Текст книги "Я вернулся. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Игорь Валериев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 35 страниц)

Глава 13. Важные события – 2

– Вот, Пётя, как я и говорил, те тома «Полного собрания русских летописей», о которых ты спрашивал. Состояние сам видишь не ахти, к тому же два тома библиотечные. На них цена соответственно будет ниже. За все четыре прошу восемьдесят рублей и двадцатку за «Книгу о вкусной и здоровой пище» 1939 года. Она не как новая, но в отличном состоянии. Всего сто рублей. Семьдесят через кассу, остальное сверху, – Зайцев посмотрел на своего старого приятеля, с которым начали торговать книгами и другой букинистикой, ещё учась в старшей школе.

Только вот Зайцев сильно не рисковал, работал только с хорошо знакомыми людьми, а когда удалось устроиться в букинистический отдел магазина «Книга» на площади Горького в 1957 году, то почти всегда проводил сделки через кассу магазина, свой навар, получая отдельно. Зато у покупателя на руках оставался чек магазина, который подтверждал официальную и законную покупку раритета. А Кроль, как его прозвали в школе, делясь с начальником отдела и директором магазин, получил возможность использовать для своего дела помещения и документы магазина. Поначалу не особо много получалось на выходе, но потихоньку, по зёрнышку зарабатывал и формировал круг своих коллекционеров‑покупателей, которых за четверть века набралось не одна сотня человек, что давало сейчас стабильный и очень хороший доход.

Петя Рыбников, ещё в начальной школе прозванный Рыбой, был более рисковым, за что один раз крупно погорел, отправившись на зону на три года по статье за спекуляцию. Но этот риск и связи в криминальном мире позволили Рыбе стать правой рукой у Профессора и зарабатывать огромные даже по меркам Зайцева деньги. У Рыбы на подхвате теперь работало больше сотни человек, а сколько у Профессора не знал никто.

– Кроль, побойся ОБХСС, сто рублей за такое старьё. Были бы в нормальном состоянии, я бы и двести рублей не пожалел. Эти я так на всякий случай беру. Чувствую, зависнут они у меня. Клиент слишком требовательный и важный, – Рыбников, подняв голову, посмотрел на потолок.

– Из горкома? – поинтересовался Зайцев.

– Из него. Начальник отдела, но со связями в обкоме. Скоро наверх должны двинуть. А тут такой облом, – Рыба повертел головой, давя в себе гнев.

– Что случилось? – Кроль выглядел искренне заинтересованным.

– Да братец мой, вторую неделю обмывает свой выход от хозяина. И сегодня подогнал все книги для клиента какому‑то пацану, который макулатуру по квартирам собирал. Представляешь⁈ – Рыбников хотел сплюнуть, но удержался, так как они находились в небольшом подсобном помещении магазина, которое Зайцев использовал для своих дел.

Здесь всегда было чисто и уютно. Они сидели за небольшим столом, на котором лежали книги, а перед ними стояли две чашки с ароматным чаем. Его Зайцев заваривал с какими‑то травами в китайском термосе.

– И много отдал?

– Четыре тома, летописей в отличном состоянии, не то, что твои, – Рыба кивнул на книги на столе, – нетронутая книга о пище, а самое главное – «Дьяволиада» Булгакова и «Царь‑девица» Цветаевой – первые издания в отличном состоянии. Я их месяц искал! Где я теперь новые возьму⁈ Всё прошерстил уже. А я сегодня эти книги должен Профессору передать. И что я ему скажу? На брата всё валить? Понятно, что против Писаря тот не пойдёт, но нам клиента такого нельзя терять.

– Писарь книги пацану сегодня отдал? – перебил Рыбникова Кроль с задумчивым видом.

– Сегодня. Дернул меня чёрт занести их на эту квартиру на время. Не хотел, чтобы их у меня кто‑нибудь увидел…

– Кажется, у меня есть, чем тебя обрадовать, Рыба, – Зайцев с намеком посмотрел на давнего приятеля.

– Кроль, ты меня знаешь, за мной не заржавеет. Мы с тобой всегда ровно работали столько лет без кидалова и обид. Какая информация есть? – Рыбников с надеждой уставился на собеседника.

