформации и расскажу в классе, попрошу классного руководителя дать мне слово, – я замолчал, прикидывая, как Лизу попросить об этом.

А потом мне в голову пришёл интересный вопрос.

– Надежда Николаевна, а Валентин Саввич Пикуль тоже отсюда призывался?

– Нет, Михаил. Но наш первый набор юнг в Архангельске встретился на вокзале с морским батальоном, который направлялся в Сталинград и комиссаром этого батальона был Савва Михайлович Пикуль – отец Валентина Саввича. А ты, что‑то читал из написанного Пикулем?

– Да, «Баязет», «Моонзунд», «Пером и шпагой», «Париж на три часа», «Битва железных канцлеров», «Слово и дело». К сожалению, «Океанский патруль» не читал, но прочитаю обязательно, – про «Нечистую силу», «Крейсера» и «Три возраста Окини‑сан» говорить не стал.

У нас в квартире этих книг пока не было, а когда они были написаны и изданы, я не помнил.

– Хм‑м, признаюсь, Михаил, ты меня удивил, – Белик с каким‑то любопытством посмотрела на меня. – Не каждый день встречаешь шестиклассника, который читает такие серьёзные книги, и, тем более, знает биографию автора. И я смотрю тебя заинтересовали модели кораблей?

Мы с директором Дворца пионеров, как раз стояли перед моделями военных кораблей, которые я с интересом рассматривал, пока Белик не заговорила со мной.

– У меня в родне, Надежда Николаевна, много военных моряков. Двоюродный дедушка и муж сестры бабушки во время Великой Отечественной войны служили моряками на Дальнем Востоке. Отец, его старший и младший брат срочную служили на флоте. Мне имя голосованием дал экипаж большого противолодочного корабля «Зоркий». Когда я родился, этот корабль вместе с отцом был в дальнем походе у берегов Африки. Ещё три двоюродных брата отца также служили на флоте. Так что можно сказать, что у меня большая морская семья.

– Интересно. А ты тоже пойдешь на флот служить, когда вырастешь?

– Не знаю. Призовут на флот, пойду служить. Нарушать семейные традиции не буду. Но меня больше история интересует. Планирую на истфак поступать. А дальше, как получится, – я пожал плечами.

– А сюда, Михаил, ты зачем пришел? Не в музей же? Насколько я поняла о его существовании ты не знал.

– Я, Надежда Николаевна, пришёл узнать, можно ли записаться в кружок обучения игры на аккордеоне сейчас, или когда можно будет.

– Хочешь, научиться играть на аккордеоне? Почему именно на нём? – Директриса внимательно, но доброжелательно посмотрела на меня.

– А у меня тётя на аккордеоне хорошо играет. Она вместе с мамой дуэтом в юности выступали по всему Лукояновскому району. Сёстры Бажовы. У нас в семье все хорошо поют. Вот мне и захотелось научиться играть. В деревне есть старый, тётин аккордеон. А играть на нём не кому. Редко сейчас получается, когда вся семья вместе собирается, – я грустно усмехнулся, подумав о том, что дальше ещё реже будем собираться.

– И какие же песни в вашей семье поют? – поинтересовалась Белик.

– Разные. Морские тоже, – я буквально на секунду задумался, а потом решил, была не была. Чего время тянуть с признанием написания песен. А тут целый директор Дома пионеров передо мной. Это же такой шанс сразу заявить о себе. – Я вот отцу на День Советской Армии и Военно – Морского Флота песню написал и музыку сочинил. Только я нот не знаю. Для этого тоже хочу на аккордеоне научиться играть, чтобы музыку записывать.

– Михаил, ты меня всё больше удивляешь, – Белик изумлённо смотрела на меня. – А напеть можешь?

– Могу, Надежда Николаевна. Только сразу извиняюсь за своё исполнение. Сразу говорю, что не певец. Хотя, родителям и дедушке понравилось.

– Ты напой, а я послушаю, – очень доброжелательно произнесла Белик.

Раз просят, почему бы и не спеть.

Синее море, только море за кормой,

Синее море, и далёк он, путь домой.

Там за туманами, синими далями,

Там за туманами берег наш родной.

Когда я повторил две последние строчки первого куплета, директор Дома пионеров внезапно произнесла:

– Стоп, Михаил. Пошли за мной.

