Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– А новый отдел?

– Положение пока разрабатывается, – уклонился Бобков от прямого ответа. – Но у тебя есть возможность принять участие в определении его полномочий. Ты согласен на перевод?

– Пока не уверен, Филипп Денисович, – честно сказал я. – Это слишком… неожиданно.

– Да, меня самого с утра огорошили, – признался он. – Учти, решение уже принято… и отменять его не будут. Поэтому… ты когда последний раз был в отпуске?

Вопрос был неожиданным, но ответ на него я знал хорошо.

– В августе брал дни после свадьбы, но они выпали на переход к вам. Всё, а предыдущий отпуск был летом прошлого года.

– Да, давненько, – Бобков покивал, как китайский болванчик. – Вот что, Виктор. Пиши рапорт на отпуск. С завтрашнего числа и до конца недели. Думаю, тебе этого времени хватит, чтобы определиться. Как думаешь?

Я думал примерно так же. К тому же у меня уже появилась идея, как использовать этот отпуск к всеобщему благу. Я даже не стал упоминать, что до конца года мне нужно соорудить три громоздких отчета – по своей следственной группе, по той группе, которую я формально всё ещё возглавлял в московском управлении, и свой личный. Да, до Нового года оставалось две недели, но я почему-то был уверен, что даже если я не успею – мне простят. Или же эти отчеты у меня никто и не потребует.

Сейчас же мне кровь из носу надо было позвонить, а для этого нужен был телефон – но не любой. Я не мог звонить из своего кабинета на Лубянке, не мог звонить из дома и не мог пользоваться переговорными пунктами на почте – вернее, мог, но там точно было много лишних ушей.

И после работы я решительно направился к метро, чтобы добраться до Курского вокзала, а оттуда – до района Перово.

* * *

Марк Морозов, кажется, даже немного посвежел, да и запах в его квартире был совсем другим, не таким неприятным. Но вид у него всё равно был грустным, а в глазах застыла, казалось, вся скорбь еврейского народа.

– Добрый вечер, Марк Аронович, – поздоровался я. – Пустите?

Он внимательно посмотрел на меня и отступил в сторону.

– Проходите… простите, запамятовал ваше имя-отчество…

– Виктор, просто Виктор, – я улыбнулся.

– Да, точно! Вы же называли, – сказал он виновато. – Проходите, Виктор. Лучше на кухню.

– На кухню – так на кухню.

Ещё в прихожей я заметил переклеенные обои и частично новую мебель – хорошая вешалка, какая-то подставка под обувь. И сама обувь была уже не слишком старомодной и поношенной. Ну а на кухне Морозов с супругой явно расстарались – сделали ремонт, тоже поменяли обои и линолеум, повесили полочки, заменили мебель – не всю, но теперь она была хотя бы не слишком разномастной. Даже колченогие табуретки куда-то делись – вместо них стояли вполне цивильные стулья.

– Смотрю, вы ремонт затеяли, Марк Аронович, – я огляделся вокруг и добавил восхищения во взгляд и голос. – Как дела?

– Почти хорошо, – со вздохом сказал он. – На работе всё странным образом наладилось, меня сделали начальником группы… приходится трудиться больше, ответственность опять же… но и зарплата заметно выросла – смогли прихожую и кухню обновить. Но Антонину Петровну неделю назад забрали в больницу… и прогнозы врачей…

Он непритворно всхлипнул. Я не узнал имя, но, кажется, Антониной Петровной была его теща.

– Понимаю, Марк Аронович, – сказал я. – Сколько ей лет?

– Восемьдесят три исполнилось…

– Солидный возраст, – сочувственно произнес я. – Дай бог, все хорошо будет… Можно помолиться, свечку поставить, если по православному обычаю.

Он посмотрел на меня с легким недоверием.

– А разве такое одобряется?