– Ко мне сегодня после обеда парнишка лет четырнадцати в отдел заходил, интересовался тем, сколько стоит сборник рассказов Булгакова «Дьяволиада» первого издания в 1925 году. А в руках у него сумка была с чем‑то тяжелым. Шесть книг в эту сумку спокойно влезут. И сдается мне, что это тот самый парень, которому твой брат книги отдал.

– Ну, Вова, заходил и заходил. Где его теперь искать? Или он тебе её продал? – Рыба с надеждой посмотрел на приятеля.

– Нет, не продал. Отказался. Сказал, что родители не разрешат. Я же поверил ему, когда он поведал, как его друг сказал ему, что «Дьяволиада» больше ста рублей стоит, а у них в библиотеке домашней она есть. Вот парнишка и пришел посмотреть, правда, это или нет. Теперь же думаю, что она у него с собой была, как и другие книги.

– Кроль, да какая теперь разница с собой или в библиотеке, – начал было заводиться Рыбников, но Зайцев быстро перебил его.

– Рыба, не буду тебя мучить. Я за мальцом Рыжего – племянника своего послал, чтобы выяснить, где он живет. Очень меня заинтересовала, квартира, где находится такая книга. Сам знаешь, сколько первая «Дьяволиада» стоит. Я эту информацию тебе и хотел передать, не бесплатно само собой. Дружба дружбой, а информация имеет свою цену.

– Кроль, если в хазе окажутся мои пропавшие книги, две сотни с меня. За базар отвечаю. Деньги для меня сейчас не важны. Штукарь мне бы и Писарь отдал за свой косяк. Он и отдаст, только услугой. Так, где пацан живет?

– Пока не знаю. Племяш еще не вернулся.

В этот момент, постучавшись, в подсобку завалился Рыжий или Рожков Алексей. Его после службы в армии в погранвойсках к себе пристроил Кроль, который приходился ему дядей. Парнишка, не смотря на простоватый вид, был неплохим и ответственным исполнителем, выполняя некоторые дополнительные поручения дяди. В магазине он числился разнорабочим, но основная зарплата ему капала от дяди, который планировал передать со временем племяннику своё дело. Своих детей у Кроля не было, как‑то не сложилось с личной жизнью.

– Здравствуйте, Пётр Николаевич, – уважительно поздоровался Рыжий, увидев в подсобке Рыбникова.

От дяди он знал, кто такой Рыба, и чем он занимается. Знал, что информация о том, где проживает пацан, за которым он сегодня по указанию дяди проследил, должна была уйти именно к нему.

– Проследил? – коротко задал вопрос Зайцев.

– Проспект Гагарина, дом номер двести, сто сорок первая квартира на девятом этаже.

– Точно? – это уже спросил Рыба.

Рыжий хотел ответить утвердительно, но, вспомнив, кем является Рыба, решил соломки подстелить себе, если вдруг ошибся.

– Я не успел сесть с пацаном в лифт. Он уехал раньше. Доехал до девятого этажа. В шахте лифта я видел груз противовеса. Поднявшись на девятый этаж, обзвонил все четыре квартиры. Открыли только в сто сорок первой. Дверь металлическая, дорогая с тремя мощными замками. Квартира очень богатая. В прихожей импортная стенка, люстра. Обои точно не наши. Я таких не видел никогда. Мужик, который открыл дверь, был в богатом бухарском, расшитом халате, и восточных дорогих тапках, хотя сам русский. Лет сорока. Холеный. Слышал мальчишеский голос в квартире. Но то, что это голос пацана, на которого дядя показывал, со сто процентной уверенностью сказать не могу. Я его не слышал до этого. Всё, – по военному, чётко доложил он.

– Значит, сто процентов, что это нужная квартира ты, Рыжий, не дашь? – уточнил Рыба таким голосом, что у Рожкова по спине пробежали мурашки.

О том, что Рыба имеет большие связи среди блатных, об этом ему рассказал дядя, как и о том, что родной брат Рыбы авторитетный вор, да и сам Рыба три года в своё время отсидел. Поэтому, говоря с ним, надо сильно следить за своими словами. И лучше не врать и ничего не придумывать. Рассказывать всё, как есть.

– Не могу, Пётр Николаевич. Понимаю, что облажался. Не повезло. Он к лифту подскочил, как раз в тот момент, когда из него женщина выходила. Парень с ней ещё поздоровался, та с ним тоже. И он уехал. Чуть‑чуть не успел, – Рыжий замолчал и виновато опустил голову.