– Надежда Николаевна, но я ещё музей до конца не осмотрел.

– Потом досмотришь, я тебе лично экскурсию проведу. Пойдём быстрее за мной.

Делать было нечего, пошёл за Белик, и вскоре мы оказались в небольшом помещении, в котором находился мужчина лет тридцати – сорока, может и моложе. В этом времени я уже убедился, люди выглядели старше своих лет.

– Роман Михайлович, замечательно, что вы здесь, – произнесла директриса, зайдя, судя по обстановке, во что‑то похожее на школьную учительскую. – Вот, познакомьтесь, Михаил Рудаков, ученик шестого класса, начинающий поэт и композитор.

Мужчина, к которому обратилась Надежда Николаевна в удивлении широко раскрыл глаза.

– А это, Михаил, руководитель нашего хора Ярулин Роман Михайлович, – Белик сделала паузу, после чего продолжила:

– Роман Михайлович, давайте пройдём в ваш класс. Вы должны услышать новую песню Михаила. Нотной грамотности он не знает, но он вам споёт свою песню. Я прослушала только первый куплет, и начало мне очень понравилось.

– Надежда Николаевна, но я…

– Даже не спорьте, пойдёмте. Уверяю, вы будете удивлены.

Пройдя коридором, мы оказались в довольно просторном помещении со сценой и где стоял рояль, за который сел Ярулин, посмотрев на меня и Белик.

– Начинай, Михаил, – скомандовала директор.

Я начал. Пропел первый куплет. При повторе строк Роман Михайлович начала мне подыгрывать. Второй куплет уже под аккомпанемент. Начало третьего я взял выше, вызвав удивленный взгляд руководителя хора. Допел четвёртый и замолчал.

Раздались аплодисменты. Это хлопала Белик, а Ярулин смотрел на меня как‑то очень задумчиво.

– Что скажете, Роман Михайлович? – спросила директор Дворца пионеров.

– Надежда Николаевна, текст и музыка прекрасны. Исполнение… Работать и ещё раз работать. Голос у Михаила есть, но надо учиться. Как я уже сказал, работать, работать и ещё раз работать над собой, – после этих слов Ярулин посмотрел уже на меня и спросил:

– Михаил, это правда, что эту песню написал ты? И слова, и музыку?

– Да, Роман Михайлович.

– Великолепно. А ещё у тебя есть песни? – глаза руководителя хора азартно заблестели.

– Есть ещё одна. Называется «Конь». Я её для дедушки, маминого отца написал. Мы свой род по маминой линии от уральских и донских казаков ведём, которые участвовали в восстаниях Степана Разина и Емельяна Пугачева.

Надо было видеть, какими широким стали глаза у Белик и Ярулина. С изъятием из обращения, а часто и уничтожением церковных, метрических книг, которые велись в Российской империи с семнадцатого века, мало кто в СССР мог похвастаться знанием своего генеалогического древа дальше прадедушки и прабабушки.

– Очень интересно, – только и нашлась, что сказать, произнесла Белик.

Роман Михайлович отмер после пары секунд, после чего попросил спеть и эту песню. Я запел, стараясь насколько возможно подражать Расторгуеву. Понятно, что с моим детским голосом это получалось плохо. Но, как говориться, что имеем, то и имеем.

Выйду ночью в поле с конём,

Ночкой тёмной тихо пойдём.

Мы пойдём с конём по полю вдвоём,

Мы пойдём с конём по полю вдвоём.

Надо отдать должное руководителю хора, он как‑то сразу понял, что музыкальное сопровождение для этой песни не нужно, и даже не пытался мне подыграть. Только слушал, иногда морщился, видимо, когда я не попадал в ноты или как там это правильно называется. Всё‑таки я не певец с большой сцены. Как мне уже сказали сегодня мне для этого работать, работать и ещё раз работать. Только мне этого абсолютно не надо.

Я закончил петь и в классе наступила тишина. По очереди посмотрел на педагогов, но они молчали. Наконец, Белик произнесла:

– Жалко, что эта песня не для детского хора. А песня…

– Песня, Надежда Николаевна, – перебил её Ярулин, – не побоюсь, сказать, будет народной. Как представлю Кубанский казачий хор и исполнение а‑капелла на три – четыре голоса, аж мурашки по телу бегут.