– Не одобряется, – вздохнул я. – Но и не наказывается. Возможно, это и не помогает. Но, возможно, помогает. Наука однозначного ответа не дает.

Сам я мысленно скрестил пальцы. Если Морозов в поисках бога отправится в синагогу, он пропадет. Не потому, что вернется на путь диссидентства, а потому, что встанет на путь гражданина Израиля – и будет думать не о точности расчетов двигателей к советским вертолетам, а о перспективах репатриации. Может, зря я затеял этот разговор? Но будущее покажет.

– Это я знаю, – он снова погрустнел. – А вы по делу или так, проверить?

– Так, по делу проверить, – ещё раз улыбнулся я. – Впрочем, проверять вас мне абсолютно незачем, да и задачи у меня другие. Считайте, что по делу, которое к обстоятельствам нашего знакомства отношения не имеет. Могу я от вас позвонить по межгороду в Киев? Деньги на оплату я оставлю.

Уж не знаю, что он подумал, но после некоторого колебания Морозов кивнул.

– Конечно, – сказал он. – И денег…

– Надо, – перебил я. – Вам совершенно незачем нести эти расходы. Спасибо, Марк Аронович.

Я вышел в прихожую, где у них стоял телефон – древний аппарат, который требовал срочной замены. Но я справился, дозвонился до соответствующей службы и заказал разговор с Киевом. А потом вернулся обратно.

– Расскажите, как живете, – попросил я. – Я и в самом деле не хочу и не обязан вас проверять, но мне любопытно, вынесли ли вы что-то из нашего с вами общения.

Он задумался – и кивнул.

– Знаете, Виктор, вынес. Вы тогда у меня про диссертацию спросили, я потом сходил в институт, взял, почитал… там был задел на докторскую, хороший такой задел. Но – не сложилось.

– Можно же вернуться к теме, наверное? – осторожно предположил я.

– Очень сложно, – он говорил уверенно. – Кибернетика ушла вперед, появились новые данные, которые опровергают то, что было в моей работе. То есть те исследования нужно начинать с самого начала, договариваться о машинном времени, считать, отбраковывать, докладывать, писать статьи… Не знаю, решусь ли я на это. К тому же вы знаете, какое сейчас отношение к математикам еврейской национальности…

– Простите, Марк Аронович, но вы, кажется, запамятовали, о чем мы с вами говорили, – жестко сказал я. – Это отношение очень разное. В советских институтах и академиях работает огромное число математиков, как вы выразились, еврейской национальности. Пожалуй, их доля больше, чем доля евреев среди народов страны. Но это не повод относиться к ним как-то особенно. А вот если математик еврейской национальности вдруг желает покинуть СССР и сделать своей родиной Израиль – отношение к нему будет самое плохое. Не только потому, что он фактически нас предает. А потому, что мы бесплатно подготовили доктора наук для другой страны, которая относится к Советскому Союзу враждебно. В наших вузах учится огромное число студентов из стран Африки, Азии и Латинской Америки – и за каждого их страна платит СССР. А за обучение студентов для Израиля мы не получаем ничего. Вам не кажется это немного несправедливым?

Я чуть улыбнулся.

– Впрочем, не отвечайте… просто вспомните, как вы сами говорили про репатриацию – то есть возвращение на родину, – словно СССР не был местом, где вы родились, – и возмущались, что вас не хотят ставить начальником вычислительного центра.

Морозов хмуро кивнул.

– Да, помню… Но я думал о тех ваших словах.

– И это очень хорошо, – сказал я. – Хорошо, что вы начали думать, как во время работы над проблемами исчислений высказываний, а не полагаться на чьё-то мнение. Я не призываю вас совсем не слушать других людей, но относитесь к их словам критически – у них есть свои интересы, а потому они иногда готовы манипулировать собеседниками. У меня, кстати, тоже есть свои интересы…

В это время раздался двойной звонок, и я поднялся.