– Ты хозяину квартиры что сказал? – задал следующий вопрос Рыбников.

– Ищу знакомого по имени Александр, который сказал, что живет в этом доме на девятом этаже, а номера квартиры, я забыл. Вот все и обхожу. А начал с этого подъезда, – виноватым голосом ответил Рыжий.

– Молодец. Сойдёт для отмазки, если что. – Рыба задумался и через несколько секунд задал новый вопрос, видимо, всё решив про себя:

– Какие замки на двери и саму дверь описать сможешь?

– Смогу, Пётр Николаевич. У меня фотографическая память. Так мне командиры в погранотряде говорили, – быстро ответил Рожков, поняв, что за косяк его ругать не будут.

– Это хорошо. На днях к тебе человек подойдёт, опишешь ему и дверь и замки. А теперь иди.

Когда племянник вышел, Зайцев поинтересовался:

– А если не та хата окажется?

– В богатой квартире всегда можно будет что‑то найти, особенно если её хозяин ходит в дорогом, бухарском халате. Как ты думаешь, Вова, много народа в Горьком ходит по квартире в халате, да ещё бухарском. В халатах твой племянник, насколько я понял, разбирается?

– Разбирается, Петя, хорошо разбирается. Он в Узбекистане на границе с Афганистаном под Термезом два года отслужил. И с моей точки зрения, ему повезло, что командир его заставы был связан с контрабандистами, пропуская их за мзду через границу. Леша уходил в армию пламенным комсомольцем, который от моих дел нос воротил, а вернулся циником, у которого с глаз упали идеологические шоры. Он был водителем у командира заставы. Покатался с ним по Узбекистану, увидел, как там партийцы – современные баи живут, ходя в халатах, расшитых золотом и имея рабов. Так что мечу его на своё место или повыше. Парень старательный, умный. Выучу его в техникуме торговли, глядишь, к моей пенсии станет начальником отдела букинистики в этом магазине.

– Я тебя понял, Вова. Учи племянника, нам такой человек пригодится. Только ты его больше не отправляй следить за кем‑нибудь. Больно приметная у Лёши внешность. Будут опрашивать терпилу, он точно ментам стуканет, что какой‑то мутный, рыжий парень несколько дней назад в квартиру приходил. Лучше учи его, пусть готовится к поступлению в техникум. У меня там знакомые преподаватели есть. Помогу поступить. А за информацию спасибо. Как я уже сказал, две сотни, если в хате окажутся мои книги и буду должен, если не та квартира окажется, – Рыба поднялся из‑за стола.

– Петя, поможешь Лёшке поступить в техникум, я уже буду должен тебе, – Кроль то же встал и протянул Рыбникову руку.

– Договорились, – Рыба сжал ладонь приятеля, после чего вышел из подсобки.

* * *

Сегодня 30 марта в 12.45 я вместе с родителями входил в ворота‑проход Дмитриевской башни Кремля. У меня был последний день каникул, а родители отпросились с работы. У нас сегодня было важное событие – в 13.00 встреча с юристом и представителем Всесоюзного агентства по авторским правам, чтобы зарегистрировать права на мои песни.

Признаюсь честно, когда я заговорил с Белик о написании песни для отца на День Советской армии и Военно‑морского флота, не представлял, что этот разговор завершится тем, что через три недели будут регистрироваться восемь моих песен. Не моих, конечно, а взятых из будущего. Но есть большая вероятность, что этого будущего не будет. Почему я так думаю? Я здесь в этом мире, в своём же теле нахожусь всего сорок восемь дней, но жизнь моей семьи изменилась полностью.

Основные события в стране пока идут, как в моей прошлой жизни, насколько я помнил. 1 марта 1982 года советский спускаемый аппарат «Венера‑13» совершил посадку на планете Венера. 22 марта американцы успешно запустили шаттл «Колумбия». В начале апреля должна начаться война между Аргентиной и Британией за Фолклендские острова. Помню, что 10 ноября этого года умрет Брежнев. Ещё удалось вспомнить, что в этом году Андропова введут в ЦК КПСС, а председателем КГБ станет Федорчук. Его на это место лично Брежнев назначит ещё до своей смерти.