После этих слов руководитель хора посмотрел на меня и спросил:

– Михаил, как ты смог написать такую песню?

– Я прошлым летом в деревне помогал своему двоюродному, нет троюродному деду пасти колхозный табун лошадей. Ходил с ним и в ночное много раз. Вы даже не представляете, какая это красота. Начинается рассвет, над травами стелется туман, а ты на коне несёшься галопом по полю и словно летишь над землёй. И понимаешь, что такая красота и просторы с лугами и полями есть только у нас в России.

Почти не соврал, только, по‑моему, помощником пастуха я в Крюковке, как раз этим летом должен был проработать почти два месяца. Между прочим, с зарплатой в шестьдесят рублей в месяц. И ночное было почти каждый день, и за едой домой приезжал верхом на Ласточке, самой спокойной лошади в табуне, которая ходила под седлом. Хотя и на Рыжем – пятилетнем жеребчике погонял, помню по полям, несколько раз грохнувшись с него.

За падения ещё и подзатыльники получал от дедушки Матвея. Тот, не смотря на отсутствие левой ноги по колено, в седле держался, как влитой. А чего вы хотите от бывшего разведчика из кавалерийского корпуса генерала Белова, который с боями в составе корпуса отступал в сорок первом от Тирасполя до Москвы, а потом от Москвы дошёл до Львова, где и потерял ногу. Кавалер двух орденов Славы 2‑й и 3‑й степени и двух медалей «За отвагу». Вот такой у меня был, то есть, есть, живущий сейчас геройский троюродный дедушка.

– Может и древняя, казачья кровь сказалась. Меня лошади очень хорошо принимают, а я их словно понимаю. Вспоминая летние события, то, что я тогда чувствовал, у меня в голове как‑то и сложились куплеты этой песни. Я, кстати, тоже про Кубанский казачий хор думал и даже вижу мысленно, как он эту песню поёт, – между тем продолжил я, а про себя подумал, что в исполнении Расторгуева мне эта песня больше нравиться, душевнее, ближе к сердцу как‑то.

В этот момент в классе раздались аплодисменты. Я развернулся и увидел в дверях мужчину, который, увидев, что его заметили, зашёл в класс.

– Моё почтение, Надежда Николаевна, Роман Михайлович, проходил мимо, услышал необычную песню и не смог удержать своего любопытства. Неужели эту песню написали вы, молодой человек? Это просто удивительно! – Взгляд мужчины был благожелателен и не лишён удивления.

– Григорий Иванович, этого молодого поэта и композитора зовут Михаил. А это, Миша, руководитель кружка обучения игры на аккордеоне и на баяне Кузянин Григорий Иванович, также он вместе с Надеждой Николаевной Широковой руководит оркестром народных инструментов. Именно к нему ты и хотел попасть. И я думаю, что Григорий Иванович не откажется взять к себе ещё одного ученика, хотя набор в кружок давно прекращён.

– Надежда Николаевна, я…

– Вы, Григорий Иванович, не откажетесь от такого ученика. Ведь, так⁈

– Не откажусь, Надежда Ивановна, – мужчина как‑то поскучнел.

– Григорий Иванович, чтобы вы поняли, что я права, давайте, Михаил исполнит вам ещё одну свою песню. Вы же срочную службу на флоте служили?

– Подводная лодка К‑53 типа «Ёрш», 3‑я дивизия подводных лодок Северного флота. Старший моторист. Принимал участие в учениях «Океан» в 1970 году, имею благодарность Главкома ВМФ, медаль «За воинскую доблесть».

– Про знак «За дальний поход» с подвеской «Океан» мы тоже уже неоднократно слышали, Григорий Иванович, – перебила Кузянина Белик. – Вы лучше послушайте Михаила. Миша, споёшь ещё раз «Там за туманами»?

– Спою, – я посмотрел на Ярулина, тот положил руки на клавиши.

Я запел. В этот раз под аккомпанемент Романа Михайловича у меня получилось исполнить песню лучше, правда в некоторых моментах мне показалось, что Ярулин немного изменил мелодию, но с этим разберёмся позже.

Мы закончили, и я посмотрел на Кузянина. У того в глазах стояли слёзы.

– Вы правы, Надежда Николаевна, я беру Михаила в наш оркестр, – произнёс он, чуть слышно шмыгнув носом.