– Марк Аронович, посидите пока здесь. Ничего секретного, но мне будет неудобно вести разговор при вас.

Он молча кивнул.

Трубку взял сам Чепак.

– Привет, Виктор, чем обязан? – кажется, он уже поужинал и находился в хорошем расположении духа.

– Здравствуйте, Трофим Павлович. Да есть одно дело, с которым вы можете помочь… Мне нужно поговорить с Владимиром Ефимовичем. Готов приехать завтра, утренним поездом или самолетом, ещё не решил.

Некоторое время Чепак молчал – то ли соображал, что это за Владимир Ефимович, то ли ошарашенный моей внезапной просьбой.

– Вот как… Виктор, организовать такое назавтра…

– Я знаю, Трофим Павлович.

– Знает он, – проворчал Чепак. – И ты уверен, что этот твой Владимир Ефимович только и ждет, когда я прибегу к нему скажу, что ему нужно срочно, прямо кровь из носу встретить с малознакомым человеком из Москвы?

Я промолчал. Чепак был со всех сторон прав – у Семичастного могут быть свои планы, но я не видел другой возможности вырваться в Киев и переговорить с ним. Брать официальную командировку нельзя – появятся вопросы; наверное, Чепак мог бы снова что-то придумать для прикрытия, но явно не за один день. Поэтому приходилось действовать вот так, фактически наобум.

– Трофим Павлович, всё понимаю, – сказал я. – Давайте поступим так. Я приеду в Киев завтра утром и позвоню вам. Если получится – значит, получится. Не получится… может, получится послезавтра, я найду, где переночевать. Развлекать меня не надо, займусь чем-нибудь. Киев посмотрю наконец, да и приятель там живет.

И снова пауза.

– Ну, добро, – ответил Чепак. – Но запомни – я ничего не обещал.

Я запомнил.

[1] Валютный отдел – 16-й отдел ВГУ. Направление 10-го отдела полностью звучало так – «иностранцы, прибывающие в СССР по линии учреждений науки и культуры, на учебу в вузы; агентурная разработка лиц, устанавливающих преступные связи с иностранцами и становящихся на путь антисоветской деятельности».

Глава 12
«Утренний чай всегда горяч»

– Ну, Виктор, рассказывай, что за срочность.

Чепак не смотрел на меня, он был занят нехитрым завтраком – каша, пара бутербродов с «докторской» колбасой, яичница-глазунья на отдельной тарелке и пара соленых огурчиков; передо мной стоял похожий набор блюд. Всё это как-то шустро приготовила супруга моего бывшего начальника, с которой мы были немного знакомы ещё по Сумам. Но службу мужа она понимала, а потому оставила нас, тактично прикрыв ведущую на кухню дверь.

Я поковырял ложкой в рисовой каше, отправил немного в рот, прожевал и поднял голову.

– Всё просто, Трофим Павлович, – сказал я тихо. – Под меня копают и копают очень сильно. А я хочу понять, кто может этим заниматься в центральном аппарате, особо не скрываясь. К своему непосредственному начальству обращаться не хочу, потому что не уверен, что оно, это начальство, не участвует в копке. Вы, извините, вряд ли в курсе, что и как происходит у нас на Лубянке.

Я сделал паузу и посмотрел на Чепака – как он примет прямое сомнение в своей компетентности. Но он даже ухом не повел.

– Да, тут я тебе не помощник, – согласился он. – Про сумские дела могу поговорить, про украинские… уже с оговорками. А то, что у вас в Москве творится… не уверен, что хочу это знать. Но я так мыслю, что ты мог бы обратиться прямо к Андропову. Это лишь догадки, но могу предположить, что он следит за твоей судьбой, и она ему небезразлична. Поэтому он может и прикрикнуть на тех, кто такое затеял. Думаю, ты и сам это понимаешь.

Я кивнул.