Когда Андропов станет генсеком, то он снимет Федорчука с КГБ и назначит министром МВД. Когда я пришел в 1996 году в милицию, то опера постарше в основном матными словами вспоминали четыре года правления Федорчука. По их словам за четыре года из милиции ушло огромное количество грамотных сотрудников, настоящих асов сыскного дела из‑за глупых придирок и проверок, которые спускали сверху. А когда учился на шестимесячных курсах в Вышке, то от некоторых преподавателях слышал, как они до подполковника включительно во время Федорчука словно рядовые милиционеры патрулировали улицы Горького по его личному распоряжению.

Представляете, подполковник милиции, доктор юридических наук, с напарником майором, кандидатом юридических наук после занятий в Высшей школе милиции, как ПэПээСники на пару бродят по улицам, подбирая пьяных и успокаивая дебоширов. Я когда такое услышал, то не поверил сначала. Подумал, что мне молодому лапшу на уши вешают. Оказалось правдой.

А вот о Щелокове все «старики» вспоминали с теплотой и какой‑то тоской, отмечая, что это был настоящий милиционер. При нем МВД было и повыше КГБ. Позже я узнал, что при Николе Анисимовиче в МВД была даже служба внешней и внутренней разведки. Андропов после смерти Брежнева отыгрался и на Щелокове, и на его заместителе Чурбанове – муже Галины Брежневой.

Это я по поводу того, что буду дальше смотреть, как будут развиваться основные политические события в СССР, о которых помню. Жалко, что помню слишком мало. Если бы знал, что придется свою жизнь жить по‑новому, вернувшись назад в Союз, я бы подготовился, как надо. Тогда бы я мог точно сказать, в каком мире я нахожусь и чего мне ждать.

А так вхожу вот в ворота башни и не знаю, что я сейчас увижу, потому что не помню, чтобы я в детстве бывал в Кремле. Вот конец 90‑х помню, когда из Арзамаса приезжал по делам службы в лицензионный отдел Правительства Нижегородской области.

Тогда долго гулял по территории Кремля, внимательно рассмотрел и всю военную технику, выставленную между Дмитриевской и Кладовой башнями. А там стояли танк Т‑34, бронеавтомобиль БА‑64, самоходка САУ‑76, БМ‑13 «Катюша», пушки, минометы, истребитель ЛА‑7 и рубка подводной лодки «С‑13». Той самой, на которой Маринеско потопил фашистскую плавказарму «Вильгельм Густлофф» с десятью тысячью человек на борту. А лодку построили на Горьковском заводе «Красный Октябрь».

Прошли ворота, я было сунулся, посмотреть мемориал военной техники, который оказался на месте, но отец перехватил меня, сказав, что посмотрим на обратном пути. Опаздывать нельзя. Потом поплутали по зданию, пока нашли нужный кабинет. Но пришли вовремя. Постучав, первым зашел отец, я с мамой за ним.

В кабинете присутствовало двое мужчин. Один, представился хозяином кабинетом и старшим юрисконсультом юридического отдела Обкома КПСС Правдиным Андреем Николаевичем, второй Сергеем Николаевичем, фамилии его я не разобрал, но понял, что он и есть представитель Всесоюзного агентства по авторским правам. И не знаю почему, но он мне сразу не понравился. Бывает так, что с первого взгляда человек не нравится, хотя и выглядит прекрасно и общается культурно. Но не лежит к нему душа и всё.

Андрей Николаевич попросил отца представить документы: паспорта родителей, их и мое свидетельство о рождении. После чего быстро начал вбивать данные из них в уже вставленные в печатную машинку листы бумаги с уже набранным текстом.

Сергей Николаевич в это время внимательно просматривал листы с партитурой и текстом песен. Положив на стол последний лист, он произнёс, обращаясь к моим родителям, абсолютно игнорируя меня:

– И вы хотите сказать, что эти песни и музыку к ним написал ваш сын?

– Да, а что вас удивляет? – ответил отец несколько резковато.

Я почему‑то подумал, что этот представитель ВААП и бате не понравился.

– Про музыку не могу сказать, не специалист, но тексты песен по своему смыслу соответствуют жизненному восприятию взрослого человека, а не подростка, поэтому у меня и возник данный вопрос, – каким‑то наставительным тоном произнёс Сергей Николаевич.

Отец несколько смутился, мама молчит, тогда в разговор влез я.