– Не в оркестр, Григорий Иванович. Михаил хочет научится играть на аккордеоне и нотной грамотности. Думаю, что и уроки сольфеджио ему также не помешают, – при этом Белик посмотрела на руководителя хора.

– Если только в кружок обучения игры на аккордеоне и нотной грамотности, то я с большим удовольствием, – расцвёл в улыбке Григорий Иванович. – Это без проблем.

«У них тут, что интриги какие‑то и очередь в оркестр народных инструментов. Может быть и в хор такие же проблемы. Так мне этого не надо, от слова совсем», – подумал я про себя.

Как бы подтверждая мои мысли, Ярулин спросил:

– Надежда Николаевна, а Михаила в состав хора брать?

– Не надо меня в хор, и в оркестр не надо. Я просто хочу научиться играть на аккордеоне и выучить нотную грамоту, чтобы записывать музыку для своих песен. Большего мне не надо. Сразу скажу, что пианино и фортепьяно не для меня, у меня скоро сестрёнка должна родиться, так что дома не порепетируешь. Да и инструмент такой мне родители не купят, – я с какой‑то мольбой посмотрел на директора Дворца пионеров.

– И много песен ты хочешь написать, Михаил? – неожиданно задал вопрос Кузянин.

– В голове много всякого крутится. Я эти две песни за две недели написал. Окончательный вариант. Сейчас ещё одна почти сложилась, последний куплет остался…

– За сколько написал? – хором воскликнули Белик и Ярулин.

– Ну может быть за три недели. Где‑то так.

– А эту незаконченную ещё песню сможешь спеть? – вновь задал вопрос Кузянин.

– Смогу. Только ещё раз извиняюсь за своё исполнение. Я представляю, как эта песня должна звучать, музыку в голове слышу, но не могу её правильно воспроизвести, так как прекрасно понимаю, какой из меня певец. Итак, начинаю…

От чего так в России берёзы шумят?

От чего белоствольные всё понимают?

У дорог, прислонившись по ветру, стоят

И листву так печально кидают

На втором куплете Ярулин начал мне подыгрывать, и я вновь почувствовал, что немного не так. Но, как уже решил про себя, разберёмся с нотами позже, видимо, это моё исполнение хромает. Да и под гитару надо эту песню исполнять, а не под рояль.

А на сердце опять горячо, горячо,

И опять и опять без ответа.

А листочек с берёзки упал на плечо,

Он, как я, оторвался от веток.

– Как‑то так, – произнёс я, закончив петь последний куплет.

– Чем‑то на Есенина похоже, – задумчиво произнёс Ярулин. – Также душевно и сердечно.

– Соглашусь, Роман Михайлович. Даже не вериться, что такое смог написать шестиклассник. Миша, не побоюсь сказать – ты гений.

Директор Дворца пионеров продолжала что‑то хвалебное говорить в мою честь, а я почувствовал, что начал краснеть. Как я себя не настраивал по поводу плагиата песен из будущего, сейчас мне реально стало стыдно. Но сказав «А», придётся говорить и «Б».

В общем, очень быстро решилось, что я два раза в неделю в понедельник и среду буду ходить в кружок к Григорию Ивановичу для обучения игре на аккордеоне и нотной грамоте, и один раз в пятницу к Роману Михайловичу на уроки сольфеджио. Также Белик попросила в следующее воскресенье приехать во Дворец пионеров моего отца или мать, чтобы решить вопрос с использованием моих песен и оформлении авторских прав. Закончилось всё тем, что Надежда Николаевна, как и обещала провела мне экскурсию по музею, после чего я довольный, как объевшийся удав отправился домой.

* * *

– Что скажете, товарищи? – Белик обвела глазами сидящих напротив её стола Кузянина и Ярулина.