– Понимаю, конечно, Трофим Павлович. Но и бегать с каждым чихом к председателю Комитета… это не дело. К тому же и у меня – всего лишь догадки и предположения. Да ещё один товарищ сказал, что было такое в пятидесятых и начале шестидесятых, когда убирали неугодных. Остальное я и сам додумал. Раньше, наверное, попроще было, обвинили в антисоветской деятельности да отправили дальний плац мести. А потом нужно было изворотливость проявлять, делать так, чтобы человек сам захотел уйти, да ещё и благодарил, когда ему рапорт на увольнение без волчьего билета подписали.

– У нас тут так не играли, Виктор, – усмехнулся Чепак. – Вызывали и давали два варианта на выбор – либо по статье под трибунал, либо… в Сумы.

Его голос чуть дрогнул. А я подумал, что я был прав – полковник Чепак в далеком уже 1954 году оказался в Сумском управлении вовсе не по своей доброй воле, а по воле тех, кто и давал ему тот самый выбор, который вовсе не выбор.

– Я догадывался, что вы в Сумах не просто так оказались, Трофим Павлович, – сказал я.

– Догадывался он, – проворчал Чепак. – Мог бы и просто спросить…

Мы оба знали, что спросить-то я мог, но ответа – во всяком случае, честного ответа – не получил бы. Сначала я должен был помочь полковнику Чепаку стать генералом и перебраться в Киев, найти убийцу того лесника, а сам Чепак должен был убедиться, что засилье националистов в Украинской ССР – не просто мои слова, а реальность, в которой ему приходится жить и работать. Но я не стал указывать на это бывшему начальнику, потому что зачем ворошить прошлое?

– И ты надеешься, что Семичастный тебе выдаст весь расклад – кто, кого, каким способом? – снова усмехнулся Чепак.

– Не исключено, – я пожал плечами. – По-хорошему ещё бы и его предшественника поспрашивать.

– Шелепина? – уточнил Чепак.

– Его, – подтвердил я. – Только вряд ли меня к нему допустят, и я не уверен, что он захочет со мной разговаривать. А вот если Владимир Ефимович посодействует…

– Да, вряд ли, – сказал он. – Но на это не рассчитывай. И к Ивану Александровичу не подбирайся, это тебе мой хороший совет. Даже не думай в этом направлении, иначе нынешнее копание, как ты его называешь, тебе детской забавой покажется.

Иван Александрович – это явно Серов, первый председатель Комитета государственной безопасности, близкий друг Хрущева, а до этого – не менее близкий соратник Сталина и Берии. С Серовым связывают массовую реабилитацию середины пятидесятых, несколько реформ Комитета – это дело потом продолжили и Шелепин с Семичастным. В 1958-м Серова кинули на ГРУ, для укрепления, а потом списали на него провал с Пеньковским, понизили в званиях, лишили звания Героя Советского Союза и даже исключили из партии. Подобно Молотову и Маленкову Серов тоже добивался восстановления в КПСС, разумеется, безуспешно, так что умер он в 1990 году беспартийным. Я всё это помнил по литературному детективу 2010-х с якобы чудесно найденными рукописями Серова – где-то в гараже, за штукатуркой. Эти рукописи даже частично опубликовали, а потом был громкий суд насчет их подлинности.

В общем, я был согласен с Чепаком – соваться к Серову не стоит. Это не 80-летний безобидный старичок Молотов с обломанными зубами, это человек, за которым тянется слишком длинный шлейф тайн, которые предпочли замылить и спустя полвека, в другой стране. Я был уверен, что публикации вроде бы дневников Серова – не слишком умелая подделка, которая должна была поддержать некие нарративы, необходимые кому-то, кто мог почти всё. Например, найти в старом гараже нужные документы, а потом опубликовать их в обход научных экспертиз. [1]

– Нет, по собственной воле я ни к Шелепину, ни к Серову не пойду, – я улыбнулся. – Мне бы одного Семичастного пережить.