– Если прослушать Анданте До мажор и Аллегро До мажор для клавира, тоже не поверишь, что эту музыку написал пятилетний Моцарт, – произнёс я, причём откуда у меня в голове всплыли названия первых произведений Моцарта я объяснить сам себе не смог.

– Вы сравниваете себя с Моцартом, молодой человек? – с ироничной усмешкой спросил меня этот лощёный представитель ВААП.

– Отнюдь. Моцарт – это гений, который рождается не каждый век. А то, что я написал восемь песен за полтора месяца после перенесенной клинической смерти то, видимо, что‑то с моими мозгами произошло. Две песни из этих восьми мне приснились «Белые розы» и «Три лилии». А остальные как‑то сами в голове складывались вместе с музыкой. Сейчас ещё пара песен вертится в уме…

– Постой! Ты хочешь сказать, что эти песни написал за полтора месяца, после того, как перенос клиническую смерть? – уточнил у меня очень удивленный Сергей Николаевич, растеряв свою чопорность.

– Так и было. После клинической смерти Михаил очень сильно изменился. Повзрослел, песни начал писать, роман пишет о подвиге наших танкистов при обороне Ленинграда. Привычки многие изменились, откуда‑то готовить очень хорошо научился. Можно сказать, стал другим человеком. Если это сначала пугало, то теперь мы с мужем очень довольны этими изменениями у сына, – лекторским тоном произнесла мамуля, глядя на Сергея Николаевича, как на ученика, который не выучил урок.

Правдин, перестав печатать, внимательно слушавший наш разговор, не выдержал и спросил:

– Михаил, а какие песни ещё, как сказал, у тебя в голове крутятся?

– Для дедушки песню хочу написать. Он во время войны был танкистом и во время Курской битвы ногу потерял. Его танк тогда в пятый раз подбили. До этого он четыре раза горел. Из первого экипажа только он и механик‑водитель к Курской битве живы остались. А после Прохоровки один дед, – я замолчал, сглотнув ком в горле.

Вспомнил, как плакал, не скрывая слез, когда гроб с дедом опускали в могилу. Я для него был «внук номер один». Трудно перечислить всё то, чему он меня не научил, когда я был маленьким. А главное, именно благодаря его воспитанию, я выбрал стезю военного, а потом милиционера. Сейчас он живой, и мне, действительно, захотелось сделать этим летом ему подарок в виде песни.

– А что за песня? – задал второй вопрос Андрей Николаевич.

– Рабочее название «Т‑34». Она пока ещё полностью не сложилась…

– А спеть можешь то, что готово? – перебил меня вопросом заинтересовавшийся Сергей Николаевич.

– Давайте, попробую. Только за вокал сразу приношу извинения, – после этого замолчал, вспоминания песню. Сосредоточился и начал:

А поле боя держится на танках,

Взревут моторы, и сверкнет броня.

По грязи, по оврагам полустанков,

Прорвут любую линию огня.

Я начал отбивать ритм пальцами по столешнице.

На‑на‑най, на‑на‑най, на‑на‑на‑на‑на‑на‑най,

На‑на‑най, на‑на‑най, на‑на‑на‑на‑на‑на‑най.

Добавил, так сказать басов в голос и продолжил:

И дрогнет враг от танковой атаки,

Рубеж непроходимый будет наш.

По сотне грамм из запыленной фляги

За танк родной поднимет экипаж.

И за Урал седой, творца победы

Танкисты не забудут помянуть.

Пускай без нас скучают лазареты,

Приказ получен, завтра снова в путь.

– Как‑то так. Хотел про Горький слова вставить. Дед здесь свой танк получал, но потом воевал на челябинских. Их он хвалил, а наши горьковские ругал, хотя он четыре месяца в конструкторском бюро завода «Красное Сормово» прослужил, когда на заводе танковую линию создавали. Не знаю, но слова «за Урал седой, творца победы» как‑то удачно в куплет легли.

– А ты это откуда знаешь? – спросил отец, удивленно смотря на меня.

– Дед рассказывал. А ты чего не знаешь?

– Про то, что танк отец получал в Горьком, знаю. Он на нём к Лёле приезжал. Про то, что горел четыре раза в подбитых танках и про механика‑водителя тоже знаю. А вот про работу в КБ на «Красном Сормове» первый раз слышу.