– Уникальный случай, Надежда Николаевна. Я до сих пор не верю, что эти песни и музыку к ним написал Михаил, – Ярулин потряс перед собой листками в клеточку, на которых Рудаков по его просьбе записал все три песни. – Не может тринадцатилетний мальчишка такое написать. Не мо‑жет…

– Не может, но написал, – перебил своего коллегу Кузянин. – Вы, Роман Михайлович, не видели, а я заметил, что во время вашего аккомпанемента Михаил несколько раз морщился, как будто вы берете неправильные ноты. Он правильно сказал, что слышит музыку, представляет, как должно звучать исполнение, но не может из‑за своих вокальных данных и отсутствия нотной грамотности правильно предоставить музыку песни. А такое возможно только, если он это всё написал. Я думаю, на следующих уроках с ним мы в этом быстро убедимся. А Михаил – просто гений, которые редко, но рождаются. Я бы его песню «Там за туманами» сделал гимном подводников. Только, как он смог всё это прочувствовать и написать такие стихи с музыкой. А «Конь», а «Березы», не побоюсь сказать, народные песни. Точнее, они станут народными.

– Так, товарищи, не отвлекаемся, – Белик постучала карандашом по деревянному стакану с ручками и карандашами на своём столе. – Давайте, подумаем, как мы сможем использовать замечательные песни Михаила силами Дворца пионеров. Ваши предложения.

– У нас на День Победы запланирован концерт для ветеранов – юнг. Предлагаю, во время его исполнить все три песни. Время их подготовить есть. Понятно, что эти песни не для детского хора, но мы можем исполнить их педагогическим коллективом. Возьмём Тюменева, у него прекрасный баритон, я, Мазин, Григорий Иванович тоже, думаю, в этом поучаствует. «Коня», я думаю, мы а‑капелла споем на два – три голоса. Для «Берёзы» и «Там за туманами» надо продумать музыкальное сопровождение. Здесь уж извините, Надежда Николаевна, без гитар не обойтись, – Ярулин с каким‑то вызовом посмотрел на директора.

– Продумаем и этот вопрос, – как‑то задумчиво произнесла Белик. – Музыка, действительно, несколько необычная. Я не имею музыкального образования, но понимаю, что эти песни не для оркестра народных инструментов. Будем думать, главное, чтобы Михаил пришёл на своё первое занятие.

* * *

Я весь довольный от своей поездки во Дворец пионеров, нажал на кнопку звонка в квартиру. По дороге домой успел успокоить свою совесть по поводу плагиата песен из будущего, вновь сказав самому себе, что эти песни постараюсь передать для исполнения Расторгуеву. По поводу авторов, извините. С этими мыслями и множеством планов вернулся домой.

Дверь открыл папуля.

– Как съездил, Ведмедь? – задал он вопрос, пока я раздевался.

– Отлично, папуля. Записался в кружок игры на аккордеоне. Теперь в понедельник и среду буду ездить учиться играть, а в пятницу на уроки сольфеджио, – ответил я, снимая зимние ботинки.

– Вот оно как. Проходи на кухню. У нас гости. Там всё и расскажешь.

Я зашёл на кухню и увидел классную. На подоконнике заметил свою тетрадь со своими набросками, можно сказать, романа про экипаж Колобанова. Понятно, мамуля решила поделиться с лучшей подругой моими писательскими изысканиями. А я и не против. Как педагог литературы и русского языка мой классный руководитель был на высоте. Жаль, что она, став завучем, на предметы стала меньше уделять времени. Потом и от классного руководства откажется.

– Здравствуйте, Елизавета Кузьминична, – поздоровался я с неожиданной для себя гостьей. – Очень хорошо, что вы здесь.

– Здравствуй, Миша, – удивлённо посмотрела на меня Лиза. – А почему, хорошо, что я здесь?

– Я был во Дворце пионеров, а там есть музей юнг – горьковчан, которые в годы Великой Отечественной войны закончили школу юнг на Соловках, а потом воевали. Представляете, каждый четвёртый юнга, окончивший эту школу, был мальчишка – горьковчанин четырнадцати – пятнадцати лет. Вы фильм «Юнга Северного флота» смотрели? Так вот, представляете, четверть юнг – горьковчане и большинство – члены кружков Дворца пионеров. И я об этом в первый раз узнал, и уверен, что и в нашей школе об этом никто не слышал. Кстати, папуля, твой любимый Пикуль, тоже эту школу юнг закончил. А юнги первого набора из Горького, когда их везли в школу, в Архангельске на вокзале встретились с батальоном морской пехоты, который направлялся в Сталинград, а батальонным комиссаром там был Савва Михайлович Пикуль – отец Валентина Саввича. Он потом пропал без вести во время боев за Сталинград в феврале 1943 года.