В теории я мог бы попасть на прием к Шелепину – как любой гражданин Советского Союза к любому члену Политбюро, у которых была и другая работа, кроме определения общего курса развития государства. Шелепин например, уже несколько лет – после поражения его группы от Брежнева – возглавлял центральный совет профсоюзов, и у него имелись приемные дни, на которые к нему мог записаться кто угодно. Но, скорее всего, это заняло бы очень много времени, которого, как я чувствовал, у меня просто нет, а кроме того у моего начальства возникли бы вопросы – что за дела у меня с профсоюзами, которые я не мог решить внутри профессиональной организации Комитета. У нас была такая, Орехов в ней состоял с первых дней работы в госбезопасности, и я уже год платил положенные взносы – не очень большие, но всё же. В общем, это был не тот вариант, который я мог бы рассматриваться серьезно. И даже просто завалиться вечером домой к Шелепину было сложно – наверняка имеется охрана, которая бдит и доносит о необычных визитерах, куда следует, то есть опять же в Комитет, у которого возникнут вопросы уже ко мне. Поэтому нет, к нему я не пойду, хотя конец пятидесятых – как раз время Шелепина, и разгонял все эти Четвертые, Пятые и Шестые управления именно он.

Да и Семичастный, помнится, не советовал идти к Шелепину, который перегорел…

– Переживешь, чего его не пережить, – буркнул Чепак. – Говорил я с ним вчера… днем он вряд ли вырвется, сам понимаешь, какая у него должность и какой статус.

– Понимаю.

– А вечером всё возможно. В общем, ты позвони мне около шести, сюда, я уже вернусь со службы. И скажу, получится или нет.

* * *

Я не успел предупредить Саву о своем приезде, поэтому мне пришлось покататься по Киеву на такси. В общежитии его уже не было, несмотря на относительно раннее утро, но девушка Лена, с которой мы были немного знакомы ещё по Сумам, рассказала, что у «Смерички» сегодня вечером концерт, а потому всех музыкантов вызвали на репетицию. Лена даже знала, где эта репетиция проходит, так что у меня появился адрес какого-то дома культуры на окраине города, где Дутковский с подчиненными и готовились радовать публику новыми хитами. Правда, располагалось это место уже за Днепром, в одном из новых районов столицы советской Украины, ехать пришлось почти час, за который я пытался понять, нужно ли мне играть во все эти игры – или же стоит просто покориться воле неведомых недругов и спокойно уйти из Конторы на вольные хлеба.

Думал я об этом не в первый раз, но снова пришел к выводу, что надо немного побарахтаться – и чтобы этим недругам жизнь малиной не казалась, и чтобы сохранить остатки самоуважения. В конце концов, на серьезные акции они явно переходить не собирались, а с той мелочью, которой они мне пока что досаждали, я справлялся. Не сказать, что справлялся легко, но в первом приближении все проблемы были решены, и им необходимо было изобретать что-то ещё, а это тоже требует определенного напряжения сил и затрат времени на продумывание и организацию. Я невесело улыбнулся, когда подумал, что, возможно, я и сам уже проникся духом игры, которой живет Комитет – и мне будет тяжело вне её. Впрочем, я всегда могу играть и в других местах, но без крупных ставок, а по мелочи.

Дом культуры был типичным советским заведением начала шестидесятых – Киев вообще почти весь состоял из такого рода архитектуры, как и другие города на западе страны, по которым катком прокатилась Великая Отечественная. Лишь в центре имелось тяжелое наследие сталинизма в виде ампира Крещатика, а окраины города чуть ли не целиком строились уже при Хрущеве и Брежневе. Здесь даже были несколько башен Вулыха, памятных мне по окрестностям московской станции метро «Речной вокзал» – наверное, они тоже были предназначены для номенклатуры. Но в основном тут всё было застроено пяти– и девятиэтажками самого скромного пошиба. И с домом культуры никто особо не выделывался – вот вам, дорогие киевляне, дом, вот культура, кушайте, не обляпайтесь