– Потом, папуль, расскажу, – перебил я отца. – Вот, пока то, что сочинил. Ещё сложилась часть следующего куплета.

Я вновь запел:

А танк, он не за звезды на мундире,

Под Прохоровкой ранен был в бою.

Спасибо тебе, Т‑34,

За боевую молодость мою.

– Сильно, Михаил, – тихо произнёс Сергей Николаевич, когда я закончил петь, при этом его глаза подозрительно заблестели. – У меня отец погиб под Прохоровкой. Он тоже был танкистом. Давайте, оформлять документы.

Минут через двадцать я с родителями вышли из кабинета и с облегчением выдохнули все вместе. По словам Сергея Николаевича за двадцать пять лет его работы в ВААП он впервые столкнулся с несовершеннолетним автором песен и музыки к ним, поэтому и потребовалась юридическая помощь. Если кратко, то до шестнадцати лет мои авторские права будут оформлять родители, как и распоряжаться счетом, куда будут перечислять деньги, если мои песни начнут исполнять на радио, телевидении или концертах.

Вечером, родители вернулись на работу, мы отметили это дело праздничным ужином, который я приготовил, и небольшим концертом. Я под гитару исполнил для бати и мамули те песни, которые они ещё не слышали. Полностью спел и «Т‑34». Отец на это в шутку сказал, что дед одним ведром меда не отделается в этом году. Дедушка каждый год выделял со своей пасеки на меня ведро меда, которое родители распродавали между знакомыми, а на вырученные деньги покупали мне школьную форму.

Первое школьное утро после весенних каникул 31 марта началось для меня с триумфального шествия по школе. Я не знаю, каким образом за время каникул среди учащихся нашей школы успела распространиться информация о том, что я написал классные песни, которые исполняет вокально‑инструментальный ансамбль Дворца пионеров, но даже учащиеся начальной школы тыкали в меня пальцем. А за спиной я слышал «Катя‑Катерина», «Три лилии», «Белые розы», «песни отпад», «класс», и более экспрессивные характеристики моих песен.

Допрос, которые мне устроили одноклассники до начала первого урока, собрал в коридоре толпу народа. Всем было интересно, как я умудрился написать такие песни. Вот она известность, о которой я не просил. Надо же было такому случиться, что совпала экскурсия моего класса и прослушивание новых песен, которое одноклассники почти в полном составе услышали.

Они из Дворца пионеров уехали без меня, так как я остался на дальнейшую репетицию. Потом в течение всех каникул я каждый день считай, с утра до вечера пропадал во дворце, и со своими одноклассниками не общался, даже с Козаком и Вороном. Ребят из дома и соседних тоже практически никого не видел.

Просто мне было интересно быть во дворце и общаться с ребятами из ансамбля и девчонками. Они в основной своей массе были постарше на два‑три года моих одноклассников, и с ними у меня был общий интерес. Вот и пропадал во Дворце пионеров, а дома писал роман про Колобанова, и по несколько песен в тетрадь записывал.

После окончания уроков еле отбился от одноклассников, которые хотели знать всё, как в киножурнале «Хочу, всё знать», пришел домой решил, что пришло время съездить на приемный пункт. Узнать, как дела у Кошелева с Сомодовым и вернуть им их ценности. Сначала думал, съездить пустым, но подумал, что это будет подозрительным, если вдруг опера продолжают разрабатывать сотрудников магазина.

Для отвода глаз собрал пачку макулатуры. Два килограмма оставалось от Самаева, добавил немного из оставшихся после переезда газет. Взвесил безменом, получилось четыре килограмма. Сойдет. Потом поднялся на крышу к пусковой, достал из‑за ящика с песком свертки, сложил их в сумку. Через полчаса я уже подходил к приемному пункту. Чего‑то подозрительного не увидел. А когда передо мной предстала знакомая картина работающего Сомодова и очередь любителей «макулатурных» книг, то в душе успокоился. Но вперед не пошёл, а встал в очередь. Как говориться, береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет.

Подошла моя очередь, Сомодов с улыбкой принял у меня макулатуру и, дав шутливого подзатыльника, отправил в подвал. Спускаясь, я совсем расслабился. Значит, у мужиков всё хорошо. Обошлось в этот раз. В подвале я, поздоровавшись, передал свертки Кошелеву, который трамбовал небольшую стопку макулатуры, укладывая её в общую кучу. Вместе с ним зашли в их подсобку.

– Миха, расскажи, откуда ты знаешь капитана Теплова? – задал мне вопрос Николаевич, вставив розетку электрического чайника в розетку.

Пришлось ему рассказать о том, как попал под облаву у монастыря, и о своём знакомстве с капитаном Тепловым, стажером Левским и товарищем майором, фамилии которого я так и не узнал.

Закончив рассказ, спросил:

– А у вас как всё прошло, Андрей Николаевич?

– У нас тьфу‑тьфу, всё нормально. Небольшие излишки во время снятия остатков выявили, но всего на два рубля с копейками. Это по деньгам и талонам. А вот у Ларисы – это наша директриса дела не очень. Её опера взяли на продаже двадцати одного абонемента по три рубля за штуку. Статья светит. Менты назначили ревизию за три последних года, чтобы выявить, откуда взялись излишки. Лара – женщина кремень, ушла пока в отказ. А дальше Профессор поможет. Есть у него и милиции связи на высоком уровне. Так что или на поруки Лару возьмут, или штрафом в триста рублей отделается.

– Андрей Николаевич, а кто такой Профессор? Я от Теплова слышал два прозвища Профессор и Рыба. Понял, что они с толкучкой у монастыря связаны, но это мои предположения, – я вопросительно посмотрел на Кошелева.

Мне действительно было интересно узнать об этих криминальных товарищах. В своей прошлой жизни я о них ничего не слышал. На толкучке у монастыря никогда не был.

– Профессор, Миха, это человек, через которого можно достать любую книгу. Толкучка у монастыря тоже под ним ходит, но это мелочёвка, основной доход он имеет с раритетных, антикварных книг. Я боюсь, даже представить, какие там деньги крутятся. Слышал, что кто‑то купил у Профессора книгу «Избранное» Пастернака по цене «Москвича». Сборник был издан в 1948 году, но тираж уничтожили. Сохранилось лишь несколько экземпляров, которые теперь по частным коллекциям распределены. Вопрос, откуда у Профессора появился этот экземпляр? – теперь уже бывший кардиохирург вопросительно посмотрел на меня.

– Не знаю, – честно ответил я.

– У Профессора есть его правая рука Рыба, у которого брат авторитетный вор, и сам Рыба сидел. Теперь понятно, как у Профессора появилась раритетная и коллекционная книга?

– Они чего квартиры коллекционеров обносят? – спросил я, а в голове мелькнули кадры из фильма «Двойной капкан», где Фотограф не только обносит, но и убивает.

По спине вдоль позвоночника вновь мурашки пробежали, когда подумал о своей добыче в виде книг, которые мне отдал вор‑рецидивист.

– Не исключаю этого, Миха. В общем, Михаил, мы с Сергеичем посовещались и решили. Парень ты хороший. Не надо тебе в эту спекуляцию с абонементами лезть. Можешь себе всю жизнь поломать. Ты хотел на гитару и фотоаппарат накопить. Не знаю, сколько скопил, вот это от нас за помощь, – с этими словами Кошелев достал из внутреннего кармана несколько двадцатипятирублевых купюр и положил их на стол.

Я ошарашенно посмотрел на Николаевича.

– Здесь триста рублей. Я их уже давно приготовил. Спасибо, что так выручил всех нас. Иначе мы бы все влетели по крупному, особенно Лара. Это тебе не двадцать абонементов на шестьдесят рублей.

– Андрей Николаевич, не надо мне этих денег. Я же не за них вам помогал, – перебил я Кошелева.

– Так, Михаил, деньги берешь, без каких‑либо возражений. Это первое. Второе, ни в каких больше авантюрах по продаже абонементов с талонами ты больше не участвуешь. Поверь, никакие деньги не стоят сломанной судьбы. И третье, – Николаевич сделал паузу, после чего с улыбкой продолжил:

– От Гериного виски ни я, ни Сергеич отказываться не собираемся. Так что всегда будем рады тебя видеть. По рукам⁈ – Кошелев протянул мне свою руку.

– По рукам, Андрей Николаевич, – я с удовольствием пожал его руку, подумав про себя, что остановиться вовремя на скользкой дорожке будет правильным решением.

Всех денег не заработаешь, а при хреновом раскладе все дальнейшие, жизненные планы можно спустить в унитаз.