Ну и в соответствии с духом времени – никакой охраны на входе, никаких паспортов, ничего. Буквально – заходи любая сволочь, бери, что хочешь. Двери некоторых комнат были открыты, но там пока что было пустовато, только в одной сидела группа пенсионерок и что-то делала с проволокой и разноцветными листами бумаги – я очень надеялся, что это не венки для кладбищ. А «Смеричку» я нашел по звукам – ансамбль занял сцену большого зала с неудобными деревянными креслами и доводил до совершенства какую-то тоскливую песню на украинском языке. Саву я увидел сразу – он стоял чуть в стороне с тяжелой на вид бас-гитарой и был полностью сосредоточен на своей партии. Впрочем, и остальные музыканты выглядели очень ответственно и даже одухотворенно, словно пели не какую-то чушь про орла и Карпаты, а придумывали бессмертную «Smoke on the Water», увидев некий пожар на Днепре. [2]

Дутковский стоял за синтезатором чуть сзади и тоже пел в свой микрофон. Был он невысоким и слегка полноватым, в толстых роговых очках, и, наверное, именно поэтому не лез на первый план – за него это делали целых два солиста и сразу три девушки на подпевках. Остальные музыканты тоже старались не заслонять солистов, и получался эдакий вокальный коллектив с музыкальным сопровождением.

Ждать в зале я не стал, вышел обратно в холл, нашел проход вглубь здания и добрался до двери за кулисы. Там звуки музыки были слышны очень слабо, так что я нашел стул и сел так, чтобы мимо меня музыканты – и Сава тоже – точно не прошли. А потом я увидел несколько гитар – пара электро с разными деками, одна басовая и штуки три обычных, акустических. Удержаться было невозможно, так что я позаимствовал одну акустику и начал что-то наигрывать, окончательно заглушив для себя звуки, которые издавала на сцене «Смеричка».

Гитара была хорошей – не фабричной, а типа той, которую я купил самой первой. Мягкие струны, выверенное расстояние до ладов. Она была приятной, очень приятной. Поначалу я просто бездумно играл обычный рок-н-ролл, просто привыкая к грифу, потом изобразил несколько песен, а дальше… дальше я задумался, чем я хочу порадовать Саву – и, через него, Дутковского. В голову, правда, ничего толкового не приходило, там роились мысли по моей собственной ситуации, которые с песнями никак не гармонировали.

– Що ви собі дозволяєте? Покладіть інструмент на місце!

Украинский язык «мой» Орехов учил в школе, а не так давно я спел на нем половину песни во время конкурса самодеятельности, который проводился между управления КГБ Украинской ССР. В предыдущей жизни я, пожалуй, «читал со словарем» по-украински – то есть мог разобрать недлинные фразы, а на слух воспринимал эту мову очень и очень плохо. За длинные тексты я и вовсе не брался, предпочитая использовать помощь интернет-сервисов. В Сумах же я пользовался памятью Орехова, но это был не быстрый процесс, мне приходилось переключаться, да и практики у меня не было, как и особой нужды. Я видел только печатные материалы на украинском, например, в местной городской газете, где публиковались официальные сообщения органов власти – а они всегда дублировались на русском. В общем, общий смысл сказанного я уловил, но всё равно не удержался.

– Что? – переспросил я и поднял голову.

Передо мной стоял сам Дутковский – явно раздраженный, с искривленным ртом и превратившимися в щелки глазами за стеклами очков.

– Москаль? – как-то брезгливо сказал он. – Тоді лиши це собі, ти осквернив цю гітару своїми брудними руками.

Я уже почти переключился, но всё равно не до конца понял, что он сказал. Мой собственный словарный запас украинского языка был совсем небольшим, и там точно не было слова «брудний». Правда, Орехов его знал – «грязный». Но пока я это выяснял, Дутковский успел уйти достаточно далеко, а его свита разобрала те гитары, что стояли на стойках, и догоняла своего лидера. Акустика так и осталась у меня.

Первым моим побуждением было окликнуть этого записного украинца, достать корочку и поинтересоваться, почему это у меня «грязные руки». Но тут рядом со мной оказался Сава, который продолжил урок украинского языка.

– Хай живе, Вить, – сказал он.

Я недоуменно посмотрел на одноклассника «своего» Орехова. Я точно знал, что у Савы были «четверки» по украинскому языку и по украинской литературе – но только потому, что его мать была близко знакома с учительницей. Сам он на украинском в быту не разговаривал, предпочитая стандартный суржик, на котором говорили, кажется, все Сумы; я встречал его и в Харькове, и в Киеве, и в Ромнах. Этот суржик был тем же русским – только с добавлением фрикативного «гэ» и непременных «шо» и «тю». И здоровался раньше Сава стандартными приветами, а не какими-то там «хай живе».

– Хай, – сказал я. – Хай, Сава. Это что сейчас было?

* * *

С Савой мы не виделись с той самой моей поездки в Киев к Чепаку, что была в августе, но периодически созванивались. По телефону он общался нормально, почти как обычно – разве что «шокал» почаще, чем раньше, но я это пропускал мимо ушей. А тут его приветствие прямо резануло мне слух – наверное, я ещё не отошел от недолгого общения с Дутковским. На вышиванку я решил внимания не обращать – вдруг в «Смеричке» это что-то вроде униформы?

– Шо именно? – переспросил Сава.

– Вот это твоё «шо» и твоё же «хай живе», – терпеливо объяснил я. – И слова твоего Дутковского про то, что у москалей грязные руки, после которых ему гитару в руки брать противно.

Сава чуть отвел глаза в сторону, но собрался, правда, вздохнул предварительно – и очень тяжело.

– Ну я же тебе рассказывал – у него с западенцами дела серьезные, – сказал он почти нормальным тоном. – Вот и держит марку.

Пришла моя очередь тяжело вздыхать.

– Сава, я могу побыть немного и грязным москалем, с меня не убудет, тем более гитара вполне неплохая, заберу в свою коллекцию, – сказал я. – Но ты же знаешь, где я работаю? – он грустно кивнул. – А это значит, что прямо сейчас я должен задержать твоего Лёвку и предъявить ему обвинения за попытку пропаганды национальной вражды. В Уголовном кодексе РСФСР это статья 74-я, до трех лет тюрьмы, на Украине наверняка что-то похожее имеется с таким же наказанием, но точно не помню номер статьи.

Конечно, всё было не так просто. Чтобы подвести Дутковского под статью о разжигании, я должен был не просто задержать его и доставить в ближайшее отделение милиции, но и представить неопровержимые доказательства правонарушения. И я очень сомневался, что этот товарищ будет упорствовать и кричать на весь Киев бандеровские лозунги – скорее всего, он тут же вспомнит великий и могучий, а заодно будет очень достоверно удивляться, как его посмели оклеветать. Диктофона у меня не было, его реплику я не зафиксировал, свидетелями были только музыканты этой самой «Смерички», которые, разумеется, пойдут в отказ… В общем, подтянуть «национальную» статью будет как минимум непросто – если вообще возможно. Но Саве этого знать было не обязательно.

– Но ты же этого не сделаешь? – его голос чуть дрогнул.

Я улыбнулся и покачал головой.

– Не сделаю, потому что я в Киеве по другим делам и не собираюсь залезать на территорию своих украинских коллег, – сказал я. – Но если твой Левко продолжит вести себя подобным образом, однажды он очень хорошо нарвется, прямо качественно. И сядет. В твоих интересах намекнуть ему, что западенские дела должны оставаться на западенщине, иначе в один отнюдь не прекрасный день вы все будет искать себе работу в ансамбле у Ротару.

Сава вздохнул.

– Да понимаю… но как я ему это скажу? Потом, как поработаем хоть немного вместе. А ты тут просто так, повидаться?

– Да, – я снова улыбнулся. – Давно не пересекались, только по телефону, а надо чаще встречаться. Да и оказия получилась удачная.

Вообще-то у меня была мысль подкинуть Саве ещё пару песенок, которые помогут в его музыкальной карьере. Одной из них был незабвенный хит нулевых на космическую тематику – «Гагарин, я вас любила», – но после выходки Дутковского я решил не сливать эту песню на украинскую эстраду, а отдать её «Оловянным солдатикам», если мы с ними пересечемся. Те всё равно пока свои песни нигде не литовали, а я слабо верил, что цензура пропустит это признание в любви, обращенное к первому в мире космонавту.

– Понятно, – кивнул Сава. – У нас репетиция закончилась, теперь концерт, но он в шесть вечера. Я думал в общежитие вернуться, с Ленкой посидеть, но могу и с тобой прогуляться, если хочешь.

– Нет, Сав, не надо таких жертв, – сказал я. – Езжай к Ленке, я найду, чем заняться. Повидались – и ладно. Ты, главное, не слишком увлекайся идеями этого своего Дутковского… это у него шуры-муры с западенцами, а ты из Сум, они тебя никогда за своего не признают. На, забери эту гитару, мне её тоже трогать противно после Дутковского.

* * *

– Дутковский? – переспросил Чепак. – Да, помню, ты спрашивал про него.

День у меня выдался расслабленный. После расставания с Савой я взял такси, доехал до Крещатика, нашел там музыкальный магазин и купил для своей новой гитары чехол. Ну а потом просто гулял по зимнему Киеву, периодически заходя в разные магазины и кафе, чтобы погреть себя и своё приобретение. В шесть позвонил Чепаку – и услышал от него лишь короткое «приезжай».

Правда, и после приезда он не сразу перешел к делу. С помощью супруги организовал ужин, расспросил про то, чем я занимался. Пришлось есть и рассказывать – и про москалей с грязными руками, и про брезгливое выражение лица этого самого Дутковского.

– Вы ничего не узнали? – уточнил я.

– Нет, – он мотнул головой. – Даже не начинал. После того разговора аккуратно поинтересовался у знакомых, что да как – и понял, что туда лучше не лезть. А ещё порадовался, что ту папку тебе отдал. Плохо всё тут, Виктор.

– Владимир Ефимович говорил, что Киев – не советский город, – вдруг признался я.

Чепак помолчал немного.

– Я бы не стал на его месте так откровенничать, тем более с тобой, – он усмехнулся. – Но сейчас я с ним согласен… советское тут есть, но оно всё… чужеродное. Впрочем, это к делу не относится. Ладно, ты поел? А то нас ждет Конча-Заспа.

– Это он или она? – я отложил ложку и выразил готовность встречаться, с кем скажут.

– Оно, – Чепак хохотнул. – Но сам увидишь.

[1] Честно говоря, глубоко в историю с архивом Серова не погружался, но даже на поверхностный взгляд она выглядит немного странно.

[2] Если что – речь о песне «Горянка». Текст там такой (перевод, на мой взгляд, не требуется, ибо это натуральный суржик):

Бери мене, сивий орле, на широкі крила,

Занеси мене у гори, де сумує мила.

Де срібляться рідні звори і зоріють ранки,

Занеси мене у гори, в гори до горянки

Віднеси мене в Карпати, василькові плаї,

Там, де вітер Верховині коси розплітає.

Віднеси, бо серцем чую, для її чекання

Милій пісню подарую, пісню про кохання.

Для справки – «Smoke on the Water» была написана в 1971-м, издана на альбоме в 1972-м, а отдельным синглом вышла в 1973-м.